На то и сказка (рецензия на: О.С. Октябрьская. Формирование и развитие жанровой системы в русской детской прозе 1920–50-х годов. Монография. — М.: МАКС Пресс, 2016)

Знамя, 2017, №8

Дети не думают, когда, в какой исторической обстановке и почему именно такими создавались адресованные им книжки. Повзрослев, они могут с большой пользой для себя об этом узнать.

Содержание рецензируемой монографии шире ее названия. Во-первых, не обойдены произведения, не в меньшей, а то и в большей степени ориентированные на взрослых, как «Кюхля» Ю. Тынянова, пьесы-сказки Е. Шварца или некоторые рассказы и повести П. Бажова (в обширную библиографию попал и тот материал, который в книге не анализируется, например «Молодая гвардия» А. Фадеева и «Богомолье» И. Шмелева); во-вторых, «проза» здесь включает и драматургию, даже стихотворные пьески молодого Маршака; в-третьих, автор постоянно делает экскурсы в детскую литературу второй половины ХХ века; в-четвертых, исследование не ограничивается рассмотрением собственно жанровых аспектов произведений.

Предмет изучения не идеализируется: «история детской литературы 1920–1950-х динамична, конфликтна, в ней проявилось и новаторство, и новый, советский, нормативизм», — но все-таки видно, что, вопреки беспрецедентному давлению (так, до 1933 года, до специального постановления ЦК «Об издательстве детской литературы», на основании которого преследовались фольклорные сказки за волшебную фантастику и отсутствие надлежащей идейности), создано было много замечательного. Даже в самое догматическое время «Витя Малеев в школе и дома» (1951) по крайней мере не стал для Н. Носова, будущего создателя Незнайки, абсолютным провалом: «в паре “Костя — Витя” отсутствует негативный персонаж, как и в целом в повести. Такая расстановка сил делает повесть Носова бесконфликтной, что соответствует идеологемам эпохи. Однако оба героя вполне жизненные и типичные персонажи». У П. Бажова, наоборот, очень немногие наделены даром бескорыстия и открытости, а финалы в отличие от народных сказок, необязательно благополучны и порок не всегда наказан, но только добрый и щедрый «может выдержать все испытания, искушения и получить награду из рук повелителей природы (“Синюшкин колодец”, “Малахитовая шкатулка”, “Про Великого Полоза”, “Серебряное копытце”, “Голубая змейка” и т. д.)». У Е. Шварца добро неизменно побеждает зло и «чудесными становятся вечные человеческие ценности — любовь, верность, неравнодушие, искренность». Но на то и сказка. «Шварц своими произведениями как бы включается в полемику как с идеологией государства, так и с концепцией социалистического искусства. Если советская действительность воспринимается как сказочно-прекрасная, то у Шварца реальность нарушает сказочную традицию и корректирует волшебство. Законы справедливости и добра естественны и действенны лишь в сказке» (там же). В «Старике Хоттабыче» Л. Лагина (1938), пусть и переработанном в 1950-е годы ради усиления «положительности» советских пионеров и разоблачения западного капитализма, все-таки усматривается пародия на роман воспитания. А ранее «счастливый и оптимистичный» конец «Золотого ключика, или Приключений Буратино» был «весьма относителен, его время во второй половине 1930-х годов, с точки зрения А.Н. Толстого, еще не пришло. В реальном мире справедливости нет: папа Карло беден, куклы находятся в полной зависимости от самодура Карабаса Барабаса». Наверняка и это воспринималось тогда как критика капитализма, но О. Октябрьская, не склонная, подобно многим нынешним литераторам, только пинать «красного графа» за приспособленчество, солидаризируется с Л. Колесовой, высказавшей идею о «прямой связи Страны Дураков с Советским Союзом 1930-х годов», хотя раньше она «ассоциировалась с картинами дореволюционной России». И в «Волшебнике Изумрудного города» А. Волкова (1939, вторая редакция — 1962) определенный «подтекст обрел мотив “светозащитных” очков, которые Гудвин велит носить всем своим подданным, и огромных изумрудов на башнях замка Гудвина (аналог кремлевских рубиновых звезд). Все должны видеть мир в одном цвете, верить в то, что их окружают не фальшивые, а подлинные изумруды, другими словами — обманываться во имя собственного блага». Не такой уж безобидной оказалась «большая литература для маленьких», как ее назвал С. Маршак на Первом съезде советских писателей в 1934 году.

В книге немало очень дельных наблюдений и размышлений, например о том, что трагизма в детской литературе, конечно, нет, но напряженного драматизма хватает, или об особой значимости семейных ценностей после Великой Отечественной войны, во время которой актуализировалась тема сиротства (даже капризная юная королева в пьесе-сказке Маршака «Двенадцать месяцев» 1943 года — тип ребенка, искалеченного сиротством и неправильным воспитанием), или о том, что в повестях 1940-х годов о детях-героях и становлении молодых героев есть элементы жанра жития, или о трех знаковых разновидностях жанра литературной прозаической сказки, представленных «сказкой искусства, явленной в творчестве Ю. Олеши, А. Толстого и Н. Носова, сказкой воспитания, которая ярко реализовалась в произведениях В. Губарева («Королевство кривых зеркал». — С.К.), Л. Лагина и А. Волкова, и сказовым вариантом, представленным наиболее ярко для читателя-ребенка в творчестве П. Бажова». Впрочем, последнее соотносится, может быть, терминологически излишне категорично, и с совершенно взрослой литературой: «Специфика повествования, особая география (Уральские заводы и прииски), своеобразная образная система (“соседство” реальных и мифологизированных персонажей), особо расставленные акценты, сопряжение реального с волшебным и восприятие этого героями как должного и естественного позволяет отнести сказы Бажова к произведениям магического реализма наряду с романами С. Клычкова» (там же).

Интересны и наблюдения над отдельными текстами или их группами. Разумеется, про любовь пишут в основном не для детей. И все-таки многие писатели «осторожно вводят легкую любовную тему в свои произведения даже в 1920–1930-е годы. (Гайдар, Кассиль, Макаренко, Белых, Пантелеев и др.). Но были авторы, которые посвятили свои произведения исследованию биографии чувства героев в процессе становления их характеров». Называются имена Л. Будогоской («Повесть о рыжей девочке», 1929), Р. Фраермана («Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви», 1939), В. Осеевой («Динка прощается с детством») и их продолжателей во второй половине ХХ века — С. Иванова, А. Лиханова, В. Тендрякова («Весенние перевертыши», 1973). Точно сказано, что стиль поведения весьма положительного гайдаровского Тимура «скорее авторитарный, чем демократический, и напоминает действия взрослых — выявить неполадки, устранить их, установить, кому нужна помощь, и обеспечить ее». Только еще бы отметить занудливый дидактический тон в большой цитате из письма высокоположительного отца-полковника к Жене. Нельзя не согласиться с тем, что «Житков необычайно укрупняет человека, делает его центром вселенной, заставляет его повелевать окружающим миром, в том числе и стихией. Такая концепция человека была характерна для литературы 1920–1930-х годов вообще». Действительно, придуманной шестидесятниками «теории винтика» не было (хотя практика такая была), культ личности вождя стал вершиной культа советского человека, но именно советского, не вызывавшего сомнений в таком его статусе.

Хотя в повести В. Катаева «Белеет парус одинокий» (1936) главных героев двое, рассказ о них моноцентричен, так как оба мальчика (между прочим, совершенно неравные по социальному положению) проживают сходные этапы становления характера и «связаны общим кругом интересов, проходят через похожие испытания, на них оказывают серьезное влияние матрос Родион Жуков, подпольщик Терентий, то есть в качестве «менторов-воспитателей» обоих героев выступают одни и те же персонажи» (с. 58). Основатель детского юмористического рассказа Н. Носов вместе с Ю. Сотником сделал «положительным героем творческую личность, изобретателя-“затейника”, фантазера, но при этом озорника и проказника, которого не жаловала существующая детская литература, начиная со “Степки-Растрепки” и заканчивая литературой 1930-х годов». В частности, он разделил понятия «фантазия» и «вранье». У В. Драгунского Дениска Кораблев «из лучших побуждений делает “компот” из жигулевского пива и коллекционного черного “Муската” урожая 1954 года (“Рыцари”), красит Аленку масляной краской и делает из нее “индейку” (“Сверху вниз, наискосок”), обрезает отцу сигареты (“Одна капля убивает лошадь”) и т.д.». Напрашивается сравнение с шукшинским взрослым ребенком-«чудиком», раскрасившим цветочками коляску ребенка в гостях у брата и его сварливой жены.

Произведения В. Бианки о животных при сказочном антураже «коррелируют с научными объяснениями и гуманистическими мотивировками. Сюжет восходит к мифам северных народов о происхождении того или иного животного или явления, но содержат прочную природоведческую основу» (с. 110). Воображение писателя стимулируется вопросами о том, чем дышит цыпленок в яйце, как живут рыбы в замерзшей реке, «зачем нужен корове особый маникюр и т. д.» (там же). Выделен жанровый синтез у такого серьезного писателя, как М. Пришвин. В его творчестве сопрягаются «жанровые формы рассказа-наблюдения, рассказа-открытия, рассказа-исследования, философского и психологического рассказа. Синтез жанров наблюдается и в произведении “Кладовая солнца”, органично соединившего (так.— С.К.) в себе элементы сказки, притчи и солярного мифа».

К подобному синтезу тяготеет детская литература второй половины ХХ века. Другие ее отличия — укрупнение личности ребенка, часто странного, противостоящего нормативному и предсказуемому миру; общество в этой литературе — «не столько социально значимая единица, сколько небольшая группа людей, среди которых герою удобно и хорошо или, наоборот, неуютно и дискомфортно»; показывается прежде всего внутренний мир ребенка, теперь не общество, а человек способен самореализоваться; школьная повесть насыщена гуманистической и вечной философской проблематикой.

Монография полезна не только историку литературы, но и теоретику, хотя терминология используется не слишком интенсивно за некоторыми исключениями, как, например, в характеристике повести А. Гайдара «Школа»: «Изображение различных социальных слоев и возрастных групп отмечено психологизмом. Сюжетное время динамично, ритм повествования неровный». Язык монографии не претендует на изысканность, встречаются стилистические ошибки. Есть и фактические. Говорится про «повести Ал. Алтаевой», между тем как Ал. Алтаев — мужской псевдоним М. Ямщиковой. Еще недавно широко известный литературовед и публицист национально-патриотического направления В. Кожинов трижды перекрещен в В. Кожевникова (с. 54, 234). Такую фамилию носил официозный (пролетарствующий) советский беллетрист. Упомянуты типы «Гека и Сида» (с. 170). Откуда этот Гек — из Марка Твена или из А. Гайдара? Сид-то определенно американец, благовоспитанный противовес Тому Сойеру. На с. 136 сказано про «метафоры и сравнения» Ю. Олеши, но непосредственно после этого приводятся лишь три сравнения.

Однако все поставленные автором задачи в книге успешно решены.

Рецензия на: А. М. Лобин. Авторские концепции российской истории в русской литературе XXI века. Ульяновск: Ульяновский государственный технический университет, 2015. 311 с.

Вопросы литературы, 2017, №1

В книге, казалось бы, парадоксально объединены произведения об историческом прошлом и фантастическом будущем. Но и те и другие порождены современностью, кризисным настоящим. Материал показывает, что «прошлое рассматривается как позитивный процесс только в том случае, если автор удовлетворен современным ему состоянием общества и государства» (с. 17), а у преобладающих неудовлетворенных антиутопия востребована гораздо больше, чем утопия. В обоих случаях задействована энергичная фантазия. Так, в предсмертной серии романов о дохристианской Руси известного лиризмом своих повествований о войне и современности Б. Васильева Рюрик «не умер, а был убит одним из мстителей весьма изощренным образом — разорван надвое между двумя деревьями. Его сын Игорь (также коварный, но слабовольный, а кроме того — наркоман и гомосексуалист) <…> отравил в ходе борьбы за власть воспитавшего его князя Олега, а также убил его друга Сигурда, но в финале <…> был казнен тем же способом внуком Сигурда Мстишей» (с. 29). Описание этого мира весьма субъективно и изобилует анахронизмами, здесь ведущую роль в государстве играет не религия или «дух» народа, а воля правителей, что созвучно романам первых историков-романтиков. Еще в серии «История рода Олексиных» (1980-1990-е годы) Б. Васильев, избрав жанр семейного романа, в духе пересмотра советской историографии показал на примере одной семьи (прототип — собственная) жизнь России от пушкинских времен до середины XX века, прежде всего зарождение русской интеллигенции, ее героическую, возвышенную и трагическую судьбу.

Рассмотрен неоднозначный, но яркий роман Алексея Иванова «Сердце Пармы, или Чердынь — княгиня гор» (Парма не итальянская, это характерный в прошлом ландшафт северного Урала), уподобленный критиком Г. Чудиновой произведениям латиноамериканского магического реализма. В нем нет идеализации язычества, популярной в современной беллетристике. Мифологизированному образу Пармы противостоит вполне реальный, отнюдь не мистический образ Московского государства при Иване III. В истории у А. Иванова есть элемент неопределенности, допускается возможность альтернативы.

Петербуржец Д. Гранин уже названием романа «Вечера с Петром Великим (Сообщения и свидетельства господина М.)» определил свое отношение к его герою. И все же для автора «цели, в конечном итоге, не оправдывают средства. Гений и злодейство, по версии Д. Гранина, вполне совместимы, но и ответственность гения за свои поступки несоизмеримо выше» (с. 95). Концепция гения как «вспышки Природы» близка к гумилевской теории пассионарности, определяемой космическим излучением.

Глава «Будущее России в антиутопиях XXI века» посвящена дилогии Вл. Сорокина «День опричника» и «Сахарный Кремль», романам А. Волоса «Маскавская Мекка» и В. Пелевина «S. N. U. F. F.». Автор книги во всяком случае не спорит с выводами А. Немзера о том, что человек у Сорокина гадок, труслив, подл по природе, что извращение для него — норма, и А. Трефиловой о том, что опричнина сейчас жива, а также М. Абашевой — о пародийном воплощении идей неоевразийства, «особого пути» России, соборности, актуальных в научной и околонаучной полемике. По собственному мнению А. Лобина, феномен тоталитаризма отображен Сорокиным скорее с эстетических, чем с идеологических позиций. Его гиперболизм проявляется помимо прочего в том, что художественное время анализируемых произведений «перегружено событиями так же, как пространство переполнено предметами и пейзажами» (с. 122).

Далее сказано про фантастическую насыщенность событиями и скорость их протекания в романе А. Волоса, где «действие начинается утром в четверг, а заканчивается в пятницу днем, и за эти сутки с небольшим произошла не только неудачная революция в Маскаве, но и строительство Мавзолея для памятника Виталину в Голопольске» (с. 158). Маскав и Гумкрай с центром в Голопольске — воплощение двух непрезентабельных путей, эволюционного в, казалось бы, неожиданном направлении и консервационного, частей распавшейся страны. «Варианты возможного будущего у В. Сорокина, А. Волоса и В. Пелевина выглядят совершенно по-разному: опричная Россия за Великой Стеной, омусульманенный Маскав, реликтово-советский Гумкрай, офшар Биг Биз и Оркланд» (с. 295). Однако все три авторских модели будущего «опираются на глубокое неверие в природу человека в целом и негативную оценку российского менталитета в особенности» (с. 295). Роман А. Волоса подталкивает к заключению о цикличности исторического процесса в России. Концепция антиутопии В. Пелевина основана на представлении об истории вообще «как циклическом прерывном развитии локальных цивилизаций, переживающих стадиальные периоды зарождения, расцвета, упадка и гибели» (с. 199-200). В отличие от современных исторических романистов у этих трех писателей роль отдельной личности в процессе развития общества минимальна, а уникальность и образ жизни социума определяются коллективно создаваемыми мифологемами, виртуальной реальностью культурных кодов, неподконтрольной ее создателям.

В главе «Мифологизация российской истории в современной беллетристике» речь идет уже о многих писателях и произведениях. Более всего выделены исторические детективы Б. Акунина, которые «как бы одновременно принадлежат и «серьезному», и массовому искусству — для одного и того же читателя» (с. 203). В отличие от Л. Юзефовича и других авторов ретро-детективов (например, романы А. Бушкова о похождениях агента охранного отделения Алексея Бестужева — типичные шпионские боевики в исторических декорациях) Акунин не ограничивается «историческим фоном», не просто изображает прошлое, но довольно часто по-своему объясняет его. Либерально настроенный автор не приемлет ни государственное насилие (и вообще отнюдь не идеализирует монархию), ни революционный произвол. Однако главное в каждом его романе — то, что он «предлагает читателю не только детективную загадку, но и какую-либо сенсацию из прошлого» (с. 210). Сенсацию, разумеется, вымышленную. Так, в «Турецком гамбите» получается, что в ходе войны 1877-1878 годов на Балканах «именно благодаря проискам коварного Анвара-эфенди русской армии не удалось победить Турцию быстро и с минимальными потерями» (c. 210). В «Смерти Ахиллеса» и вовсе император тайно принимает решение устранить национального героя генерала Соболева (его прототип — умерший в 39 лет Скобелев), и родной брат Александра III (прототип — великий князь Владимир Александрович) лично нанимает киллера. Каждая версия по предложенным автором правилам «в доказательстве не нуждается» и выражает все ту же его установку «на поиск сенсационных и обязательно преступных истоков «тайн истории»» (с. 217).

Впрочем, творчество Акунина не однообразно, и, например, «Черный город» — скорее уже не детектив, а боевик. Но все-таки в основе серии «Приключения Эраста Фандорина» лежит целостная, непротиворечивая концепция российской истории, хотя воплощавшаяся писателем на разных этапах разными средствами. «Начав с классической конспирологии («Азазель», «Турецкий гамбит», «Смерть Ахиллеса»), где вечные этические проблемы разрешались в ходе специально сконструированных псевдоисторических коллизий (тайные общества, заговоры и пр.), он перешел к анализу тех же этических проблем на конкретно-историческом материале («Статский советник», «Коронация»), а затем — к изображению масштабных общественных движений и социальных конфликтов («Алмазная колесница», «Черный город»)» (с. 234). Везде многочисленны аллюзии с современностью и карьеризм, коррупция, национальная рознь и т. д. выглядят вечными. При этом, отмечает А. Лобин, у Акунина нет неталантливых героев, а главный, сквозной персонаж, «образ эталонного героя, «благородного мужа», ему вполне удался» (с. 237).

Основой фантастики В. Аксенова, В. Войновича, А. Гладилина, К. Булычева, В. Звягинцева был стойкий антикоммунизм. Для В. Рыбакова и других фантастов поколения 1980-х годов литература — средство духовного поиска, и об истории России они пишут с чувством высокой социальной ответственности. «Эта черта выгодно отличает их от третьей, уже вполне коммерческой, генерации исторических фантастов (А. Бессонов, Р. Злотников, С. Лукьяненко, А. Мартьянов, В. Свержин и др.)» (с. 239). В романе В. Рыбакова «На будущий год в Москве» Россия начала 2000-х годов изображается распавшейся на десятки карликовых государств, культурно полностью подчинившихся Западу (а не Востоку, как у А. Волоса). Но он же в соавторстве с И. Алимовым под общим псевдонимом Хольм ван Зайчик опубликовал «глобальную» этическую утопию «Плохих людей нет (Евразийская симфония)» из семи романов об идеальном государстве Ордусь, где мирно и счастливо сосуществует множество культур и цивилизаций, наций и конфессий.

Распространились фантастические боевики с антуражем Великой Отечественной войны. К романам о наших современниках, оказавшихся в прошлом, на войне или в ситуации накануне ее, в частности пытающихся предупредить Сталина о гитлеровском нападении (определилась и тенденция реабилитации Сталина и Берии), уже «можно отнести десятки произведений: начиная от эпопеи В. Звягинцева «Одиссей покидает Итаку» и заканчивая сериалами А. Рыбакова, В. Конторовича, В. Конюшевского и др.» (с. 274). Исследователь вынужден специально оговорить, что А. Шевцов в романе «Мы из будущего», выросшем из сценария одноименного кинофильма, «решительно отказывается от избитого сюжета с «предупреждением Сталина»» (с. 285). Примечательно и то, что героями он избрал откровенных подонков. Вообще, «попаданцы» в будущее обычно на войне себя берегут.

А. Лобин признает, что большинство привлеченных им произведений — невысокого художественного качества, но выявленные им тенденции в современной литературе чрезвычайно любопытны.

К сожалению, в книге немало повторений. Есть неточности. Это у А. Н. Толстого («Иван Грозный», 1943) опричнина представлена «в очень мрачных тонах» (с. 103)? Наоборот. Вторую серию кинофильма С. Эйзенштейна «Иван Грозный» официально осудили за то, что войско опричников он изобразил шайкой дегенератов, а не просто «недостаточно прогрессивным» (с. 101). П. Крусанов стал Курсановым (с. 120) и т. д. Впрочем, это уже мелочи.

Рецензия на: В. А. Гавриков. Циклизация и контекстность в поэзии Владимира Высоцкого. Брянск: Брянский центр научно-технической информации, 2016. 108 с.

Вопросы литературы, 2017, №6

Высоцкого называют бардом, но изучают почти исключительно как поэта, по печатным изданиям. Один из самых молодых российских докторов филологических наук, не вдаваясь в сферы искусствоведения, все-таки предпринял попытку «через призму Высоцкого-поэта увидеть и Высоцкого-исполнителя» (с. 4). Задуманы две книжки. В вышедшей первой рассматривается своеобразие циклизации у Высоцкого. Каждый его концерт — «это специфически концептуализированное единство, где есть микроциклы и особенная драматургия, которая зависит, в том числе, и от реакции зала — непосредственной рецепции» (с. 5). С этим связаны проблемы вариативности звучащих текстов и канонического варианта. Во второй книжке автор обещает рассмотреть вопросы, относящиеся к собственно звуковой сущности песен Высоцкого: неустойчивости пунктуации, омофонии, аллитерациям и ассонансам, к речевым приемам, актуализирующим ролевого героя, к строфике, ритмо- и рифмообразованию в песенном творчестве, — и все это в свете проблем текстологии.

В песенной поэзии последних десятилетий литературовед по разным критериям, продиктованным, впрочем, самим материалом, выделяет, оговаривая спорность своей классификации, «три магистральных течения: авторская песня (50-70-е годы XX века), рок-поэзия (70-80-е годы XX века), «песенный постмодерн» (90-е XX века — 10-е XXI века)» (с. 7). Далее речь идет преимущественно о двух первых течениях и больше всего о главном представителе авторской песни; в третьем констатируются «профанность и симулятивность конструируемых художественных миров», то, что его деятели, с которыми В. Гавриков во всяком случае явно не солидаризируется, к авторской песне и рок-поэзии относятся «как к отошедшим в историю, классическим, но уже мертвым традициям» (c. 7).

Исследователь оспаривает мнение, будто основным способом бытования рок-культуры является альбом. Количественно преобладает, тем более в авторской песне, и особенно у официально не признававшегося Высоцкого, концерт, который к тому же не только аудиален, но и тяготеет к видеовизуализации, театральности. Разграничиваются произведение как инвариант разных исполнений песни и текст как конкретное единичное исполнение. «Не будем же мы называть отдельным произведением каждое исполнение «Песни о друге»? При этом каждый раз, когда Высоцкий пел ее, он создавал новый уникальный музыкально-артикуляционный текст» (с. 18). Разграничены также цикл, сформированный автором или авторизованный (если, например, какая-то песня включается поэтом-певцом в его концерт по просьбе слушателей), и тематическая серия (многочисленные военные, спортивные песни и др.). В качестве циклов рассматриваются не только знаменитые мини-циклы — пары песен, исполняющихся одна за другой, — но и концерты. Любое исполнение произведения «встроено в общую концепцию цикла и обусловлено спецификой концерта: временем, местом, настроением поэта, особенностями публики и т. д.» (с. 89). Бывали, в частности, случаи, когда серьезную, почти трагическую песню Высоцкий вдруг интонационно снижал, «переворачивал» пафосное произведение (тут как раз неточно сказано — «текст»), делал его «смеховым» (с. 92). Можно было бы в этой ситуации говорить о своеобразной автопародии. «Контекстностью» В. Гавриков называет драматургию конкретного концерта, о чем до него никто не писал. Как правило, Высоцкий предварял концерт (даже вопреки собственному обещанию обойтись без «лекции») подробным вступлением с четкой структурой. Он «неизменно начинает с жанровой преамбулы, затем рассказывает о Театре на Таганке, лишь потом переходит к кино, а в завершение касается авторской песни и своей творческой «кухни»», то есть очевидны «приоритеты: главное — театр, потом — кино, потом — авторская песня в целом, а уж о себе — в самом конце» (с. 51). Бывали и прозаические комментарии к отдельным песням. Но в композиции концерта «иногда в качестве жанрообразующей выступает первая песня: нередко поэт «врывался» на концерт и с порога <…> пел какую-нибудь бодрую, «разогревающую» песню. Часто это была композиция «От границы мы землю вертели назад…»» (с. 44-45). Вообще в начале исполнялись серьезные песни, в конце — шуточные, середина варьировалась.

Разговор о вариативности песенной поэзии и проблеме инварианта в ней начат издалека — главой «Нелинейный текст в литературе и фольклоре», где речь идет о возможности весьма разных и неожиданных сюжетов и судеб героев в одних и тех же произведениях, даже о том, что пионером «»компьютерной» нелинейной литературы считается американец Майкл Джойс, который в 1987 году создал первый виртуальный, кибернетический роман, который можно было читать только на компьютере» (с. 63). Вариативность песен Высоцкого (у них и названий может быть два и более) — все-таки нечто иное, это следует из самой же книжки.

Нельзя не возразить против причисления венка сонетов к циклам (с. 17): это единое произведение. Фильм «Сказ о том, как царь Петр арапа женил» переименован по-пушкински — в «Арапа Петра Великого» (с. 46). Но в полезности предпринятой работы сомнений нет.