Обман — не всегда надувательство (рецензия на: Б.Ф. Егоров. Обман в русской культуре. — СПб.: Росток, 2012)

Знамя, 2013, №3

Крупнейший историк русской литературы и культуры, друг и биограф Ю.М. Лотмана выпустил книгу не об обмане, а об обманах, разновидностям которых несть числа и которые далеко не всегда служат злу. Это чтение не для зануд-моралистов, вбивших себе в не очень полную голову, будто любая правда всегда хороша, а любой обман всегда плох. Как быть, например, с военной хитростью?

Еще народник Н.К. Михайловский разграничивал правду-истину и правду-справедливость. Языковеды отделили ложь и вранье от неправды. Последняя может отличать лишь содержание речи, а ложь и вранье бывают и действием, в отличие от неправды они обязательно имеют адресата и цель, обязательно воплощаются в словах; а главное, “ложь — серьезное искажение истины, вранье — более мелкое и мягкое; ложь может предполагать планирование, вранье чаще всего — устная импровизация; к тому же оно может быть просто развлечением” (или, добавим, потребностью натуры, как у Хлестакова). Вранье — чисто русское слово. В некоторых языках есть приблизительные аналоги лжи и вранья; в ближайшем украинском — нет. Серьезность этой темы понимал Достоевский, написавший очерк «Нечто о вранье» (1873). Классик отмечал, что «у нас могут лгать совершенно даром самые почтенные люди и с самыми почтенными целями», например, из гостеприимства или чтобы доставить удовольствие слушателю (хотя часто самому себе).

Ложь, по Б.Ф. Егорову, является частью обмана, связанной с его деятельной стороной. Он может основываться и на умолчании, которое не принадлежит лжи. Краткого определения обмана не получается; впрочем, предлагаемое автором, в сущности, больше, чем только определение (это и пояснения, уточнения): «акция ложных слов или дел (или акция умолчания о важных для данного случая фактах), в результате чего объекту обмана или наносится вред в виде материального ущерба, душевной травмы и т. п., или, наоборот, оказывается благотворное воздействие на его психику и ментальность. Таким образом, имеет место сложный спектр последствий обмана, от самых негативных до самых положительных; в каждом конкретном случае результат и нравственный фон определяются индивидуально; возможны и смешанные варианты результатов и нравственных оценок». Среди обманов со знаком плюс раньше всего выделены «ложь во спасение» и «культурное лицемерие» (слова Гете: «Немец лжет, как только он становится вежливым»). Вообще же, с тем или другим «знаком» либо с обоими, выстраивается такая (предварительная!) классификация обманов: Афера. Блеф. Вероломство. Демагогия. Измена, предательство. Иллюзия (обман других или самообман). Клевета, навет, оговор. Коварство. Лесть, подхалимство. Лицемерие. Лукавство, хитрость. Мистификация (обманное создание легенды или текста, часто с мифическим автором). Мошенничество. Подделка (создание фальшивого предмета). Подлог. Притворство. Розыгрыш. Симуляция. Ханжество.

Но интереснее в книге не определения и классификации, а многочисленные факты из разных областей жизни и искусства. Б.Ф. Егоров в принципе признает, что исторически тут и там сфера обмана убывает. Рассказов об обманах в Новом Завете несравненно меньше, чем в Ветхом, персидская поэма рубежа Х–ХI веков «Шахнаме» Фирдоуси перенасыщена обманами, с их помощью совершаются убийства соперников в борьбе за власть, а герои русских былин, уже испытавших влияние христианства, побеждают в честных битвах, хотя плутовство еще не осуждается ни в былине о купце Садко, заключающем заведомо выигрышное для него пари, ни в бытовых сказках, ни в позднесредневековой «Повести о Фроле Скобееве». Однако в басне Крылова «Сочинитель и Разбойник», не популяризовавшейся в советское время, так как она была направлена против писателей Великой французской революции, Разбойнику отдается предпочтение перед Сочинителем, поскольку он сеет зло лишь при жизни, а книги влияют и после смерти автора. Пушкин добродушно относился к мелким обманным акциям в шутливых поэмах, но некоторую положительность образа Пугачева в «Капитанской дочке» с его самозванством не связывал. В литературе вплоть до Короленко и Чехова линия на осуждение обмана усиливается. Параллельно заметно растет честность русского купечества.

Но советское время принесло много лжи и лицемерия. Автор вспоминает, что на вступительных экзаменах в вуз больше всех списывали абитуриенты, поступавшие на юридический факультет, и ссылается на рассказ польского владельца автоколонны: его дальнобойщики на границах западных стран не платят никаких взяток, и совсем не то на границах с Россией, Белоруссией, Украиной, так как наши таможенники, подобно юристам, не прочь поживиться. А средства массовой информации в отношении показухи недалеко ушли от советских времен. Когда наконец великую автотрассу Москва — Владивосток завершили участком Чита — Хабаровск, СМИ продемонстрировали, как по нему в своей желтой машине ехал в полном одиночестве В.В. Путин. Потом выяснилось, что весь этот участок перекрыли, а «Интернет показал всем реальность: вслед за Путиным ехал большой кортеж, машин в двадцать: милицейское сопровождение, несколько “Скорых помощей”, несколько автобусов и грузовиков, два желтеньких автомобиля, точно, как у Путина, и один из них передвигался не на своих колесах, а покоился на большой платформе». В конце книги автор с горечью констатирует, что «все-таки Россия продолжает оставаться одной из самых “обманных стран”». Зато именно в ней такая книга и написана.

Литературовед и культуролог вместе с тем понимает, что художественная литература, искусство — это в известном смысле сладкая ложь. Он цитирует Пушкина, К. Чапека, «Охранную грамоту» Пастернака («По-русски врать значит скорее нести лишнее, чем обманывать. В таком смысле и врет искусство») и спокойно признает: «Пушкин, Чапек, Пастернак серьезно рассуждают об обмане искусства». Но, конечно, художественную условность с обманом как таковым не отождествляет и при высокой оценке духовной и культурной роли христианства не приемлет отрицания искусства в печатных выступлениях некоторых высокопоставленных священников, считающих, что на нем изначально лежит Каинова печать, что душевность в искусстве подавляет духовность, ибо оно связано с воображением, а воображение — со страстью. Бесстрастия в рецензируемой книге, конечно, нет. Исследователь хорошо знает: обман и в творчестве разнообразен, и там тоже он бывает со знаками «плюс» и «минус». В главе «Мистификации и подделки» рассматриваются как общеизвестные случаи литературных мистификаций («Поэмы Оссиана», «Гузла» Мериме, образы Козьмы Пруткова, Черубины де Габриак), так и гораздо менее известные, например, случай Я.Е. Харона и Ю.Н. Вейнерта, которых в середине 1930-х годов отправили «в сибирские лагеря (сочиняли стихи в лагере на трассе будущего БАМа, под ядовитым названием “Свободное”). А они все-таки мечтали о свободе и в абсолютно несвободных условиях создали образ французского дворянина XVI века <…> Гийома дю Вентре. Они сочинили за него на русском языке несколько десятков сонетов о любви, гневе, вине (напитке, а не морали), о Родине. И сколько там реального ХХ века:

В дни пыток и костров, в глухие годы,
Мой гневный стих был совестью народа,
Был петушиным криком на заре…».

Назван как будто первый плагиатор в России — не писатель, а профессор М.П. Розберг. Его речь в одесском Ришельевском лицее (1832) была лишь сокращенным переводом фрагмента речи Шеллинга (1807). На основе этого плагиата Розберг защитил докторскую диссертацию. Ему не раз указывали, что в его труде нет ничего нового, но на прямое присвоение им чужого указал только Г.Г. Шпет в 1922 году. Б.Ф. Егоров рассказывает о девочке, признанной было вундеркиндом за работу «Чехов и Украина», которую она списала из книги довольно известного профессора. Бывают и антиплагиаты. Эльдар Рязанов, веселый человек, не раз выдавал свои стихи за чужие. Но такое не всегда достойно выглядит. Тартуский эстетик «Л.Н. Столович рассказал в своих воспоминаниях о довоенном кружке при ленинградском Дворце пионеров, где подростков учили писать стихи. Товарищ по кружку О.Н. Шестинский, в будущем — питерский поэт и даже администратор в Союзе писателей, возвращаясь в компании домой, цитировал якобы своего друга (а на самом деле, всем было ясно, свои стихи) и восхищался: правда, здорово?» Насчет «здорового», можно добавить, был уже не просто обман, а самообман, которому подвержено, увы, едва ли не большинство стихотворцев.

В главе «Игра и обман», продолжая, по сути, рассуждать об условности искусства, Б.Ф. Егоров и поддерживает, и поправляет мыслителей, уделявших особенное внимание игре. Вот Кант считал, что поэты не лжецы, разве только в хвалебных стихах. Но он, «например, излагает желание Папы помочь Петрарке жениться на Лауре и ответ Петрарки: поэт боится, что при браке его стихи потеряют страстность и изящество. Разве это не обман? Поэт больше занят изображением страсти, чем реальной судьбой своих чувств, которые он якобы описывает в стихах». Точно так же М.Л. Гаспаров характеризовал стихи Катулла, которого в эпоху романтизма наивно сочли самым непосредственным поэтом-психологом из античных авторов.

От Канта нить тянется в ХХ век — к Йохану Хейзинге, Герману Гессе. Все трое «никак не связывают игру с обманом, они лишь противопоставляют эти понятия. По Хейзинге, ложь корыстна, а игра самоцельна (ой, как бы не так! и ложь бывает бескорыстной — см. хотя бы образ Хлестакова в “Ревизоре” Гоголя, — и игра хищной, нацеленной на выманивание денег). Между тем игру можно трактовать как один из видов обмана и, наоборот, обман — как один из видов игры. Почти в любой несерьезности как в своеобразном отходе от прочных фундаментов бытия (а игра — чуть ли не главная такая несерьезность) могут содержаться элементы обмана <…>». В том числе «обмана» поэтического. «Не потому ли Пушкин так любил игру в карты, что он видел там никак не жульнические уловки, а настоящую художественность (непредсказуемость, творческие черты, эмоциональную взволнованность)?» Вот тут уж никак просто «плюс» или «минус» не поставишь.

Есть в книге и примеры обманного озорства в печати. Вот один из них. «В декабре 1981 г. страна пышно отмечала 75-летие генерального секретаря компартии Л.И. Брежнева. И ленинградский журнал “Аврора” якобы наивно и невинно поместил в своем декабрьском номере именно на 75-й странице небольшой рассказ Виктора Голявкина “Юбилейная речь”, который начинался так: “Трудно представить, что этот чудесный писатель жив. Кажется, будто он умер. Ведь он написал столько книг! Любой человек, написав столько книг, давно лежал бы в могиле. Но этот — поистине нечеловек! Он живет и не думает умирать, к всеобщему удивлению…” Возник великий скандал, руководство журнала потеряло работу». В книге много говорится про советскую и несоветскую идеологию. Так, приводится неожиданный, казалось бы, парадоксальный факт из эпохи позднего сталинизма. «В одной эстонской школе старшеклассники, изучая, как полагается, роман А. Фадеева “Молодая гвардия”, вдохновились подробными описаниями подпольной борьбы молодежи с немецко-фашистскими оккупантами и создали антисоветский подпольный кружок!»

При редкостной плотности информации в книге едва ли могли не проскользнуть некоторые ошибочки или неточности. Эпизод с троянским конем содержится не в «Илиаде», а в «Одиссее». Как мог сохраниться «Президиум Съезда народных депутатов СССР» до 1997 года? И почему 1989 год, когда были напечатаны «Злые песни Гийома дю Вентре», — это уже «постсоветское время»? Для «Гузлы» П. Мериме не «сочинил несколько стихотворений» о вурдалаках, он стилизовал южнославянский фольклор в прозе. Двадцать тысяч пленных поляков НКВД расстрелял не в одной Катыни, а в нескольких местах. Монахиня Досифея — «княжня Владимирская», считавшая себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны, — была похоронена действительно в Новоспасском монастыре, но не прямо «в усыпальнице бояр Романовых» (подклете собора). Однако ошибочки или неточности — все-таки не обман.

В восемьдесят шесть лет выпустить столь свежую книгу мог едва ли не один лишь Борис Федорович Егоров.

Рецензия на: Экштут С. А. Закат империи. От порядка к хаосу. М.: Вече, 2012. 304 с. (Тайны Российской империи)

Вестник МГУ, 2013, №4

Книга историка основывается прежде всего на литературном материале, хотя автор понимает, что жизнь и ее отражение далеко не идентичны. Они оказывают друг на друга взаимное воздействие. «На протяжении всего XIX века русская культура знала несколько поколений “лишних людей”, романтизированных великой русской литературой. Но это были литературные герои, у которых, конечно, были свои реальные прототипы, это были собирательные образы, не имевшие широкого распространения в реальной жизни. Разумеется, существовало немало подражателей уже созданным литературным образцам» (с. 14). Сами они могли этого и не замечать. «Вплоть до 1917 года всякий русский интеллигент был в большей или меньшей степени Обломовым в своих воззрениях на мир» (с. 19–20). Ведь обломовщина — это не только лень, но и уход от действительности. В хозяйственной жизни страны неуклонно возрастала роль торговцев и промышленников, чего интеллигент не желал замечать, так как это не вписывалось в его картину мира. В 1860-е годы было хотя бы ясно, чтo осуждать: пережитки крепостного права, взяточничество, произвол1. Но во время промышленного переворота 80–90-х «мир значительно усложнился и не мог однозначно восприниматься в черно-белых тонах» (с. 12).

Тем не менее главного в современном историческом процессе интеллигенция не понимала. Писатели в том числе. Исследовательница-филолог констатирует: «Мотив денег характерен для многих произведений русской литературы, однако трудно найти художественное сочинение, посвященное исключительно денежному вопросу. Из этого следует некоторая неопределенность роли мотива денег в художественном мире»2. Это верно, только «некоторая неопределенность» отличает и концепцию «учебного пособия» Г.И. Романовой, в значительной степени описательного и малограмотного исторически (так, автор дважды называет гоголевского городничего, т. е. начальника полиции уездного города, губернатором3, неимоверно повышая его статус). Историк Экштут ставит проблему гораздо более решительно и четко. Но то, что он не литературовед, чувствуется.

«Всесокрушающую власть денег уже трудно было не заметить ни в 60-х, ни в 70-х годах. Однако люди образованные как-то умудрялись этого не замечать и старались от этого отмахнуться, тем более что динамично развивающийся российский капитализм долгое время ухитрялся обходиться без людей с университетскими дипломами» (с. 13). Тогдашнее образование не давало знаний о современной экономической жизни. Выпускники университетов вовлекались в производство слабо. «Мечтая о социальном и политическом переустройстве общества, они ни бельмеса не смыслили в экономике, не испытывая по этому поводу никаких комплексов» (там же). И потомственный дворянин, и офицер, и чиновник, и профессор, и свободный художник не скрывали своего пренебрежения к денежному мешку. «В их глазах любой толстосум обладал презумпцией виновности и воспринимался как носитель неправды и зла. В этом было принципиальное отличие Российской империи от Западной Европы и Америки, где человек, добившийся материального преуспеяния и жизненного успеха, пользовался колоссальным уважением. Русская интеллигенция была убеждена, что власть золотого тельца, этого идола современной жизни, рано или поздно падет» (с. 19). Развитие капитализма ассоциировалось не с ростом производительных сил, а с мошенничеством, неправедной наживой. Все знали о плутнях периода первоначального капиталистического накопления и не думали о другом — о создании рабочих мест, развитии путей сообщения, оживлении промышленности и торговли, формировании системы специального образования, даже о повышении уровня бытовой культуры. «Наконец, именно развитие капитализма в России вызвало ощутимый рост спроса на произведения литературы и искусства» (с. 22). Но величайший писатель Л.Н. Толстой явил себя ретроградом, отрицавшим даже просвещение. Наоборот, его друг А.А. Фет обнаружил способности крепкого хозяина на земле, опередив на десятилетия свое время.

Между тем Толстой и отражал взгляды национальной интеллигенции, и формировал их. «Вплоть до последних дней жизни Льва Николаевича его почитатели были убеждены в том, что царю необходимо посоветоваться с великим писателем земли русской о том, как надо обустроить Россию <,> и что одна такая беседа была бы способна переломить ход истории» (с. 113). Сравнительно недавно часть интеллигенции подобные надежды возлагала на последнего «учителя жизни» Солженицына.

Толстой с его патриархальными убеждениями не понимал, что новые потребности росли и у крестьян, а в сельской общине работящий платил подати за лентяя. Но своим последним крупным художественным произведением он побуждал общество совсем не к пассивности. «Толстого ошеломила пассионарность Хаджи-Мурата, его “жизненная сила” и способность, с одной стороны, до последнего бороться за свою жизнь, а с другой — ежеминутная готовность этой жизнью пожертвовать. Именно этой “жизненной силы” не имели современники писателя» (с. 60). И все же историк предпочитает общественную позицию Чехова. «Антон Павлович никого не собирался учить, как надо жить. Чехов, в отличие от Толстого, скептически относился к любым химерическим философским построениям по улучшению человека, а верил в науку и научный прогресс», которые «помогут человеку изменить свою жизнь к лучшему» (с. 143–144). С.А. Экштут выделяет повесть «Моя жизнь». Ее герой Мисаил не смог окончить даже гимназию. «Но его система ценностей, логика рассуждений, постоянное стремление жить так, как надо, ставить сложные нравственные проблемы и мучительно искать ответ на них — всё это позволяет считать Мисаила интеллигентом» (с. 156). Действительно, для рубежа XIX–XX вв. «интеллигент» — категория не столько социальная, сколько мировоззренческая. Мисаил попробовал себя в самых разных общественных ипостасях и везде видел неблагополучие в жизни. Провинциальные интеллигенты (в другом, социальном смысле) почти все брали взятки. Рабочие не стыдились просить на чай и униженно благодарили за гривенник. «Мошенничали и купцы, продававшие нам олифу, и подрядчики, и ребята, и сами заказчики», — рассказывает Мисаил. «Одни наживали тысячи, другие довольствовались 30–40 копейками» (с. 161, 162). Мужики не шли на сенокос за деньги, а шли за водку, хотя за предлагавшуюся сумму можно было купить водки во много раз больше.

Вне реальности живут и хозяева вишневого сада. Раневская уезжает в Париж с 15 тысячами, полученными от ярославской бабушки (С.А. Экштут неточно называет ее богатой графиней-бабушкой), бросая дочь, 17-летнюю гимназистку Аню, без средств к существованию. Как однозначно положительный персонаж оценивается в книге Лопахин, сын и внук крепостных, разбогатевший неспроста: более ранние классики лишь обличали приобретателя, а «Чехов был первым, кто понял, что за богатством приобретателя стоит талант предпринимателя <…>» (с. 172). По сути, историк возрождает принципы «реальной критики». Горький-драматург предстает у него отнюдь не положительной фигурой. Ему «не было дано умение трезво смотреть на жизнь, как это умел делать Чехов. Именно чеховское понимание реальностей русской жизни и стало тем контрастирующим фоном, на котором особенно хорошо видны и химеры Толстого, и ходульность Горького» (с. 142). С позиций той же «реальной критики» одобряется чего-то добившийся в жизни своими трудами Бессеменов-старший в «Мещанах», особенно на фоне детей, которых он поучает. Полученное благодаря отцу «образование не принесло им счастья: их воля ослаблена, интерес к жизни потерян. <…> Силою вещей дети Бессемёнова утратили связь с миром мещанской жизни, но так и не сумели обрести новую жизнь. 28-летняя учительница Татьяна не замужем, а 26-летнего Петра исключили из университета за участие в студенческих волнениях» (с. 117). Впрочем, Горький этих своих молодых персонажей и не идеализирует. Но выводы у писателя и исследователя разные. Горький осуждал свою современность и особенно мещанство с его практицизмом, был устремлен в идеализируемое будущее. Историк ставит акцент совсем на другом. «Никакой своей правды “молодая Россия” так и не смогла сформулировать. Трагический разлад в семье Бессемёновых как в капле воды отразил трагическую безысходность российского конфликта: “молодая Россия”, в очередной раз отторгая буржуазные ценности, расшатывала существующие устои и, по сути, препятствовала бескровной модернизации страны» (с. 124–25).

Впрочем, с позиций «реальной критики» не только Лопахин, но и толстовский холодный, скупой карьерист Берг из «Войны и мира» предстает как «человек пореформенной России, волею автора перенесенный в начало XIX века» (с. 79). Ведь его «расчетливость была анахронизмом в Александровскую эпоху, когда благородное сословие Российской империи тратило деньги, не зная им счета, не задумываясь о том, откуда они берутся, медленно и верно проматывая на свои прихоти огромные состояния. Столбовой дворянин не мог быть расчетливым: экономность — это мещанская добродетель» (с. 80). Действительно, дорогие писателю Ростовы безалаберны и разоряются; гениальную сцену охоты еще Писарев использовал для разоблачения «старого барства». Но ведь Толстой одержим не социологическими, а этическими проблемами, да и с показом бесхозяйственности дело обстоит у него не так просто: юный Николай Ростов ускорил разорение семьи, проиграв шулеру Долохову 42 тысячи, но, возмужав, приобретя жизненный опыт, отказался ради родных от военной карьеры (в отличие от Берга) и стал в имении жены хорошим хозяином, подобно тому как в армии прошел путь от наивного зеленого юнкера до отличного офицера. А расчетливые немцы вроде Берга, конечно, водились в России как во второй половине, так и в начале XIX столетия и особенной славы ей не принесли.

Тем не менее исторические и социологические соображения филологу полезно принять к сведению. К тому же С.А. Экштут вовсе не представляет сознание интеллигенции и писателей неизменным. «Идеалист-“шестидесятник” верил в то, что жизнь можно построить на основе справедливости, циник 70-х годов уже не строил таких амбициозных планов, а лишь хотел удачно устроиться в этой новой реальности, где царила власть денег, и зло насмехался над тем, кто продолжал верить в идеалы». В драме А.Ф. Писемского «Ваал» такой циник говорит другу-идеалисту: «Любви-то нельзя купить?.. <…> Еще как куплю-то!.. Прелесть что такое!.. Пламенеть, гореть… обожать меня будет!.. А слава-то, брат, тоже нынче вся от героев к купцам перешла…», — цитирует С.А. Экштут в самом начале книги (с. 6) и обобщает: «Семидесятые годы стали временем идейного слома в самосознании русской интеллигенции. Реальность теснит идеалы, но жива еще память о былых иллюзиях, пусть ныне утраченных и осмеянных, а сам процесс расставания с идеалами юности носит драматический характер» (с. 7). Отсюда невероятная, особенно для «непоэтической» в принципе эпохи, популярность поэзии молодого и обреченного ранней смерти С.Я. Надсона, которая «оказалась удивительно созвучна этому безотрадному настроению» (с. 10). Книга его стихов до 1917 г. издавалась 29 раз суммарным тиражом 200 тыс. экземпляров. «Ни один русский поэт, не исключая Пушкина, Лермонтова и Блока, не выпускался такими тиражами» (с. 9).

Конечно, реализм литературы XIX в. не был исключительно «критическим». Но все-таки В.В. Розанов имел известные основания, чтобы заключить, что «после Гоголя, Некрасова и Щедрина совершенно невозможен никакой энтузиазм в России. Мог быть только энтузиазм к разрушению России»4. Вместе с тем, например, к Щедрину проявляли внимание не одни лишь единомышленники. «Его произведения читали император Александр II и его братья великие князья Константин и Николай Николаевичи. С большим уважением к таланту сатирика относился и военный министр граф Дмитрий Алексеевич Милютин, с удовольствием читавший не пропущенные цензурой произведения Салтыкова-Щедрина и оценивавший некоторые явления русской жизни как материализацию салтыковских образов» (с. 239). Сейчас бы побольше такого отношения власть имущих к инакомыслию!

Многие щедринские образы стали именами нарицательными, выражения — крылатыми. Это «Глупов и глуповцы, Иудушка Головлев, Иван Непомнящий родства, казенный пирог, карась-идеалист, мягкотелый интеллигент, пенкосниматели и пенкоснимательство, помпадуры и помпадурши, премудрый пескарь, торжествующая свинья, эзоповский язык, Угрюм-Бурчеев и его классическая триада: “Не потерплю! Сокрушу! Разорю!” Балалайкин — тип продажного адвоката-авантюриста, увлекающегося процессом вранья. О всякой произносимой с важностью глупости, о всяком выдаваемом за серьезное дело пустяке стали говорить одним словом — благоглупости. <…> В 1884 году Салтыков-Щедрин написал сатирическую сказку “Вяленая вобла”, и с этих пор именно так стали называть всякого сторонника теории “малых дел”. <…> Синонимом беспринципности, примиренчества и попустительства стало прославленное выражение сатирика “гнилой либерализм”» (с. 240). Ему же принадлежат выражения «благонамеренные речи», «у нас нет середины, либо в рыло, либо ручку пожалуйте!», «Чего-то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать», «литератор пописывает, а он, читатель, почитывает», «применительно к подлости», «чумазый», говорящие фамилии Колупаевы и Разуваевы (с. 240–242). Все ли помнят происхождение каждого из этих слов и выражений? «Эзопов язык» давно стал термином теории литературы, как будто от века существовавшим.

Признающий заслуги Щедрина С.А. Экштут наверняка знает, что к русской истории он относился весьма отрицательно5 и это не было каким-то исключением: «<…> несколько поколений русской интеллигенции не только безоговорочно отвергали имперские ценности, но и крайне негативно относились к истории государства  Российского» (с. 235). Одно было связано с другим, интеллигенты (и, добавим, те, на кого они влияли, кого учили) воспринимали как прошлое, так «и настоящее Российской империи сквозь призму салтыковской сатиры» (с. 254). Но годы Первой мировой войны с их черным рынком, не желавшим подчиняться государственным установлениям, последовавший хаос привели к тому, что обыватель стал воспринимать государство как своего единственного защитника. «Так в стране возникла питательная среда для размножения идей государственного социализма» (с. 273). Отсюда было недалеко и до примирения с советским тоталитаризмом. «То самое неприятие буржуазных ценностей и личной ответственности, которое в течение нескольких поколений демонстрировало русское образованное общество, привело к тому, что русский интеллигент легко воспринял идею всепроникающего вмешательства государства во все сферы жизни общества  — от снабжения населения продовольствием и топливом до государственного диктата в сфере культуры» (с. 280), — завершает свое исследование С.А. Экштут.

В нем говорится не только о последних десятилетиях Российской империи, но и о XVIII и первой трети XIX в. в связи с воспеванием поэтами побед русского оружия. Интересно мнение историка о том, почему ломоносовская «Ода… на взятие Хотина 1739 года» была напечатана лишь в 1751 г. в толстом томе со множеством других сочинений: в ней провозглашались грандиозные геополитические планы, власть могла опасаться дипломатических осложнений. Пушкин посвятил победам России «Воспоминания в Царском Селе» с сохраненными в них традициями XVIII в., но воспевать завоевания 1820-х годов на Кавказе не стал, а подавление польского восстания в 1831 г. все-таки одновременно с Жуковским прославил: «<…> расширение империи его уже не вдохновляло, а вот реальная угроза ее целостности беспокоила, порождая мучительные размышления о судьбах России» (с. 41). «Бородинская годовщина» — все же не лучшее произведение поэта, написанное в русле державинской традиции. Она «фактически завершила эту поэтическую традицию. Отныне русские поэты уже не будут прославлять очередные военные победы империи» (с. 39). Лермонтовское «Бородино» — явление совсем иного рода, и в нем прошлое сознательно противопоставлено настоящему.

Книга отнюдь не изобилует фактическими ошибками, но без ссылки на источник приводятся слова генерала А.И. Остермана-Толстого, будто бы сказанные «в критический момент боя за Курганную высоту во время Бородинской битвы: “Стоять и умирать!”» (с. 50). Эти слова он произнес почти на полтора месяца раньше и в другом месте. «13(25) июля атакован при Островно (где прикрывал отход 1-й армии) кавалерией ген. Э. Нансути и И. Мюрата. Неся огромные потери, отдал приказ: “Ничего не делать, стоять и умирать”»6. Совершенно неверно следующее утверждение: «Его корпус отбил все атаки французов, потеряв при этом половину личного состава, но не отступил ни на шаг» (с. 50). Курганная батарея иначе называлась батареей Раевского, и обороняли ее, естественно, войска из корпуса Н.Н. Раевского. Третью атаку французов они не отбили и отступили все-таки больше чем на шаг.

Есть опечатки в цитатах на французском языке (с. 43, 216).

В целом же эта книга историка очень полезна для литературоведов и исследователей русской культуры.

1 С.А. Экштут добавляет к этому списку отсутствие гласности, имея в виду, конечно, еще время Николая I. При Александре II «возник феномен гласности, ранее в России непредставимый. Невиданная ранее гласность сама собою захлестнула страну, принося ощущение небывалой свободы» (Кошелев В.А. Парадоксы русской государственности. Великий Новгород, 2013. С. 260). Радовались и большому и малому. «Как водится, новая власть простила старых политических ссыльных: к коронации в августе 1856 года была объявлена амнистия оставшимся в живых декабристам, петрашевцам, участникам польского восстания 1831 года, 9 тысяч человек освобождались от административно-полицейского надзора. Эти обыкновенные “мелочи” были действенны. Разрешили, к примеру, курить на улицах: “послабление” вроде бы ерундовое — но вслед за ним должно было последовать нечто значительное…» (Там же. С. 261–62).

2 Романова Г.И. Мотив денег в русской литературе XIX века. М., 2006. С. 17.

3 Там же. С. 140.

4 Розанов В.В. Уединенное. М., 1990. С. 19.

5 См.: Формозов А.А. Классики русской литературы и историческая наука. М., 2012. С. 190–212.

6 Залесский К.А. Наполеоновские войны. 1799–1815. Биографический энциклопедический словарь. М., 2003. С. 342–343.

Метрика, рифма и строфика в русских переводах из корейской поэзии (А.А. Ахматова, А.Л. Жовтис, Г.Б. Ярославцев). Статья третья (в соавторстве с Г. А. Амановой)

Вестник МГУ, 2014, №1

Статья третья1

Г.Б. Ярославцев (1930–2004), в отличие от Ахматовой и Жовтиса, — востоковед, окончил китайское отделение Московского института востоковедения. До 1990 г. работал редактором в Гослитиздате (издательстве «Художественная литература»), в частности, редактировал «Корейскую классическую поэзию» в переводе Ахматовой. Сам переводил с китайского, вьетнамского, тайского языков. В 1975 г. перевел 25 стихотворных вставок в корейскую прозу (из них 22 — в знаменитую «Повесть о верной Чхунхян…»), в том числе разными формами силлабо-тоники — 19 и дольника — 6. Рифмы использованы во всех силлабо-тонических стихотворениях (правда, в одном рифма тавтологическая, т. е. повторяется на конце стихов одно и то же слово), три дольниковых не зарифмованы и в одном рифма тавтологическая [Классическая проза…, 1975: 254, 266, 302, 341–346, 355–357, 360, 362–365].

В 1977 г. Ярославцев выступил в числе 13 переводчиков (включая Ахматову и Жовтиса) подборки корейской поэзии, вошедшей в специальный том серии «Библиотека всемирной литературы» [Классическая поэзия…, 1977: 407, 408], но это только три произведения (из 263) общим объемом в 16 стихов, а именно «Дикая роза», «Беседка Лимгён на реке Хвансан» и «В Шеньяне расстаюсь с другом из родных мест» Чхве Чхивона (857–?). Первое существует также в переводе Жовтиса. У него это 16 строк 3-иктного дольника на дактилической основе без пробелов, но синтаксически и клаузулами разделенные на четверостишия (после каждых трех женских окончаний следует мужское, более подходящее для завершения строфы [<Холшевников>, 2005: 59]): «Пышная черная роза // В поле цветет одиноко. // Ветка к земле пригнулась, // Тень от нее дрожит» и т. д. [Жовтис, 1983: 88]. Ярославцев решил, что корейскому поэту IX в. надлежит выглядеть более «классичным» как по русским, так и по китайским понятиям. У него не дактилический белый дольник средней величины, а ровный длинный — 5-стопный — дактиль с рифмами через нерифмующийся стих (АбВб), графически разделенный горизонтальными пробелами, которые, однако, не отмечают цезуру, так как приходятся на разные места в строке:

Дикая роза,            расту на заброшенном поле,

В уединении          тонкие ветки клоню.

Северный ветер утихнет —                 и я неподвижна,

Дождь прошумит —            аромат свой подолгу храню.

Выгадала не поэзия, а типография, поскольку у Ярославцева строк вдвое меньше, чем у Жовтиса. Два других его перевода из Чхве Чхивона также зарифмованы: четверостишие про беседку — попарно (аабб), про расставание с другом — по схеме абаб. Стихи в обоих текстах тоже длинные, но в первом случае переводчик прибег к 6-иктному дольнику, на сей раз правильно разделив его по цезуре («Окутаны горы дымкой.            Широкий речной простор. // В зеркальной воде отразились        деревня и зелень гор»), во втором же случае 6-стопный анапест с цезурным наращением графически поделен на полустишия — строчные буквы в начале четных строк и рифмовка показывают, что это именно полустишия, а не стихи (в подборке «Библиотеки всемирной литературы» это частый прием, только большинство других переводчиков, в отличие от Ярославцева, там предпочитает дольник и еще более раскованный стих):

Повстречались — недолгая радость:

                в горы Чу воротилась весна.

Вот опять предстоит разлучиться,

                и слезами наполнен платок.

Жизнь гонимого ветром скитальца

                то уныньем, то верой полна.

Земляка на чужбине увидеть

                удивительный случай помог!..

Впоследствии Ярославцев счел, что рифмованный силлабо-тонический стих, да еще всячески усложненный, весьма подходит и для переводов корейского поэта ХХ в.

В 1984 г. он опубликовал подборку переведенных им стихов Ким Соволя. Другой востоковед, Л.В. Галкина, снабдила Ярославцева подстрочниками. По пути того или иного предшественника он не пошел. В частности, к рифмовке, в том числе замысловатой, он тяготел гораздо больше, чем Жовтис. Правда, лидирующим размером у него остался 5-стопный ямб (как в русской поэзии ХХ в.). Но это всего лишь три стихотворения из 31 [Ким Соволь, 1984: 9–10, 14, 22–23]2, правда, одно из них, «Родина», четырехчастное. Только 3-иктный дольник (с. 16, 17) и 4–3-стопный ямб (с. 12, 13) употреблены по два раза. Остальные 24 стихотворения наделены каждое своим собственным размером или сочетанием размеров (27 размеров и их сочетаний на 31 произведение!), чего отнюдь не было в оригиналах. И почти никаких намеков на свободный стих. Г.Б. Ярославцев постарался выставить форму поэзии Ким Соволя как довольно-таки разнообразную, оставаясь в пределах русского классического стиха и дольника. Если это «ахматовский» путь, то доведенный до абсурда. Более или менее адекватных аналогов оригиналам этот переводчик не нашел, да и не старался искать. От «самого национального из корейских поэтов нового времени» [Галкина, 1984: 8], как сказано в предисловии к публикации, на уровне стихотворной формы во многих случаях почти ничего не осталось.

В рамках 5-стопного ямба Ярославцев тоже хотел показать себя (а, по сути, вовсе не Ким Соволя) наиболее изобретательным. В каждой части «Родины» две строфы. В первой части одно четверостишие со сплошными дактилическими окончаниями (совершенно не характерными для корейского языка), другое с тремя зарифмованными женскими: поглотила–растила–сроднило (что тоже чуждо корейцам) — и заключительным дактилическим в рефренном слове «родина!». Вторая часть (обе строфы) упорядоченной неполной рифмовкой ЖЖДЖ («Весною птиц лесных повсюду пенье, //Азалий горных пышное цветенье, // А осенью в ручье листы кленовые // Плывут себе, несутся по теченью» (с. 9)) напоминает персидские рубаи, но к китаисту Ярославцеву эта форма пришла, конечно, из литературы, знакомой ему в оригинале: «Разновидностью уставного стиха ши являются четверостишия, т. наз. “оборванные строки” (цзюэцзюи). Это как бы половинка обычного 5- или 7-сложного стиха, построенная по тем же законам. Нерифмованной в нем, как правило, остается только предпоследняя строка, она как бы подчеркивает следующую за ней концовку» [Лисевич, 2001: 355]3. Ту же форму Ярославцев использовал в первой строфе четвертой части этого патриотического стихотворения Ким Соволя (с. 10) и в третьей строфе «Зова души», тоже патриотического (его начальные слова «Имя любимой» переводчик снабдил примечанием: «Автор посвятил это стихи родине, страдавшей под гнетом японской оккупации» (с. 24)), только дополнил ее рефреном «я называю» (он имеется лишь в первой и третьей строфах, в трех остальных его нет). Когда писались эти стихи, корейская литература старалась освободиться от многовекового китайского доминирования [Аманова, 2011: 12–18], а переводчик (точнее сказать, перелагатель) самого национального поэта «окитаил» как раз наиболее патриотические его произведения.

Ярославцев сделал корейца похожим также на араба или перса. Первая строфа третьей части «Родины» имеет два редифа (рифмуются слова, предшествующие повторяющемуся слову «родина»): «Скиталец я. Чужбиной стала родина, // Но сны мои не покидала родина. // Отец и мать в моих объятьях — родина. // Воспоминание о братьях — родина» (с. 9). Во второй строфе обычные женские рифмы ААББ. Однако редиф вновь появился в стихотворениях «Много дней спустя» и «Красный прилив». В переводе «Много дней спустя» первое двустишие (двустишия разделены пробелами) — «Пусть много дней спустя ты вновь ко мне придешь, // Тогда тебе скажу одно: “Забыла”», второе — «Ты, может быть, меня в душе и попрекнешь, // Я повторю: “Грустила, но — забыла”» (с. 20). Во вторых строках двустиший рифмуются субстантивированное числительное одно и акцентуированный союз но, после которых следует повторяющееся слово «Забыла». В «Красном приливе» пробелов нет, а длинный Ан5 графически разделен на полустишия, записанные уступом. Первые два стиха (второе и четвертое полустишия) — с обычной рифмой прилив–бурлив, потом три стиха без рифм, а в конце двустишие, выделяющее в отдельную строку рефрен-редиф: «Быть подобным тебе я мечтаю, // О красный прилив, // Ликованье твое разделяю, // О красный прилив!» (с. 23).

Заключительная строфа «Родины» выбивается из всех традиций. В ней не четыре, а пять стихов, из которых только два рифмуются через два оставленных без рифм: забыты–забыли–смерти–землю–сохранили. Так что в одном четырехчастном (17-строчном) стихотворении четко просматривается стремление переводчика на малом пространстве попробовать то одно, то другое, то третье.

Простотой отличается построение пятистопноямбического стихотворения «Богатство, знатность, слава и почет». Согласно примечанию, в заглавие вынесен «традиционный в корейской поэзии символ эфемерности мирской суеты; они — ничто перед миром вечности, перед неумолимым ходом времени» (с. 22). Стиховая форма также традиционна для русской переводческой школы: регулярно чередуются мужские и женские окончания без рифм. Так переводили многие чан-сиджо и А.А. Ахматова, и А.Л. Жовтис. В оригинале строка состоит из полустиший в 7 и 5 слогов, преимущественно свойственных тогда жанру чанга, испытавшему влияние более развитой японской поэзии (это прямо «заимствованный из новой японской поэзии размер 7.5» [Тэн, 2003: 70]).

Еще один пятистопноямбический перевод назван Ярославцевым «Не знала». В корейском языке нет категории рода, но очень личный характер оригинала Ким Соволя позволяет утверждать, что род здесь должен быть мужским. Сравним подстрочный перевод Г.А. Амановой и стихи Ярославцева.

То, что луна ночью весной и осенью Нет, о луне, что еженощно всходит,
восходит одинаково,  

     Я не знал раньше.                                        Еще недавно я совсем не знала.

То, что я буду с разбитым сердцем               Тоска какая западает в душу,
от любви к тебе,

    Я не знал раньше.                                          Еще недавно я совсем не знала.

Что луна яркая, откуда бы на нее ни глядеть,  Что можно так луною любоваться,

     Я не знал раньше.                                       Еще недавно я совсем не знала.

То, что луна однажды будет печальной,          Что станет лик луны моею грустью,

                Я не знал раньше                                Еще недавно я совсем не знала

[Аманова, 2011: 167].                                                                         (с. 14).

В оригинале рефрен значительно короче, чем неповторяющиеся строки; основной размер — 5.7 и 7.5.

Помкаыль ɔпси памада тотнын тальто              5 7

Йечжɔнен мичйɔ моллассɔё

Ирɔхке самучхике кырйо ольчульто                  7 5

Йечжɔнен мичйɔ моллассɔё

Тари амман пальгато чхйɔтаболь чурыль         7 5

Йечжɔнен мичйɔ моллассɔё

Ичекым чɔтари сɔрымин чурын                         6 5

Йечжɔнен мичйɔ моллассɔё

«Мичйɔ моллассɔё» [Ким Соволь, 1955: 101].

Переводчик и тут своеволен.

С рефреном, но вариативным, выполнен уже цитировавшийся перевод «Много дней спустя». В нем четыре ямбических двустишия. В первой половине стихотворения после 6-стопной строки, как было сказано, следует 5-стопный рефрен с редифом, вся вторая половина 6-стопная без редифа, т. е. в двух последних рефренных стихах рифмы нет, кроме тавтологической. Первые же строки двустиший образовали было монорим: придешь–попрекнешь–нож, однако заключительное двустишие эту тенденцию перечеркнуло, в его первой строке слово на конце — тебе. У переводчика и здесь нет сколько-нибудь определенной установки; если есть, то только на разнообразие. В оригинале полустишия по 3-3-4 слога. Сопоставим оригинал и подстрочник Л.В. Галкиной.

Мɔн хуил танъсини чхачжысимйɔн       Если, спустя много дней, ты придешь ко мне,

Кы ттэе нэ мари «ичжɔннора».              Тогда слова мои [будут]: «Забыла».

Танъсини согыро намуримйɔн               Если в душе упрекнешь ты меня,

«Мучхɔк кыридага ичжɔннора».            [Я отвечу]: «Очень тосковала, но забыла».

Кырэдо танъсини намуримйɔн              Если ты снова меня упрекнешь,

«Миткичжи анасɔ ичжɔннора».            [Я отвечу]: «Не верила и забыла».

Онылдо ɔчжедо ани икко                     И вчера и сегодня я не забываю [тебя],

Мɔн хуил кы ттэен «ичжɔннора»         Но спустя много дней, тогда [я скажу]: «Забыла»

                                                                              [Галкина,1979: 150–151].

Выдержанный монорим, обнаруживающий в Ярославцеве именно китаиста, а не корееведа («Сейчас подавляющая масса китайских стихов имеет рифму (часто сквозную) <…>« [Лисевич, 2001: 356]), представлен в переводе «Весенние холмы». Его первое двустишие — «Изумрудный молодой ковыль словно хочет петь. // Ласковые белые лучи мне глаза слепят» (с. 14). Со словом слепят рифмуются последние слова остальных четырех двустиший, первые их строки остаются незарифмованными. Это напоминает также арабо-персидскую газель, но в переводах газелей первое двустишие зарифмовано и только потом рифма повторяется через строку. В четвертой строке «Весенних холмов» зарифмованы и полустишия: «Лепестки их желтые струят тонкий аромат». Длинный цезурованный размер, по сути, соединяющий в одной строке Х5 и Х3, особенно далек от ровного размера оригинала с полустишиями в 4-4-4-4 слога:

Согип пхурын коун чанди сорирадо нэрйɔнынтыт

Чэнъчжэнъхасин коун хэппйɔт нун ттыгне падырɔмне

Чачжу тарын чагын ккотква норан мулдын сангукхваен

Талго йɔтхын инсэ хыллɔ наби пɔри чамчжэуне.

Поксанаму салгунаму пулгусыре чхвихайɔкко,

Кэчханъпɔдыл пхаран качжи килге нырɔ ɔрийне

Ире каттын пхарин сонын сɔрын тыси килге улго

Морыл сирым чолдɔн кэнын тари пɔкко хапхйɔмхане

Чхɔнъчхɔ чхɔъчхɔ угɔчжин гот сонъи сонъи пулгын ккотсуп,

Ккум качхи ури нимгва сонъмок чапко нолдɔн телсе

«Чхунганъ» [Галкина, 1979: 165].

Подстрочник Л.В. Галкиной:

Приятный зеленый молодой ковыль словно хочет петь.

Светлые милые солнечные лучи слепят глаза.

В маленьких цветах, что часто носил тебе я, в желтых хризантемах горных

Сладкий тонкий аромат струится. И бабочки уснули.

Персики, абрикосы одурманили красным цветом.

Плакучая ива вытянула свои длинные, зеленые ветки.

Тощий вол, проработавший весь день, протяжно, словно тоскуя, мычит.

Беззаботно дремлющий пес вытянул лапы, зевает.

Там, где разрослась зеленая трава, где красные бутоны в зарослях цветов,

Там, словно во сне, взявшись за руки, гуляли мы с любимой

[Галкина, 1979: 164].

Другой монорим Ярославцева в длинном стихе — «Словно капли ночного дождя» («Жизнь моя, как потечешь, куда повернешь?..»). Здесь четыре логаэдических двустишия. Строка, по сути, делится цезурой на полустишия Д3 и Амф2, но в четвертой строке цезура сдвинута на один слог (приходится на середину слова встанут), и потому сложный размер нарушен: «Глыбы гранита ли встанут — их обогни». Четные строки заканчиваются рифмами: сродни–обогни–дни–они. Есть созвучия также на цезуре внутри первой и пятой строк, но в первой рифмуются слова в конце полустишия и стиха (потечешь–повернешь), а в пятой — соседние слова: «Все это так, но

пути найти не могу» (с. 10). Видимо, зарифмованы и полустишия шестой строки (суждены — дни). В первом полустишии второй строки рифмуются слова темна и бедна. Есть аллитерации. В оригинале столь исхищренного перевода — полустишия по 7 и 5 слогов. Текст оригинала «Ночные дождевые капли» приводим с подстрочником Л.В. Галкиной.

Ɔдеро тора каря наый синсенын                  Куда повернет моя жизнь?

Нэ синсе кайɔпсɔдо мулгва катхара              Моя жизнь хоть и жалка, но подобна воде.

Хɔмгучжын санмакчимйɔн торасɔкаго         Если непроходимые скалы
[встанут на пути], я их обогну.

Мочжирын павиимйɔн нɔмчхйɔхырыра       Если грозные утесы [встанут на пути],
я просочусь сквозь них.

Кырɔна кырихэдо хенал кир ɔпсɔ                  Так-то оно так. Но нет пути,
где бы я мог выбраться,

Кайɔпсын сɔрым манын касым нуллɔра        Поэтому, полная грусти,
жалкая душа моя угнетена.

Кы ама кыдо качхи яый у-учжɔк                    И все это словно ночные дождевые капли.

Кы качхи чихянъ ɔпси хемэимира                  Вот так, словно мечутся они без цели

                                                                              [Галкина, 1979: 172–173].

Перевод Г.Б. Ярославцева «Словно капли дождя»:

Жизнь моя, как потечешь, куда повернешь?

Ты и темна и бедна, ты водам сродни…

Камни путь преградят — сквозь них просочись,

Глыбы гранита ли встанут — их обогни.

Все это так, но пути найти не могу.

Жалкой душе суждены печальные дни.

Капли ночного дождя — подобье мое:

Мечутся, мчатся во тьме без цели они

(с. 10).

Сложная авторская строфика — в переводе «Срываю травинки». Он состоит из двух трехстиший и двух четверостиший, расположенных по принципу чередования. В трехстишиях зарифмованы первые стихи, а третий, как сначала кажется, незарифмованный, записан уступом, что подчеркивает цезуру:

На горе, что за домом у нас, зелено-зелено.

В ручейке, что в траве протекает, песчаное дно.

Всё искрится вода,

                               всё куда-то течет и течет.

Следующее четверостишие зарифмовано по схеме аабб, однако в двустишиях рифмуются не только концы строк, но и слова внутри их, причем на разных местах; в обоих случаях так выделяются анафоры, протяженная и короткая:

Каждый день о тебе я тоскую, милый, поверь.

Каждый день о тебе я горюю — где ты теперь?

Вот срываю травинки и к ручейку подхожу,

Вот бросаю их в воду и долго за ними слежу.

В трех строчках анапест, с которого начиналось стихотворение, сменился дольником; в четвертой он восстанавливается.

В следующем трехстишии первые, рифмирующие, строки тоже анапестические, а в третьей вернулся дольник:

Навсегда, навсегда,

                               и ручей ее не вернет

(с. 15).

Этим второе трехстишие отличается от первого. Но тут выясняется, что благодаря третьим стихам они связаны друг с другом отдаленными рифмами — «через голову» четверостишия и начала второго трехстишия, которые сами попарно зарифмованы. В трехстишиях зарифмованы между собой последние слова и стихов, и полустиший, которые, таким образом, не случайно выделены уступом: течет–вернет, вода–навсегда.

В заключительном четверостишии вновь восстанавливается анапест. Тут уже никаких анафор и внутренних рифм.

Так что при метрических вольностях — отступлениях в дольник — здесь наблюдается строфическая изощренность, которая в данном случае несколько близка к оригиналу. Он состоит из 14 строк в основном размера 7.5. Специалист пишет: «Случайная внутренняя рифма у Соволя нередко встречается одновременно с постоянной, например, в стихотворении “Пхул ттаги” (“Собирая траву”):

……

Кыриун ури нимын ɔди кесинго

Каɔпнын инэ согыл тул гот ɔпсɔ сɔ

Налмада пхурыл ттасɔ муре тɔнчжиго

Хыллɔканын ипхина мам-е поаё

……

Любимый, по которому тоскую, где [ты] сейчас?

Нет места неприкаянной моей душе.

Поэтому каждый день я рву траву и бросаю в воду.

Травинки хоть и уплывают, но я утешаюсь.

– — –а / — — — –а // — — — — –б

– — –а / — — — –в // — — — — –

– — — / — –в — — // — — — — –б

– — –а/ — — — — // — — — — –

В этом стихотворении наряду с постоянной полноценной рифмой, образованной за счет окончаний основного падежа (вторая стопа первой строки) на “-ын” и окончаний причастия на “-нын” / “-н” (первая строка — первая стопа, вторая строка — первая стопа, четвертая строка — первая стопа), имеется случайная “эмбриональная” внутренняя рифма, образованная за счет окончаний винительного падежа на “-ыл” (окончание второй стопы второй строки и второй слог во второй стопе третьей строки)» [Галкина, 1979: 46].

Написанные сочетанием безрифменного 4- и 3-стопного ямба «Душа, стремящаяся к встрече» (с. 12) и «Облако» (с. 13) различаются клаузулами: только женскими в первом случае и только мужскими во втором. Короткие строки выделены отступами. «Душа…» разделена на два безрифменных шестистишия, текст «Облака» сплошной.

Два перевода в 3-иктном дольнике также неодинаковы по форме. В обоих использован уступ, вторая строка начинается со строчной буквы, но звучит как самостоятельный стих, например в начале «Утраченной возможности» (с. 16):

Через речной поток

                               здесь мост перекинут был.

При этом зачины нечетных стихов дактилические, а нечетных — амфибрахические за исключением восьмого: «а переправы нет» (атонированная дактилическая анакруза). Текст разделен на два безрифменных восьмистишия.

Перевод «Чанбёлли — остров, где воин расстался с любимой» (с. 17) оформлен сложнее. Анакрузы здесь только анапестические, клаузулы — женские (в «Утраченной возможности» — мужские). Но стихотворение разделено на два восьмистишия и четверостишие между ними. В первом восьмистишии поначалу кажутся зарифмованными лишь шестая и восьмая строки:

Так и светится, словно пламя,

                               нежно-розовая чогори…

По названью даже в Пхеньяне

                               тэдонганский славен Чанбёлли.

С золотой, серебряной пряжей

                               долгий дождь над Чанбёлли сравните:

Протянулись косыми лучами

                               непрерывные тонкие нити.

Но после сопоставления со вторым восьмистишием и, может быть, даже после полурифмованного четверостишия (АБВБ) становится очевидно, что чогори («праздничная женская одежда» — в примечании) и Чанбёлли, пламя и в Пхеньяне, во всяком случае лучами — неточные рифмы и наверняка незарифмованным остается лишь концевое слово «пряжей». Второе восьмистишие выглядит так:

Над стреминою Тэдонгана

                красноцветные птицы кружились;

Над стреминою Тэдонгана

                крик их в памяти вы храните.

Посредине реки расстались —

                серебрились над ней, золотились

И тянулись вниз, ниспадали

                непрерывные тонкие нити.

Рифмуются вторая и шестая, четвертая и восьмая строки. Тогда получается, что переводчик считал графические строки полустишиями, а стихом является Ан6 с цезурным наращением; «Над стреминою Тэдонгана» в таком случае — анафора в первых двух стихах четверостишия АБАБ. Но почему тогда в первом восьмистишии-четверостишии рифмовка не перекрестная, а парная? В серединном четверостишии-двустишии она только парной и может быть. По каким соображениям переводчик в конце перешел к перекрестной, ведал он один. Текст на корейском — два четверостишия и трехстишие между ними:

Йɔнбунхонъ чɔгори ппалгакхе пулбунын

Пхйɔнъянъедо ирым нопхын Чанъбйɔлли

Кымсил ынсири канын силбинын

Писыдами нэрине ппурине.

Тхɔртхɔрхан пэаммуный янъсане

Нэринын канын силбинын

Уеря арэря нэрине ппурине.

Хырынын Тэдонъганъ ханбокпхане

Улмйɔ тɔлдɔн пɔлсэый ттемури

Танъсингва ибйɔрхадɔн ханбокпхане

Пинын свилтхым ɔпси нэрине ппурине

[Галкина, 1979: 247].

Подстрочник Л.В. Галкиной с комментарием:

«[Там], где вспыхнули алым пламенем нежно-розовые чогори,

Славное имя Чанбёлли известно даже в Пхеньяне.

Золотые нити, серебряные нити, тонкие нити дождя.

Падает дождь лучами косыми, льются [нити дождя].

На зонтик в пестрых змеиных узорах

Падают тонкие нити дождя.

На [зонтик], под [зонтик] падают [нити], льются [нити дождя].

Над серединой текущего Тэдонгана

С криком кружилась стайка польсэ.

На середине [Тэдонгана], где мы расстались,

Падает дождь не переставая, льются [нити] дождя.

Чанбёлли — предполагается, что это название острова на Тэдонгане. Название переводится: «Место, где воин расстался [с любимой]».

Польсэ — птица семейства колибри. Имеет красноватое оперение» [там же: 245].

Перечислим с краткими комментариями размеры и их сочетания, встречающиеся в подборке Г.Б. Ярославцева по одному разу.

Ямбические. Я3 — «Снег идет» (с. 18), нерифмованное, все окончания мужские, на конце каждого второго стиха эпифора «снег идет» или «идет, идет». Запись этих стихов (нечетных) с отступами, со строчной буквы, если предыдущее предложение не закончено.

Я4 — «На пепелище» (с. 21–22), полурифмованные шестистишия абвбгб, окончания всех строк мужские. По совершенно непонятной причине среди четных стихов четвертый и шестой записаны со строчной буквы и с отступом вправо от уровня нечетных стихов, словно это полустишия, а такой же второй — с прописной буквы и на том же уровне. Переводчику нужно разнообразие; логика для него необязательна.

Я6 (5) — «Много дней спустя» (с. 20), см. выше. Нечетные строки и две последних четных строки — варьируемого рефрена — выдерживают Я6, рефрен в двух первых двустишиях — Я5.

Хореические. Х3 и 3+3 — «Красота цветущего поля» (с. 15–16), пять строфоидов. Первый — трехстишие Х3 с рифмующими второй и третьей строками: «Полю края нет. // Всюду, там и тут, // В нем цветы цветут». Во втором и третьем четырехстишных строфоидах размер удваивается: «Сколько видит глаз — травы разрослись» и т. д., выдерживается парная рифмовка. В четвертом строфоиде четыре строки, но три стиха: «Радостью полна, // Вольно дышит грудь» — это не два стиха Х3 (хотя полустишие «Вольно…» начинается с прописной буквы), так как заканчивает стихотворение играющая роль отдельного строфоида строка-стих Х3+3 «Ветер. Тишина. Продолжаю путь», где последнее слово рифмуется со словом грудь в предыдущем строфоиде. Правда, рифма есть не только с концом стиха, но и с концом полустишия: полна–Тишина. Почему Г.Б. Ярославцев в одном случае обособил рифмующееся полустишие в отдельную строку, а в другом, тут же рядом, — нет, осталось очередной его неразрешимой загадкой.

Х4 — «Море» (с. 12), безрифменные четверостишия с одними женскими окончаниями, конец каждого кроме пробела маркирует эпифора-рефрен «Где ты, море?». Четные строки записаны с отступами, со строчных букв.

Х5+3 (или Х8 с пропуском безударного слога на цезуре) — «Весенние холмы» (с. 14), см. выше. Окончания одни мужские.

Х8 и 12 — «Вечером» (с. 25), без рифм, окончания женские. Три строфоида. Первый:

Пусто в поле,

                люди к ночи

                возвращаются со стадом.

Все неистовей,

                все громче

                споры праздные лягушек.

Синева небес поблекла,

                и темней в ущелье стало

                на извилистой тропинке.

Выше кажутся деревья,

                в уходящей к небу кроне

                птицы шумные гнездятся.

Ясно, что эти 12 строк — не 12 стихов, а два стиха Х8 и два — Х12. Конечно, слово «неистовей» не означает наличия стиховой дактилической клаузулы и строка «все громче» — не ямбическая, а часть хореического стиха.

Во втором строфоиде — три 12-стопных стиха (по три строки), в третьем — один Х8 и один Х12, но оба трехстрочные. Значит, строфоиды построены по убывающей (вполне возможно, что не случайно): от четырех стихов к двум. То же и по строкам (при неравенстве размеров стихов): 12 — 9 — 6. До таких конфигураций никакие корейцы не додумывались. Это чистая эквилибристика в версификации.

Дактилический. Д43 — «Целительный сон» (с. 25–26), без рифм, в длинных стихах окончания тоже длинные, дактилические, в коротких — кратчайшие, мужские. Запись коротких (нечетных) — с отступами, со строчными буквами.

Амфибрахический. Амф43 — «На разрушенной песчаной дамбе» (с. 20–21), четверостишия АбВб, чередующие женские и мужские окончания. Короткие строки — с отступами, со строчными буквами в началах.

Анапестические размеры. Ан4 — «Мой дом» (с. 13), 13 стихов с мужскими окончаниями без рифм, стихи 6–7 графически разделены надвое («Стану ждать я: // Когда-нибудь мимо пойдет // Этой самой дорогою // Тот человек…»), образовавшиеся неравные полустишия, в том числе с женским и дактилическим окончаниями, подведены под общий ранжир с неразделенными стихами.

Ан5 — «Красный прилив» (с. 23), разделен на неодинаковые полустишия (вторые записаны отступом, со строчной буквы): в них есть разные анакрузы и клаузулы, но вместе полустишия всегда дают Ан5 с мужским окончанием. Разделения на строфы нет. Два первых стиха с рифмой, затем три без рифмы, наконец два с рифмой-редифом (см. выше).

Ан53 — «Думаю о доме» (с. 10–11), четверостишия перекрестной рифмовки (абаб), рифмы только мужские. Все строки — с прописной буквы, почему-то без отступов, несмотря на значительную разницу в длине.

Ан23 — «Азалии» (с. 19), трехстишия с женскими окончаниями, первый и второй стихи в них — рифмующиеся Ан2, третий — холостой Ан3. В оригинале — свободный стих в трехстишиях, но заключительный стих каждого из них выдержан в размере 5.7 или 7.5. Оригинал и подстрочник Г.А. Амановой:

На погика йɔккйɔвɔ                                     Надумаешь уйти оттого, что наскучил тебе,

Касыл ттэеын                                                Отпущу

Марɔпси кои понэ тыриурида                     5 7 Безмолвно.

Йɔнъбйɔне яксан                                          И сорвав охапку

Чиндаллэ ккот                                               Прекраснейших в мире азалий,

Арым ттада касил кире ппуриурида           7 5 Разбросаю на твоем пути.

Касинын кɔрым кɔрым                                 На каждом шагу встречая

Ноин кы ккочхил                                           Эти цветы,

Сабуни чире папко касиопсосɔ                    7 5Уходи, легко ступая по их лепесткам.

На погика йɔккйɔвɔ                                        Надумаешь уйти оттого, что наскучил тебе,

Касил ттэенын                                                 Умру…

Чугɔдо ани нунмул хыллиурида                     5 7Но слезу удержу

«Чиндаллэ ккот»

[Ким Соволь, 1955: 50] [Аманова, 2007: 17–18].

Ан654 — «Происходящее во сне» (с. 24), полурифмованное, поделено на полустишия. Первая из двух строф:

На рассвете весною шаги шелестят

                               по росистой траве

Сквозь зеленый, до кромки небес

                               протянувшийся лес…

И шуршанье шагов по багряной листве

                               там, где сырость и прель,

В напоенном дождями и ветрами

                               мокром лесу.

То, что короткие строки — не самостоятельные стихи, доказывают две последних из них, где появляются чуждые всему стихотворению дактилическая клаузула вeтрами и дактилическая анакруза мокром. Вместе же эти две строки дают естественный в данном контексте Ан5 после двух стихов Ан6 и одного (второго) Ан5, все окончания остаются мужскими. Концевых рифм нет, но совсем не традиционно конец первого стиха рифмует с первым полустишием третьего (траве–листве), а в пределах одного второго стиха рифмуются небес и лес. Во второй строфе стопность анапеста — 6545. Самый длинный стих холостой, 5-стопные рифмуют сна–весна, а в 4-стопном рифмуются полустишия: «Путь по радуге — мой, // шаткий мост — подо мной…» Так что две строфы непохожи как размерами, так и рифмовкой.

Логаэд — «Словно капли ночного дождя» («Жизнь моя, как потечешь, куда повернешь?..» (с. 10), см. выше.

Дольники (кроме Дк3, употребленного дважды). Дк4 — «Дурной сон» (с. 11), без рифм, окончания женские, амфибрахические и дактилические анакрузы перемешаны. Разделено на две части по 10 и 7 стихов. Пропуски ударений на иктах порождают неподходящие в переводах с корейского ритмические формы «Ах, надоедливые вороны, // Неугомонные вы сороки!» и «Как обезумевшая цикада».

Дк43 — «Тальмаджи — праздник встречи луны» (с. 16–17), первый и предпоследний стихи — тактовик, а не дольник, анакрузы и клаузулы всех трех основных видов, использование отступов и строчной буквы в начале строк, по сути, произвольное, пробелов между ними нет. Начало как будто упорядоченное, разные анакрузы и клаузулы, стихи разной длины чередуются:

В пятнадцатый день первой луны

                праздник старинный Тальмаджи.

Пойдемте смотреть, как всходит луна

                в праздничный вечер Тальмаджи.

Однако тут же появляются два 3-иктных стиха с дактилическими клаузулами и разными анакрузами, подведенные под один ранжир с 4-иктными: «Мы наденем одежды новые, // Но грусть в душе будет старая…» (на слове будет икта нет), а потом повторяется второе двустишие стихотворения с эпифорой «Тальмаджи». Оно связано анафорой со следующим 4-иктным стихом — «Пойдемте, соседи, встречать луну». Еще два 4-иктных почему-то размещены на странице по-разному, уступом, хотя они скреплены появившейся здесь рифмой:

Она над вершинами гор взойдет,

                повиснет над гладью спокойных вод.

Так же расположены на странице следующие два стиха, аналогичные, но без рифмы, а потом еще 4-иктный стих и повторение 4-иктного с 3-иктным, завершающимся эпифорой. Заканчивается стихотворение по виду таким же четверостишием, как начальное:

Где старый друг? Здесь бродил я с ним…

                Теперь мы могилу его навестим.

В пятнадцатый день первой луны

                радостный праздник Тальмаджи.

На самом деле здесь первый стих рифмуется со вторым, как и он, 4-иктным (совпадающим с Амф4), но записанным с отступом, а 3-иктным является лишь заключительный стих с эпифорой. Стих про покойного друга ритмически чрезмерно утяжелен сверхсхемными ударениями.

Разумеется, и эта неуклюжая конструкция непохожа на оригинал, написанный полустишиями в 2-4-3, 3-4-3 и 4-4 слога. Оригинал и подстрочник Л.В. Галкиной:

Чɔнъвол тэпорым нал талмачжи            В пятнадцатый день первой луны
праздник Тальмачжи.

Талмачжи талмачжунъыл качжаго.         Пойдемте на встречу луны
в праздник Тальмачжи!

Сэра сэосын кара ипкодо,                         Оденем самые новые одежды,

Касымен мугын сɔрым кыдэро                 Но со старой грустью в душе

Талмачжи талмачжунъыл качжаго!          Пойдемте на встречу луны
в праздник Тальмачжи.

Талмачжунъыл качжаго иутчипдыл! Соседи, пойдемте на встречу луны,

Сануе сумйɔне тал сосыл ттэ                    Когда над вершинами гор
и над водной гладью взойдет луна!

Торадыл качжаго иутчипдыл!                    Соседи, вернемся домой,

Мочжакпйɔл самсɔнъи ттɔрɔчжил ттэ      Когда три звезды Мочжакпёль
исчезнут на небе!

Талмачжи талмачжунъыл качжаго!           Пойдемте на встречу луны
в праздник Тальмачжи!

Танидɔн йеттонъму мудɔмгае                      У могилы старого друга,
к которому я когда-то ходил,

Чɔнъвол тэпорым нал талмачжи!                В пятнадцатый день первой луны
праздник Тальмачжи

«Тальмачжи»                                                       [Галкина, 1979: 178–179].

Дк34 — «Снег вечером» (с. 19–20), два четверостишия, в каждом из которых 4-иктная только вторая строка, и отделенный от них пробелом заключительный 3-иктный стих одновременно с утяжелением и облегчением ритма: «Хлопья, падайте в тишине!..» Только в нем анакруза анапестическая, в остальных стихах смешаны дактилические и амфибрахические. Клаузулы мужские. Рифмовка абвб//гдгд//д.

Полиметрические конструкции4 тяготеют к дактилической основе (при непопулярности дактиля в русской поэзии ХХ в.) за одним исключением: Ан5Дк5 — «Срываю травинки» (с. 15), см. выше.

Дк3Д3+ТВА (трехсложник, варьирующий анакрузу) — «Ветер и весна» (с. 14–15). В первых шести стихах дольник с пропуском ударения на икте чередуется с Д3, потом и он переходит в Д3; окончания МЖ; имеются аллитерация на [в] и звуковая анафора: «Ветреная весна… // Веющий ветер весенний. // Весело на ветру // Ветви деревьев трепещут. // Душу волнует порыв // Вольного, властного ветра». Аллитерации для корейского стиха характерны, но у Ярославцева они слишком нарочитые. Последние шесть строк оформлены совсем иначе. Это 1- и 2-стопные трехсложники всех трех видов: «Вы, о цветы, // И ты, // Чаша вина, // Вас воспою // И допью // Чашу до дна». Появилась рифма. Схема рифмовки — аабввб.

Д2Дк3 — «Как бумажные змеи» (с. 18), четыре двустишия с женскими окончаниями без рифм:

За полдень только

                в переулок солнце явилось.

Второе двустишие такое же; в третьем и четвертом полустишиях дольник заменен чистым анапестом.

Д4Д3Дк4 — «Зов души» (с. 23–24), пять нетождественных строф. Первая с рифмовкой АААА (окончания женские) и рефренным добавлением «я называю»; эти слова добавляются только к третьей строфе ААБА (как в цзюэцзюй, см. выше); размер обеих строф — Д4. Вторая строфа начинается таким же двустишием, но второе двустишие в ней — Д3 с дактилическим окончанием: «Милой оно предназначено, // Милой, чье имя утрачено». Первое двустишие четвертой строфы — повторяющийся стих Дк3 «Зовом, тоскою я обессилен», второе двустишие — вновь Д4: «Голос призывный мой слаб, хоть и внятен: // Слишком простор для него необъятен» (какая-то некрасовская интонация у корейца)5. Пятая строфа начинается двустишием Дк4 с пропуском ударения на одном икте («Так постепенно я онемею, // Стоя на месте, окаменею»), заканчивается лексически чуть измененным вторым двустишием второй строфы в Д3 с дактилическим окончанием («Статуя — ей предназначена, // Милой, чье имя утрачено…»).

Тк4ТВА вольный — «Китайская стена» (с. 20), миниатюра из шести строк. Лишь первая из них («Каждую ночь, целую ночь») формально совпадает с тактовиком, но в принципе это произвол переводчика, которому вздумалось далее обособить в отдельную строчку «Долгую ночь» (двусловные сочетания звучат как три стиха Д2 с тавтологической рифмой); через три строки со смежными рифмами заключительный стих Амф1 рифмуется с первыми: «Как в древнем Китае, // Стену великую то воздвигаю, // То разрушаю… // Точь-в-точь».

Д2Дк4Амф2 — «Сеульская ночь» (с. 18–19), опыт приблизительной передачи свободного стиха. В отличие от А.Л. Жовтиса, который в своем переводе использовал рифму только в конце, Г.Б. Ярославцев не забывает о ней изначально: «Красный — зеленый, // Красный — зеленый. // Попеременно, // Неугомонны, // Гаснут и вспыхивают огни — // Мертвую ночь сторожат они». Д2 в рамках одного предложения переходит в Дк4 с атонированным иктом. Потом еще три стиха Дк4 и удвоенный рефрен Д2; рифмы тавтологическая и обычная: «Путь закрыт — зажигается красный, // Путь открыт — сверкает зеленый. // Без перерыва в ночи бессонной // Красный — зеленый, // Красный — зеленый!..» После единственного в этом переводе пробела преобладает Д2, но начинается тирада стихом Дк4, и четвертый стих такой же. Сохраняется и рефрен. Анакрузы в дольнике тоже дактилические. Но вдруг после короткой прямой речи возникает амфибрахическая и через два стиха (Дк4 и Д4) дважды повторяется; заканчивает стихотворение дактилический рефрен: «“Ночи в Сеуле!” — // Цинично вздыхали. // В сонме огней иду, утомленный, // И отмечает мой мозг воспаленный // То сумрак глубокий, // То свет одинокий — // Красный — зеленый, // Красный — зеленый!» Такой стих еще в меньшей степени может считаться свободным, чем в переводе Жовтиса. Это скорее ТВА с вкраплениями дольника и отдельными незарифмованными строками. У Ярославцева — 30 стихов, у Жовтиса — 35, в оригинале — 23 (см. статью вторую, с. 90).

Как видим, существующие подходы к переводам корейских стихов, буквально на русском языке невоспроизводимых, весьма многообразны. Проделанный в трех статьях анализ приводит к следующим выводам.

Переводы А.А. Ахматовой при некоторых недостатках остаются образцовыми. Используя в основном русский классический стих, она ненавязчиво создает ощущение иноязычного, экзотического стиха. Это, конечно, художественная условность, но искусство вообще условно.

А.Л. Жовтис руководствовался не поэтической интуицией, как Ахматова, а стиховедческими знаниями и попытался, с одной стороны, сохранить классическую форму сиджо с помощью использования одного размера, наиболее распространенного в современном русском стихе, — 5-стопного ямба, с другой же стороны, передать меньшую «классичность» прочих форм прежде всего с помощью довольно широкого привлечения дольника, отчасти похожего на некоторые корейские стихи, но, в отличие от них, — стиха современного. Не всё получилось на этих путях удачно, однако удач было достаточно много.

Г.Б. Ярославцев, бывший, в отличие от Ахматовой и Жовтиса, востоковедом, предпочел путь наиболее многочисленных экспериментов, максимально усложнил стихотворную технику исходя из возможностей русского стиха, — и, руководствуясь его теорией, а также теорией разных восточных литератур, гораздо дальше своих предшественников-практиков отошел от специфики корейского стиха, фигурально выражаясь, как переводчик именно стихотворных текстов расшиб себе лоб от чрезмерного усердия.

1 Статью первую см.: Вестн. Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. 2013. № 5. С. 92–115; статью вторую — там же. 2013. № 6. С. 75–93.

2 Далее страницы этой подборки указываются в круглых скобках без отсылки к источнику.

3 Вероятно, знаменитая ахматовская миниатюра 1956 г. «Не повторяй — душа твоя богата — // Того, что было сказано когда-то, // Но, может быть, поэзия сама — // Одна великолепная цитата» [Ахматова, 1999: 182] имела своим источником не рубаи, а цзюэцзюй (правильно так, а не «цзюэцзюи» [Китайско-русский…, 1959: 705]). С фарси Анна Андреевна не переводила, зато в четырех переводах из Ли Бо и Ли Шан-иня форму цзюэцзюй использовала [Ахматова, 2005: 273–275], только в первом случае, в стихотворении «Без названия (К безымянной)», разделила стихи Я5 надвое.

4 В широком смысле. В принципе полиметрическими конструкциями (ПМК) лучше называть объединения так или иначе вычлененных отрезков текста разных размеров. К смешению размеров в нерасчлененном тексте больше подходит термин В.Е. Холшевникова зыбкий метр [<Холшевников>, 2005: 69].

5 Л.Р. Концевич подобный недочет «подловил» и в варианте одного из переводов А.Л. Жовтиса: «<…> “шумит листвой зеленой…” слишком русский образ, так и слышится “идет, гудет зеленый шум…”» [Концевич, 2008: 430].

Список литературы

Аманова Г.А. Корейская поэзия 20-х — 40-х гг. ХХ в. М., 2007.

Аманова Г.А. Становление современных форм корейской поэзии (конец XIX — первая четверть ХХ в.). М., 2011.

Ахматова Анна. Собр. соч.: В 6 т. Т. 2. Кн. 1. М., 1999.

Ахматова Анна. Собр. соч. Т. 8 (дополнительный). М., 2005.

Галкина Л.В. Жизнь и творчество Ким Чжонсика (Соволя): Дисс. … канд. филол. наук. М., 1979.

Галкина Л. Ким Соволь // Восточный альманах. Вып. 12. Песнь свободы. М., 1984.

Жовтис Александр. Эхо. Стихотворные переводы. Алма-Ата, 1983.

Ким Соволь. На родине и вдали. Стихи. Перевод с корейского Г. Ярославцева // Восточный альманах. Вып. 12. Песнь свободы. М., 1984.

Китайско-русский словарь / Под ред. проф. И.М. Ошанина. 3-е изд. М., 1959.

Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М., 1977 («Библиотека всемирной литературы»).

Классическая проза Дальнего Востока. М., 1975 («Библиотека всемирной литературы»).

Концевич Л.Р. Оригинал — подстрочник — художественный перевод и границы их адекватности (из опыта переводов корейской средневековой поэзии) // Восточная классика в русских переводах: обзоры, анализ, критика / Сост. Н.И. Никулин. М., 2008.

Лисевич И.С. Китайская поэтика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Тэн А.Н. Очерки корейской литературы. ХХ век (до 1945 г.) // Journal of Korean Studies. Vol. 5 (special issue). Central Association for Korean Studies, 2003. October.

<Холшевников В.Е.> Что такое русский стих // Мысль, вооруженная рифмами. Поэтическая антология по истории русского стиха / Сост. В.Е. Холшевников. 3-е изд., испр. и доп. СПб., 2005.

Ким Соволь. Сборник стихов. Пхеньян, 1955.

Метрика, рифма и строфика в русских переводах из корейской поэзии (А.А. Ахматова, А.Л. Жовтис, Г.Б. Ярославцев). Статья вторая (в соавторстве с Г. А. Амановой)

Вестник МГУ, 2013, №6

Статья вторая1

В Собрание сочинений Ахматовой включено 164 сиджо, переводы которых полностью ей приписаны вместе с одним переводом A.A. Холодовича (см. статью первую). К публиковавшимся в «Корейской классической поэзии» добавлен перевод «Ночью осенней при свете луны…» [Ахматова, 2005:355]2, сохранившийся в карандашной рукописи. Приемлемо такое расширение основного корпуса ахматовских сиджо или нет, но современный читатель получил под именем Ахматовой 164 стихотворения в этой форме, с чем приходится считаться, хотя в «Корейской классической поэзии» ей принадлежат 162 сиджо. Из 164 ямбических 102, в том числе 5-стопных 73. Остальные стопности распределились так: Я4 — 14, Я43 — 8, Я3 — 5, Я7 — 2. Естественно, что второе и третье места заняли самый популярный в русской классической поэзии 4-стопный ямб и его сочетание с 3-стопным.

Хореических сиджо 38. Здесь тоже лидирует 5-стопник — 17 стихотворений, но 4-стопник в чистом виде отстает ненамного — 15, к тому же три сиджо выполнены в Х8 (спаренных 4-стопниках) и по одному в сочетаниях Х43 и Х34. Лишь один текст 3-стопный.

Трехсложников немного — 22 стихотворения. Среди них лидирует, как и в русской поэзии ХХ в., анапест («пропорция дактилей, амфибрахиев и анапестов в начале века была 3: 3: 4, в середине века становится 1: 4: 5» [Гаспаров, 1984: 263]): Ан3 — 10, Ан4 — 1. На втором месте почти без отрыва немного менее популярный в оригинальной поэзии амфибрахий: Амф3 — 5 сиджо, Амф43 — 4. Дактиль, утративший популярность в ХХ в., аутсайдер и в ахматовских переводах: Д4 — 1 сиджо, Д43 — 2. Два сиджо, как говорилось выше, переведены дольником.

Ахматова на слух четко метрически отделяла эти переводы от собственных стихов. В них за 1956–1959 гг. по строкам картина совсем другая: Я5 — 11 %; Дк3 — 16,0; Я4 — 9,5; Ан3 — 12,5; Х4 — 1,0; Х5 — 10,5 %. Без большой дольниковой «Поэмы без героя» картина несколько иная, но все равно резко отличная от переводов: Я5 — 13 %; Дк3 — 5,0; Я4 — 12,5; Ан3 — 17,5; Х4 — 1,0; Х5 — 11,5 [Гаспаров, 1997: 482]. Особенно бросается в глаза разница в отношении к двусложникам: Я5 и Я4 практически на равных, а в переводах сиджо Я5 превосходит чистый Я4 в 5,2 раза и Я4 вместе с Я43 — в 3,3 раза; в хорее переводов 5-стопники и 4-стопники практически на равных, а в оригинальных стихах первый превосходит второй в 11,5 раза. Дольника в них 5 %, а в переводах сиджо — 1,2 %.

Любопытно посмотреть, как соотносятся чередующиеся мужские и женские окончания в размере-лидере. Поскольку «мужское, более обрывистое, окончание четче кончает строфу, чем женское» [<Холшевников>, 2005: 59], соотношение ЖМЖМ: МЖМЖ в рифмованных четверостишиях Ахматовой (основной форме поэзии) — 44: 17 % [Гаспаров, 1997: 488]. В ее сиджо двустишия ЖМ и МЖ находятся в равновесии: 35 и 31 стихотворение, со сплошными женскими клаузулами — 3, со сплошными мужскими — 2. В двух случаях альтернанс не соблюден: в сиджо Син Хыма «В селенье горном снег на землю выпал…» первое двустишие женское, а два с альтернансом МЖ [Ахматова, 2005: 319], в сиджо Ким Сам Хёна «Погибни, Наньпа!..» пять строк женских, но последний стих энергичный мужской: «А после сколько мужей знаменитых // Рыдали, эти слушая слова!» (с. 326). Во втором случае речь идет о молодом человеке, который добровольно пошел на смерть вместе с мужественным государственным деятелем (с. 859), — это эпизод из истории Китая3. Ахматова такое стихотворение сочла необходимым выделить также размером: первая строка — Я2, а не Я5, как остальные. В сиджо Ли Хён Бо «Несется туча над вершиной горной…» также в эмоциональном месте переводчица позволила себе более значительное отступление — в центральном двустишии вместо Я5 формально оказались Я2 и Х3: « О, эти двое! // Как они свободны!» (с. 323) — сочетание практически невозможное. Но вместе эти две короткие строки звучат как Я5, только один стих, а не два. В другом стихотворении Ли Хён Бо, о рыбаке, первая и последняя строки, обобщающие по смыслу, выделены (скорее всего подсознательно) 6-стопником на фоне 5-стопника: «От бремени забот здесь человек свободен» и «Теченья времени не замечает он» (с. 322). В V сиджо цикла Юн Сон До «Пять друзей» 6-стопна лишь первая строка: « Прошла суровая и долгая зима» (с. 306). Получилось это, надо полагать, случайно, но «долгая зима» логично оказалась в удлиненном стихе.

А.Л. Жовтис тоже мог допустить случайные отступления от размера. Так, в подборке переводов трех стихотворений (не в форме сиджо) трех поэтов он в одном случае включил строку 4-стопного хорея («Десять тысяч долгих лет!») в 5-стопный, в другом случае — строку 6-стопного ямба («И на душе легко, и полон смеха дом!») в 5-стопный [Пак Ин Ро…, 1961: 80]. Правда, впоследствии в письме к Л.Р. Концевичу Жовтис писал: «Вы вот делаете мне замечания, иногда справедливые и принимаемые во внимание, о ритмической структуре стиха, но почему-то, находясь под обаянием В.Н. Марковой, не видите, что стих (метр) здесь элементарно хромает» — и приводил пример с включением в 5-стопный хорей строк 6-стопного хорея без цезуры: это размер, «почти никогда не употреблявшийся в русской поэзии и считающийся “хромым”, неблагозвучным» [Концевич, 2008: 390].

В совокупности у Ахматовой заканчиваются мужским стихом (более «решительно») 38, женским — 35 сиджо в Я5. Отличие от ее собственных четверостиший огромное, а в сиджо — практически равновесие. То или иное окончание в них, кажется, не обнаруживает тенденции к определенной выразительной функции; как в отношении размеров, Ахматовой важно было именно отличить переводные стихотворения от ее собственных.

А.Л. Жовтис клаузулам, по-видимому, вообще значения не придавал. Из 93 переведенных им и включенных в книгу «Эхо» сиджо 53 так или иначе нарушают альтернанс, т. е. выглядят с версификационной точки зрения заметно менее классично, чем ахматовские. В частности, из десяти стихотворений цикла Ли И «Девять излучин Косана» с нарушением — семь (первое: ЖЖЖМЖМ, второе: ЖМЖЖЖМ и т. д.) и три с правильным чередованием ЖМ. Всего в сборнике сиджо с таким чередованием 18, с противоположным 20, с одними женскими окончаниями два. В совокупности шестистиший, оканчивающихся женской клаузулой, в сборнике 38, оканчивающихся мужской — 55, что несколько больше, чем у Ахматовой, соответствует закономерной в русском стихе тенденции завершать строфу мужской клаузулой, но в значительно меньшей степени, чем в рифмованных четверостишиях. Значит, все же можно предполагать общую тенденцию к повышенной доле женских окончаний текста в переводных сиджо. Переводчики в них не стремятся к значительному преобладанию «категоричных» мужских завершений, создавая тем самым эффект некоторой конечной «неопределенности». Показательно, что у Жовтиса в «Девяти излучинах Косана», хотя женскими клаузулами завершаются лишь два сиджо из десяти, второе из них — финальное в цикле.

Из Юн Сон До Ахматовой переведены два цикла — упомянутый «Пять друзей» и «В горах». Воспринимала она эти тексты как циклы или маленькие лирические поэмы, неизвестно, но составляющие их сиджо она перевела разными размерами, подчеркнув тем самым, что в данном случае сиджо не становится строфой, а остается отдельным стихотворением. В первом цикле использованы Х4, Я5, Ан3, Х43, Я4 и Я43, во втором — Я4, снова Я4, Я5, Х4 и вновь Я5 с первым стихом Я6. Ахматовский «Реквием» тоже составлен из стихотворений разных размеров; его неправильно называть просто поэмой, это поэма-цикл. Видимо, как более цельное произведение, объединенное рефреном, переводчица оценивала «Девять излучин Косана» Ли И: все 10 (со вступительным) сиджо выдержаны в Я5 и играют роль строф.

Циклом сиджо называет М.И. Никитина и «Времена года рыбака» Юн Сон До [Никитина, 1977: 18, 22], но это скорее аллегорическая поэма. И хотя в сборнике «Корейская классическая поэзия» она соответственно оригиналу напечатана в третьей части, среди сиджо [Корейская…, 1958: 103–19], Ахматова для нее изобрела особую строфу из восьми строк, которую сближает с сиджо трехчастность: два трехстишия МЖМ и двустишие МЖ, размер — Х5. В каждой строфе по два рефрена — один неизменный, в шестой строке: «Ты плещи, весло мое, плещи!» (с. 306–18), другой вариативный, в третьей строке: «Лодку выведи, рыбак, скорей!», «Якорь выбирать пора, рыбак!», «Парус подымать пора, рыбак!» (с. 306, 307) и т. д. А.Л. Жовтис в своем переводе использовал строфу Ахматовой, но размер заменил на Я5, к которому в сиджо благоволил однозначно. Рефрены у него обрели следующий вид: постоянный — «И — раз! И — два! Греби, греби, весло!..» [Жовтис, 1983: 107–17]4, вариативный — «Спускай челнок! Спускай челнок, рыбак!», «Отчаливай! Отчаливай, рыбак!», «Давай-ка парус поднимай, рыбак!», «А ну-ка веселее, налегай!» [там же: 107] и т. д. Оба переводчика лишь минимально, соответственно оригиналу, варьировали рефрен в цикле Ли И «Девять излучин Косана»: у Ахматовой в первой строке каждого сиджо, кроме вступительного, — «Излучину, что у Кванак, я славлю!» (в тексте, подготовленном Н.В. Королевой, ошибочно напечатано «Излучины» — с. 300), «Излучину, что у Хваам, я славлю!» [Корейская…, 1958: 92, 93] и т. д., у Жовтиса не в первой, а во второй строке каждого сиджо —«Как хороша излучина Ильгок!», «Как хороша излучина Игок!» [АЖ, с. 60] и т. д. В 1976 г. Жовтис писал Концевичу: «Вы говорите, что первые две строки (в оригинале полустишия) переставлены. Верно. Поскольку обе они синтаксически замкнуты, я могу п е р е с т а в и т ь местами. <…> В оригинале (и у меня) строжайшим образом сохранена идентичность одного из полустиший на протяжении всего цикла («Как хороша излучина…»), раскрывается образное значение в ы м ы ш л е н н ы х поэтом названий (так говорят корейские комментаторы), наконец, сохраняется тональность риторического вопроса в восклицании, завершающем двустишие <…>. Почему Никитина (составитель подстрочника. — С К, Г А.) варьировала первые строки? Потому что в русских стихах удручающе унылым было бы идентичное начало девяти. И если я переменю местами строки, я сделаю то, чего надо было непременно избежать. Возможно, что по-корейски так з в у ч и т. По-русски было бы скверно» [Концевич, 2008: 427].

Во второй части «Корейской классической поэзии» из трех произведений в жанре к ас а Ахматова перевела только одно — вышеупомянутую небольшую поэму Сон Кана (Чон Чхоля) «Зашел в Сонсан однажды некий странник…» У нее не было оснований как-либо метрически противопоставлять ее стихотворениям в жанре ч ан га, вошедшим в четвертую часть сборника. «Каса имели много общего с сиджо, особенно с чан-сиджо, — говорится в «энциклопедической» статье: — музыкально-речевая основа, строка из двух полустиший с двумя 4-сложными (реже 3-сложными) стопами в каждой, специфический характер заключительной строки. Но каса были свободны от формальной ограниченности сиджо: в них без какого бы то ни было строфического деления могло соединяться до нескольких сотен строк. Каса напоминают ритмически организованную прозу <…>. Каса уже не пели, а декламировали нараспев» [Концевич, 2001: 403]. Что тогда остается от сходства с всегда певшимися сиджо, обладавшими довольно строгой организацией? Из статьи непонятно. Ранее в ней шла речь о «поздних композиционных разновидностях сиджо — о с-с и д ж о (“циклических сиджо”, объединенных тематически) и с а с о л ь си-джо (“повествовательные сиджо”), которые иногда называют одним термином ч а н-с и д ж о (“длинные сиджо”). Форма их стала более свободной: увеличение длины строки, вызванное произвольным чередованием 2- и 3-стопных полустиший, привело к ломке 3-членной структуры. Чан-сиджо могли содержать несколько трехстрочных строф. <…> В этой разновидности жанра намечается появление свободных стоп, типичных для современного стиха. <…> слова были воедино слиты с музыкой. <…> Стандартной мелодией строки считается 3-4-3-4 лада» [там же: 402–03]5. И здесь неясно, почему ч ер ед ов ан ие2- и 3-стопных полустиший должно было привести к удлинению строки, а не разбросу строк по длине. М.И. Никитина в диссертации о жанре сиджо и отчасти чан-сиджо пишет иначе: «<…> чан-сичжо имеет две разновидности — «оссичжо» и «сасоль сичжо». Больших метрических расхождений между ними нет <…>. Различие между ними сводится, по-видимому, скорее к исполнительской стороне. Так < , > корейские авторы отмечают, что одна из строк оссичжо исполняется в манере сасоль сичжо, в то время как остальные две исполняются в манере сичжо» [Никитина, 1972: 237]. И дело не в «ломке 3-членной структуры», а в том, что обе разновидности чан-сиджо, «сохраняя трехстрочную структуру, унаследованную от сичжо, произвольно увеличивают количество слогов в строках», причем в корейском литературоведении «совершенно не упоминается о роли полустишия и стопы, интонации и ударения. По-видимому, в этом случае надо говорить не просто об увеличении количества слогов в строке, а об увеличении количества полустиший в ней, о большей метрической самостоятельности полустишия чан-сичжо по сравнению с полустишием в классическом сичжо» [там же: 237–38]. Строка может содержать неопределенное, четное или нечетное число полустиший. Разброс может быть велик. В одном из примеров М.И. Никитиной полустиший «в первой строке — 2, во второй строке — 10, в третьей строке — 4» [там же: 239]. К большей самостоятельности в чан-сиджо стремится и стопа. Отсюда «не только распад строки классического сичжо и утверждение за полустишием больших прав как метрической единицы, но и распад самого полустишия и появление свободных стоп» [там же: 247]. Наконец происходит редукция главного признака сиджо. «В чан-сичжо не всегда отчетливо заметна трехстрочная структура. Это происходит потому, что количество полустиший в какой-либо из строк увеличивается настолько, что границы строк стираются и стихотворение воспринимается как нерасчлененное на строки» [там же: 249]. Это понятнее, чем «увеличение длины строки, вызванное произвольным чередованием 2- и 3-стопных полустиший» и «несколько трехстрочных строф» [Концевич, 2001: 402]6.

Однако ничего этого нельзя передать в русских переводах. Ахматова в своих чан-сиджо сохранила классическую метрику, но несколько ослабила принцип строфичности.

В Собрание ее сочинений вошли переводы чан-сиджо Ким Мин Суна «Недугов, что меня терзают тяжко…» и 20 чан-сиджо неизвестных авторов (с.343, 355-364). Размеры распределились так:

Я5 — 11 текстов (с. 343, 356, 356–57, 358, 359, 359, 360, 361, 361, 362, 362–63), Я5Х4 — 1 (с. 364), Я4 — 3 (с. 357–58, 361, 363), Я3 — 1 (с. 355– 356); Х5 — 2 (с. 357, 357), Х4 — 2 (с. 358–59, 360–61); Амф4 — 1 (с. 362). Разнообразия сравнительно немного. Но стихотворения «Недугов, что меня терзают тяжко…» и «Фазаночки трепещущее сердце…» заканчиваются не 5-стопником, а 3-стопником, словно обрываются, как бывало в поздней лирике самой Ахматовой: «Так это все неважно…», «Сравнить три эти сердца?!» (с. 343, 357). В стихотворении «Когда весною наши моряки…» 7 ямбических стихов и 10 хореических, что мотивировано прямой речью. Разделение размеров было подсказано подстрочником, в котором «повествовательная» часть записана как проза, в строчку, а прямая речь — столбиком: «У Чолладо, у Хёнсандо <…>» (с. 884) — этот первый стих и задал второй размер (в Собрании сочинений «для ясности» расставлены ударения, которых не было в сборнике [Корейская…, 1958: 290]: «У Чоллaдо, у Кенсанжо, // Близ Ульсaна, у Сандаля, // По стремнинам у Канхвa <…>» — с. 364).

Лишь одно стихотворение, «Твои красивы зубы — улыбнись!..», разделено пробелами на три неравные части: между двумя двустишиями напечатано четверостишие, первый стих которого разделен на две строки, как бы два стиха Я2 и Я3 («Сиди и стой, //Иди или беги» — с. 356). В ахматовских чан-сиджо заметна тенденция к преобладанию женских окончаний. В 5 текстах чередуются окончания МЖ — если только что приведенные две строки считать одним стихом (с. 356, 357, 358, 360, 361), в 6 — ЖМ (с. 343, 357, 357–58, 359, 361, 361–62), но двустишия не выделены ни пробелами, ни как правило синтаксически, а 6 из этих стихотворений содержат и нечетное число стихов (по 3 в каждой разновидности). Два стихотворения имеют только женские окончания (с. 356, 359), одно, амфибрахическое, — только мужские (с. 362). В чан-сичжо «Кузнечик, о кузнечик!..» (с. 355–56) после первых шести стихов с женскими окончаниями появляется стих с мужским, и та же конфигурация в последних семи стихах, но эти «семистишия» разделяются только запятой и, по-видимому, сложились непреднамеренно. В 4 стихотворениях первоначальная упорядоченность чередования окончаний потом нарушается. Хореические чан-сиджо «Почему ты не приходишь?..» и «Эй, лудильщик молодой…» (с. 358–59, 360–61) можно было бы разделить, соответственно, на четверостишия ЖЖЖМ и МЖМЖ, но в конце обоих к ним добавляется по одной строке и они превращаются в пятистишия ЖЖЖЖМ и ЖМЖЖМ. В стихотворении «Эй, парень, ты, что гонишь там вола…» (с. 362–63) чередуются мужские и женские окончания, но в двух случаях к женскому добавляется еще по одному такому же. В чан-сичжо «Засею вспаханное поле…» (с. 363) 18 женских стихов и 1, заключительный, мужской. Совсем беспорядочно чередуются окончания только в восьмистишном чан-сиджо «Эти брови —словно мотыльки…» (ЖМЖМ ММЖМ) и обеих частях, ямбической и хореической, стихотворения «Когда весною наши моряки…» (МЖМММЖЖМ и ЖЖМЖМЖМЖЖМ). Между тем для русского белого стиха, особенно Я5, характерно именно нерегламентированное чередование женских и мужских окончаний. Таким образом, Ахматова, отказавшись в жанре чан-сиджо от графического выделения строф, все-таки подспудно принцип строфичности проводила, что соответствует п ри ро де оригиналов, хотя безнадежной попытки б ук ва ль но воспроизвести их форму гениальная переводчица и не пыталась предпринимать.

Не исключено, что Ахматову иногда мог спровоцировать на тот или иной размер подстрочник. Кто-то из составителей подстрочников (или все трое) временами тяготел к метризации своей прозы,7 возможно, под впечатлением от переводов Н.И. Конрада и его группы с японского; метризованные переводы В.М. Алексеева с китайского тогда еще не были опубликованы, но востоковедам могли быть известны. Подстрочник «Ох! Рубят! Высокие гордые сосны рубят! Если дать подрасти, какой материал на балки! А вдруг покосится тронный зал, Чем его тогда подпирать?» (с. 849) в основном соответствует схеме дольника, хотя слова «какой материал на балки!» лучше укладываются в 4-стопный ямб (вспомним, что В.М. Алексеев постоянно смешивал двусложники и трехсложники). У Ахматовой — «Ох, рубят, безжалостно рубят // Высокие, гордые сосны!» и т. д. (с. 300), использован 3-стопный амфибрахий с метрически таким же зачином, как в подстрочнике. Другой подстрочник записан столбиком без размера, но последняя строка совпадает с Я5: «И разве не рассеется туман?» (с. 851). И Ахматова использовала этот размер, впрочем, и так преобладающий: «Гора Вольчхун прекрасна, высока…» (с. 305). Третий подстрочник начинается без метризации, но потом переходит в дольник; в нем имеются характерные для стихов инверсии и внутренняя рифма: «Изумрудная густеет трава. Здесь спишь, здесь лежишь ты! Где ты преклонила светлый свой лик? И некому чашу с вином поднести (духу), что горше всего» (с. 865). Перевод начинается со слова того же корня (с тем же ударением), но прилагательное трансформировано в наречие, благодаря чему получился 3-стопный анапест: «Изумрудно сияет трава… // Здесь ты спишь, здесь покоится тело» и т. д. (с. 334). Подстрочник сиджо неизвестного автора «Хмельным восторгом упоен, Ли Бо…» (Я5) сильно метризован двусложником, а его начало прямо совпадает с Я5: «Ли Бо, хмельным восторгом напоенный <…>» (с. 872). Сиджо «Когда моя настанет смерть…» (Я4) переведено с подстрочника, который также метризован, но не начинается, а заканчивается, как Я4: «до слуха милого дойдет» (с. 876). Это был уже второй подстрочник; первый был чисто прозаическим, но, вероятно, не удовлетворил корееведа, который во втором варианте вольно или невольно провоцировал Ахматову на определенный метр. Чан-сиджо «Хозяин, эй! Купите этих крабов!..» выполнено Я5 — и так же кончается подстрочник: «– Эй, перестань вопить, я их куплю» (с. 881). Подстрочник сиджо «Ива мне как нитка…» содержал возможную подсказку размера (Х3) опять в начале: «Ива — ниткой станет <…>» (с. 877). Но почему Ахматова, не стесненная рифмой, не начала свой перевод буквально так? Из-за профессиональной гордости, творческого настроя? Здесь возможны только гадания. Все-таки в большинстве случаев «провоцирующая» роль подстрочников в отношении размера перевода не просматривается или проблематична (с. 873 и 351, 876 и 355, 879–80 и 360, 882 и 362, 883 и 364), а иногда Ахматова не принимает «подсказанный» метр. Так, подстрочник сиджо «Пробудившись — снова пью…» (Х4) начинается не хореем, а ямбом: «Проснусь и снова пью. А опьянев, опять ложусь» (с. 869). У подстрочника чан-сиджо «Туго я любовь перевязал…» (Х5) конец (со слова «умру») совпадает с трехсложником — амфибрахием, в котором начальный икт на втором слоге, а не на первом, как в хорее: «Нет, пусть изнемогая под тяжестью ноши, умру я, не брошу, а буду идти (с тем грузом)» (с. 878). Не польстилась Ахматова и на неточную рифму н ош и — б ро шу: в стихотворном переводе ее нет (с. 357). Рифма п од ар ит ь — г ов ор ит ь (с. 880) из подстрочника в поэтический перевод чан-сиджо «Когда ты мною овладеть хотел…» тоже не перешла (с. 360).

Жовтис в письме к своему редактору прямо выступал против следования «случайной» метризации в подстрочниках (несколько преувеличивая возможное количество таких случаев): «Первая строка многих подстрочников непременно «в л е з а е т» в какой-нибудь стих, но так называемый «случайный» ямб или хорей ее лишь в редчайшем случае дает ту т о н а л ь н о с т ь, которая требуется для данных стихов в русской интерпретации» [Концевич, 2008: 391].

В книге Жовтиса «Эхо» переводы из корейской поэзии поделены на три раздела. Два составлены по жанрово-хронологическому принципу, как книга «Корейская классическая поэзия», —«“Короткие песни”. Сиджо» и «“Песни новых времен”. Чансиджо». Естественно, в них нет деления на трехстрочные строфы. Жовтис не стал также сохранять колебания строк по длине, выполнил свои переводы равностопными стихами (или равноиктными дольниками). В 22 стихотворениях второго раздела преобладающим остается 5-стопный ямб — 12 текстов, 5 —это 5-стопный хорей (тоже 5-стопник), по одному переводу выполнено в 4-стопном ямбе и 4-стопном анапесте и три — в 3-иктном дольнике.

Жовтис в жанре чан-сиджо придерживается в основном классического русского стиха, но более разнообразного, чем в своих исключительно пятистопноямбических сиджо. Это в данном случае упрощенный «ахматовский» путь. Среди «длинных сиджо» оказались два шестистишия [АЖ, с. 82, 84] и одно пятистишие — приведенное выше полностью рифмованное «Мой милый, уезжая в дальний край…» Л.Р. Концевич возражал только против шестистиший в переводах чан-сиджо: «Строк должно быть в переводе либо меньше шести, либо — чаще — больше шести» [Концевич, 2008: 381]. В ответ Жовтис воспроизвел «почти в стенографической записи» их диалог при личной встрече. «К о н ц е в и ч: Почему в разделе ч ан с ид жо есть ряд шестистрочных текстов? Это с ид жо? Жо в т и с: Это не с ид жо, а “длинные стихи” (ч ан га). Просто случайно число строк оказалось равным шести. К о н ц е в и ч: В таком случае перенесите их в раздел с ид жо. Так будет логичнее. — Ж о в т и с удивился, но выполнил указание», хотя «в подстрочнике даже М.И. <Никитиной> были ч ан га из ш е с т и строк» [Концевич, 2008: 395], однако, подчинившись редактору сборника «Бамбук в снегу», в книге своих избранных переводов ложных сиджо (не писавшихся в таком качестве корейцами) не поместил, да и в процессе подготовки «Бамбука в снегу» с Концевичем поспорил: «В длинных вещах, строфически строго организованных, эквилинеарность как принцип вообще не соблюдается. Отнеситесь как к неизбежному к двум-трем мелким отклонениям (т. е. две строки вместо трех или три вместо двух)…» [там же: 397–98]. И несколько позже: «Если лучшие корееведы нашего отечества долго разбирались — то ли это с ид жо, то ли ч анс ид жо, то русский читатель переживет и пятистопный ямб и шесть строк в двух случаях ч анс ид жо<…>» [там же: 404]. Надо заметить, что общепризнанной теории сиджо не было и у самих корейцев, они по-разному пытались определить даже число слогов в этой форме: от 41 до 50 [Чо Дон Иль, 1995: 287]. Судя по доступным нам оригиналам, а именно авторским сборникам сиджо, изданным в 20–0-е годы ХХ в., и отдельным произведениям известных поэтов, их приверженность к традиции главным образом выразилась в вертикальном способе письма. Практически все поэты, кроме Чу Ё Хана (начало ХХ в.), писали сиджо именно так. Поэтический язык сиджо не претерпел кардинальных изменений, поэты упорно продолжали использовать иероглифику, архаичные и диалектные слова, а поэты-буддисты еще и свою терминологию. Хотя в стихах некоторых поэтов все же появляются нетипичные для сиджо и режущие ухо слова «космос», «асфальт» и т. п., язык сиджо, однако, не стал доступнее простым корейцам в то время, они трудны для понимания и современным корейцам. Немногие из них даже в наши дни могут «с листа» прочитать и понять их содержание. При всем пиетете к классике, к традиционным жанрам, сиджо остаются уделом специалистов или людей, хорошо знающих старый корейский язык и китайские иероглифы.

В десятистрочном стихотворении неизвестного автора «Если пряжу из мосѝ прядут…» первое два четверостишия, не разделенные ни синтаксически, ни пробелом, рифмуют первые стихи с четвертыми, а между ними остаются незарифмованные: п ря ду т — нитку — рвется — б ер ут — з аж им аю т — губ — руками — с ое ди ня ют [АЖ, с. 87]. Рядом напечатано дольниковое стихотворение из 15 строк «Почему ты ко мне не приходишь?..» Его серединная шестистрочная фраза включает три строки на одну рифму, остальные не зарифмованы: стеною — о кр уж ил и — п ос ад ил и — связали — навесив — з ак ры ли [там же]. В стихотворении Ким Монсина (XIX в.) «Ох, ох! Замучили меня недуги!..» неточная рифма создается параллелизмом, что характерно для корейской поэзии: «Присматриваюсь — ничего не вижу, // Прислушиваюсь — ничего не слышу <…>» [АЖ, с. 80].

Одно восьмистрочное стихотворение неизвестного автора содержит вариативный рефрен; в последней строке он не появляется: «Остановить строптивого коня, // Сказав ему «тпру-тпру», конечно, можно! // Ленивого быка согнать с пути, // Сказав ему «но-но», — и это можно! // И даже тигра, что спустился с гор, // Уговорить назад уйти — возможно! // Ты ж, девушка, упрямая такая, // Какого рода-племени ты дочь?!» [АЖ, с. 82]. Заключительное двустишие отличается от предыдущих также обратным расположением клаузул. Вариативный рефрен у Жовтиса можно встретить и в сиджо — в переводе из Ким Суджана (XVIII в.), где вторая, четвертая и шестая строки имеют вид «Цветущей хризантеме я отдам», «Я винограду черному отдам», «Своей протяжной песне я отдам!» [АЖ, с. 74].

Третий раздел переводов из корейской поэзии в книге «Эхо» не получил жанрового определения и назван просто «Поэты IX–XX вв.». Естественно, здесь больше всего формального разнообразия. 5-стопный ямб тоже лидирует, но далеко не так, как во втором разделе, не говоря уже о первом, сплошь пятистопноямбическом, — 10 текстов из 38. Остальные силлабо-тонические размеры и их сочетания распределились так: Я53 — 1 стихотворение, Я4 с редким чередованием дактилических, женских и мужских окончаний — 1 (это «Саккат, соломенная шляпа» поэта XIX в. Ким Сакката: «На лодку легкую похожую, // Надел я шляпу из соломы // И с нею, как с подругой верною, // Брожу по свету сорок лет» и т. д. [АЖ, с. 123]), Я42 — 1, Х5 — 2, Д2Ан3 (фактически напечатанный полустишиями Д5) — 1, Амф5 — 1, Амф32 (фактически напечатанный полустишиями тот же Амф5) — 1, Ан23 — 1, Ан24 — 1. Соединенные размеры играют не одинаковые роли в строфе. В сочетании Я42 («В зеленых горах буду жить» неизвестного автора начала XIII в.) 2-стопным является только рефрен после каждого четверостишия в Я4, например: «Ты плачешь, птица, надо мной? // Плачь, птица! Плачь с утра до ночи! // И я печален,

как и ты, // И я с утра до ночи плачу! // Вот так! Вот так…» [АЖ, с. 91]. В сочетании Я53 («Шелковый туман» Ким Соволя) 3-стопным тоже является только рефрен, но занимает он вторую строку четверостишия: «Когда спускался шелковый туман // И застилал глаза, // Обиженная девушка в петле // На почерневшей ветке умирала» и т. п., повторяются слова «И застилал глаза» [АЖ, с. 128]. В сочетании Ан23 («Опадает весенний цвет» Ким Соволя) первая строка каждого четверостишия 2-стопная, остальные 3-стопные [АЖ, с. 125]. В сочетании Ан24 («Чужбина» того же автора) 4-стопна лишь одна строка среди четырех 2-стопных, по сути, это чисто графическое соединение таких же: «Понимаешь ли ты, что теперь я стою» [АЖ, с. 129]. Размеры стихотворений «Оплакиваю маленького сына» поэтессы XVI в. Хо Нансорхон и «Пишу, услышав, что несколько уездных начальников наказаны за взятки» Ли Гюбо (XII–III вв.) звучат как Д5 и Амф5, но записаны отдельными полустишиями. В первом случае формально это Д2 и Ан3: «В прошлом году // Схоронила любимую дочь. // В этом году // Схоронила любимого сына. // Плачу, скорбя, // Над долиною “Вечный покой” — // Там, где теперь // Притаились немые могилы» [АЖ, с. 106]. Второй случай сложнее. Формальное сочетание Амф3 и Амф2 с женскими окончаниями не выдержано в определенной последовательности (начало стихотворения: «Увы, доведут нас налоги // До ямы могильной: //Лишь кожа да кости // Остались у бедных людей»), а в конце стихотворения появляются дактилическое и мужское окончания, дактилическая и анапестическая анакрузы: «Но, рты ненасытные, // Сколько вас, жадно раскрытых, // Готовых нас съесть, // Без остатка готовых сожрать?!» [АЖ, с. 90]. Однако эти изменения — только в строках-полустишиях. В реально звучащем стихе остается всё тот же Амф5.

Таким образом, в третьем корейском разделе книги «Эхо» ямбом переведено в совокупности 13 стихотворений, хореем, только 5-стопным, — 2, трехсложниками — 5, в том числе по два амфибрахием (Амф5) и анапестом (Ан23 и Ан24) и одно дактилем (Д5). Трехсложники тяготеют либо к длинному размеру, либо к короткому, середины нет. Поскольку Амф5 в двух стихотворениях по-разному записан, получается, что каждый текст в трехсложнике в этом разделе версификационно индивидуален.

В «Слове о мире» (1598) Пак Инно8, переведенном 5-стопным хореем в основном с женскими окончаниями, последний (шестой) строфоид из 11 стихов вдруг оказался пронизан рифмами (не зарифмованы только первая, четвертая и последняя строки): Небо — с ча ст ье — с ог ла сь е — обогрей — в п ок ое — л ет — с ох ою — п оэ т — с пр ав ед ли вы й — с ча ст ли во й — моих [АЖ, с. 104].

О рефренах в поэме Юн Сондо «Времена года рыбака» говорилось выше. Приняв ахматовскую восьмистрочную строфу, переводчик не стал печатать это произведение в ряду сиджо, как было в «Корейской классической поэзии».

Главная особенность третьего раздела книги Жовтиса — большой процент неклассического стиха. Если во втором разделе дольником, и только 3-иктным, переведены 3 стихотворения, то в третьем — 15 [АЖ, с. 88, 89, 100, 101, 120, 120, 120, 121, 121, 122, 123–24, 124–25, 126, 126–27, 129]. Преобладает, что естественно, тоже 3-иктный (9 текстов), но 5 стихотворений переведены 4-иктным, притом необязательно чётким; так, у поэта 1920–1930-х годов Ким Соволя в каждом четверостишии стихотворения «В сумерках» после трех женских окончаний идет заключительное мужское, что «укрепляет» строфу, зато анакрузы разные и икты постоянно атонируются: «Водная гладь бесконечного неба. // Облака краснее, чем солнце. // Брожу я по широкому полю, // Грущу я и думаю о тебе» [АЖ, с. 129]. «Разговор в стихах с молодой женщиной из деревни» Ким Сакката оформлен весьма редким 2-иктным дольником с разными анакрузами, преобладанием женских окончаний и двумя отступлениями в 3-иктный стих: «Так говорил прохожий», «Женщина из деревни» — икт приходится на предлог и атонирован [АЖ, с. 122].

Во фривольном стихотворении неизвестного автора XVI в. «Пошла я за куклой в лавку» (4-иктный дольник) каждое шестистишие заканчивается двустрочным рефреном «Пойду я с ним в укромное место, // В уютную маленькую беседку…», а между шестистишиями вставляется еще один рефрен или припев: «Трам-та-та-там — говорят барабаны, // Так говорят, кричат барабаны…» [АЖ, с. 101]. В данном случае неклассичность размера как раз «смягчена» обилием повторов и единством женских окончаний стихов.

Ким Соволь, как и многие другие поэты ХХ в., часто писал свободным стихом. У А.Л. Жовтиса была своя теория свободного стиха, согласно которой он не отказывается вовсе от традиционных версификационных средств, а постоянно варьирует их: акцентное и слоговое неравенство строк компенсируется в одном месте текста единством анакруз, в другом — клаузул, в третьем — элементом метра, в четвертом — окказиональной рифмой и т. д., организующим принципом свободного стиха объявлялась «смена мер повтора» [Жовтис, 1966: 105–23]. В подборке произведений Ким Соволя, вошедшей в «Эхо», представлены три варианта так интерпретированного «свободного стиха» [АЖ, с. 128–30]. Поскольку классический корейский стих, не имевший отношения к силлабо-тонике, переводился силлабо-тоническими размерами или дольником, ответвившимся от трехсложников, Жовтис счел возможным сохранять силлабо-тоническую основу и при переводе свободного стиха.

«Теперь уже вдвоем» Ким Соволя у него начинается двустишием 3-иктного дольника с утяжелением анакруз: «Снег на крышу нашего дома // Чистой белой циновкой лег». Далее сохраняется анапестическая анакруза, а стихи становятся разностопными, то есть дольник сменяется вольным анапестом. Сразу — резкое удлинение строки: «Утром встал я, надел башмаки, подпоясал одежду». После этого анакруза больше не утяжеляется, а длина стиха в порядке чередования по-разному уменьшается или увеличивается: «На тебя посмотрел. // И еще раз взглянул на тебя. // И еще раз, // Уходя, на тебя оглянулся». Две контрастные по длине строки объединены анафорой «И еще раз». Во втором случае это целый стих.

«Счастье будущего» можно было бы назвать просто вольным анапестом, если бы переводчик, словно спохватившись, не вставил почти в середину стихотворения, после первых пяти и перед последними четырьмя строками, самый длинный 4-стопный амфибрахический стих с единственным дактилическим окончанием «Когда матерями становятся девочки». Ритмическая инерция перебита сразу и длиной строки, и анакрузой, и клаузулой, что в совсем небольшом тексте существенно: элемент «свободы» подчеркнут.

Стихотворение «Сеульская ночь» у Жовтиса намного пространнее (35 строк) и, естественно, сложнее построено. В основе его — вольный трехсложник, неупорядоченно варьирующий все три вида анакруз. Дактилическая клаузула одна — в короткой строке «В этом городе», но эти клаузулы вообще редки по сравнению с женскими и мужскими. Самый длинный стих, 10-й, — по размеру 5-стопный дактиль («В городе этом, который меня не поймет») — повторяется в качестве 31-го (повтор через бoльшую часть текста); самые короткие стихи, 6-й, 8-й, 23-й и 30-й (их разбросанность, как и «отдаленный» повтор длинного стиха, служит впечатлению «свободы»), —однословные: «Зеленый», «Красный», «Говорили», «Ужасны!» Четыре строки соответствуют не силлабо-тоническим схемам, а схеме дольника; первый — на 5-й позиции («Свет, открывающий путь кому-то»), второй и третий — рядом на позициях 13 и 14 («Таится свет. Настоящий, дневной!» и «Вспыхивают во мгле» — с атонированием второго икта, пришедшегося на окончание глагола), четвертый — заключительный, как бы возрождающий ощущение «свободы» после пучка разбросанно рифмующихся строк (до 26-й рифм в стихотворении не было):

Говорили:

Прекрасны проспекты Сеула!

Говорили мне:

26 Ночи в Сеуле прекрас ны!

Говорили напрас но!

Красные лампы, зеленые лампы

В городе этом

30 Ужас ны!

В городе этом, который меня не поймет,

Так тоскливо мерцают,

То вспыхнут, то снова погас ну т

В темноте равнодушно-бесстрас тн ой

35 Огни — зеленый и крас ны й…

Слово п ог ас ну т можно и не считать рифмующим, но все равно оно участвует в «смене мер повтора» наряду с силлабо-тоническим принципом, длиной строк, анакрузами, клаузулами, анафорой «Говорили» и просто повторением слов.

«Сеульская ночь» на корейском и в подстрочном переводе Л.В. Галкиной:

Пулгын чɔндынъ                                                  Красные огни.

Пхурын чɔндынъ                                                 Зеленые огни.

Нɔптаран кɔримйɔн пхурын чɔндынъ               Если путь открыт, зеленые огни.

Мактарын колмогимйɔн пулгын                        Если путь закрыт, красные огни.

чɔндынъ

Чɔндынъын панччагимнида                                Огни сверкают,

Чɔндыъын кымуримнида                                    Огни меркнут,

Чɔндынъын тто таси ɔсырйɔтхамнида                Огни снова горят,

Чɔндонъын чугын тытхан кин памыл Огни сторожат длинную,

чикхимнида                                                          словно мертвую ночь.

Наый касымый сон морыл госый                       В потаенных глубинах моей души,

ɔдупко палгын кы согесɔдо                                Даже в этой глубине, то светло, то темно.

Пулгын чɔндынъи хыдыгйɔумнида                    Красные огни рыдают.

Пхурын чɔндынъи хыдыгйɔумнида                   Зеленые огни рыдают.

Пулгын чɔндынъ                                                  Красные огни.

Пхурын чɔндынъ                                                 Зеленые огни.

Мɔнамɔн пам ханырын сэкхамамнида               Черное, как смоль, далекое ночное небо.

Мɔнамɔн пам хынырын сэкхамамнида              Черное, как смоль, далекое ночное небо.

Сɔул кɔрига чотхагохэё                                       А говорили, что улицы Сеула хороши.

Сɔул пами чотхагохэё                                         А говорили, что ночь в Сеуле хороша.

Пулгын чɔндынъ                                                  Красные огни.

Пхурын чɔндынъ                                                 Зеленые огни.

Наый касымый сон морыл госый                       В потаенных глубинах моей души

Пхурын чɔндынъын кочжɔкхамнида Одинокие зеленые огни,

Пулгын чɔндынъын кочжɔкхамнида                  Одинокие красные огни

[Галкина, 1979: 255–56].

Как видим, несмотря на «свободный стих» Жовтиса его перевод — достаточно вольный. В нем даже строк в полтора раза больше, чем в оригинале: 35 вместо 23-х.

Иногда в третьем разделе переводов А.Л. Жовтиса из корейской поэзии появляются неудачные р ит ми че ск ие варианты метра, вызванные употреблением совсем не свойственных корейскому языку длинных слов: «И улетучивается навек!», «О, соотечественники мои!» [АЖ, с. 89, 118]. Когда Л.Р. Концевич сделал справедливое замечание: «<…> “я или плещущие в речке рыбки?” —по-русски трудно произносимы», — Жовтис ответил: «<…> выполняю Ваши рекомендации, хотя <…> мне нравится “плещущая” строка <…>« [Концевич, 2008: 430, 431]. Впрочем, «перебор» коротких русских слов тоже затрудняет ритм, как в конце большого стихотворения Чон Чхоля «Тоскую о милом» — притом на фоне длинного слова в предыдущей строке: «Тебя овеивая ароматом… // А ты бы и не знал, что это я!» [АЖ, с. 95]. Ахматова в противоположность Жовтису, но тоже неудачно утяжеляет иногда ритм сверхсхемными ударениями: «Расстаюсь с вами, воды Хингана!» — с в ам и в Ан3, «Когда на том свете мы встретимся вновь» — н а т ом в Амф4, «Возвели в дворце том стену» —т ом в Х4 (с. 327, 348, 358).

Переводы Ахматовой и Жовтиса резко различаются пунктуацией. Корейский язык ее не знает, и переводчик волен в расставлении знаков препинания. У темпераментного Жовтиса сплошь восклицательные конструкции и немало вопросительных. Сдержанная как в собственных стихах, так и в переводах Ахматова предпочитает выражать эмоции смыслом слов, а не знаками препинания. Например, в поэме Юн Сондо «Времена года рыбака» у Жовтиса [АЖ, с. 107–17] знаков ! и !.. — 211, ? и ?.. — 37 да еще … — 4; у Ахматовой (с. 306–18) восклицательных знаков 94 (все равно много из-за восклицательных рефренов) и вопросительных 17. У Жовтиса 40 восьмистрочных строф, Ахматова уложилась в 38.

Бесспорные, по мнению Н.В. Королевой, переводы Н.И. Харджиева и переводы А.А. Холодовича под редакцией Ахматовой в «Корейской классической поэзии»9 составляют в совокупности 42 произведения из 230 (18,3 % текстов), в том числе 31 сиджо при 162 вошедших в сборник ахматовских (без учета строф поэмы Юн Сон До «Времена года рыбака», превращенных при переводе из шестистиший в восьмистишия); соотношение в этой наиболее популярной форме примерно 16:84 %.

Относительно размеров Харджиев в общем беднее Ахматовой, хотя подсознательно он стремился в этом быть самостоятельным. Размер-лидер у него — тоже Я5, это 9 произведений (с. 44–9, 64, 77, 90, 164, 242, 257–59, 274) из 38, но только 5 в форме сиджо — менее 13,2 % всех харджиевских переводов из корейской поэзии, в то время как у Ахматовой пятистопноямбических сиджо было 73 из ее 188 вошедших в сборник произведений всех размеров (38,8 %, а от 162 сиджо — почти 45 %).

Остальные размеры у Харджиева распределились так.

Я4 — 6 текстов (с. 80, 89, 159, 169, 180, 278).

Я43 — 5 текстов (с. 81, 83, 85, 91, 287).

Я3 — 4 текста (с. 82, 84, 87, 262).

Х4 — 3 текста (с. 63, 127, 161).

Х43 — 1 текст (с. 267).

Х5 — 3 текста (с. 57, 227, 228).

Х53 — 1 текст (с. 21–3), «Тон-дон», в котором трехстопным является лишь звукоподражательный припев «Ай, тон-дон-дари!» в конце каждого куплета кроме первого (МЖМЖ).

Амф 23 — 1 текст (с. 79).

Амф 43 — 1 текст (с. 55).

Ан 2, Ан 3, Ан 43, Ан 5 — по 1 тексту (с. 86, 167, 56, 181).

В 38 переводах использовано 14 размеров и их сочетаний. Дактиль и дольник не привлекались, вообще трехсложниковых переводов 6 (около 16 % на фоне почти 23,2 % ахматовских только в сиджо, если признавать все 164 собранных Н.В. Королевой). Типичный для трехсложников беспримесный трехстопник у Харджиева единичен. Но материал слишком мал, чтобы судить об определенных закономерностях.

Тем более чисто случайными можно считать размеры четырех переводов Холодовича: Я4, Х5, Я5 с последней строкой Я3 (как бы оборванной подобно некоторым ахматовским стихам: «Нет, лучше умереть») и Х4 (с. 128, 229, 263, 280). Отсутствие трехсложников естественно, равновесие пяти- и четырехстопников в ямбе и хорее — тоже. Как уже говорилось, два перевода Холодовича относятся к форме сиджо и два — к форме чанга. У Ахматовой очевидно преобладание сиджо. Харджиев тоже помогал ей в значительной степени не в преобладающем жанре. В первом, фольклорном разделе «Корейской классической поэзии» он перевел одно, но первое произведение (с. 21–3) из четырех, во втором разделе книги (каса Сон Кана) — два из трех (с. 44–2), причем это сравнительно большие тексты; в четвертом разделе (чанга) из 29 переводов Харджиеву принадлежат пять (с. 262, 267, 274, 278, 287) и два, напомним, Холодовичу. В самом большом третьем разделе «Корейской классической поэзии» безусловно Харджиеву принадлежат 29 сиджо Нам И, Ким Чон Со, Сон Сам Муна (с. 55, 56–7, 63–4), Сон Кана (с. 77, 79–7, 89–1), Ли Хвана, Чо Хона, Ким Сан Ёна, Чо Чэ Сона, Хон Со Бона, Хван Чин И, Ким Ёна (с. 127, 161, 164, 167, 169, 180–81) и неизвестных авторов (с. 227, 228, 242) из общего числа 193 включая два перевода Холодовича, или 15 %. Вклад в подготовку «Корейской классической поэзии» значительный, но далеко не определяющий.

1 Статью первую см.: Вестн. Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. 2013. № 5. С. 92–115.

2 Далее страницы этого издания указываются в круглых скобках без отсылки к источнику.

3 Корейская культура в течение столетий, вплоть до рубежа XIX–XX вв., испытывала определяющее влияние китайской.

4 Далее отсылки к этому изданию даются с обозначением АЖ без указания источника.

5 В статье явная описка или опечатка: «сасоль си-джо» вместо «сасоль-сиджо».

6 Может быть, первая формулировка навеяна статьей А.Н. Тэн, где, правда, говорится о другом жанре и о стопах, а не полустишиях — о фактическом переходе «формы сичжо в форму каса, в основе которой лежит более свободный и простой метрический закон: неограниченное в строках чередование трехсложных и четырехсложных групп» [Тэн, 1967: 261].

7 Г.А. Пак называет подстрочниками свои переводы сиджо, которые и вовсе записаны трехстишиями, в столбик. Одно из них выполнено ровным 10-стопным ямбом, полустишиями 5+5: «Долину всю снегами занесло, и тучи черные ее накрыли» и т. д. [Пак, 1998: 61], в другом первые полустишия 4-стопного ямба наращены одним безударным слогом: «Раскаты грома горы рушат, но этого глухой не слышит. // В небесном своде солнце блещет, но этого слепой не видит, // Но мы-то видим все и слышим, живем же как слепцы глухие» [там же: 62], и лишь третье ближе к прозе, да и то, если в последнем стихе атонировать слово «пыль», он уложится в дольник; средний — тактовик, а первый — чистый 6-стопный амфибрахий: «Стою с обнаженным мечом на вершине горы Пэктусан. // Корея, как древесный листок, зажата меж Хо и Юэ. // Когда же развеем в пыль тех, кто грозит нам с юга и севера!» [там же: 61]. Стихотворная установка поддерживается и постоянной анакрузой, и краткой формой «меж» вместо «между». Ранее А.Н. Тэн заявила: «Сичжо приводятся в статье в основном в наших подстрочных переводах <…>« [Тэн, 1967: 162 (напечатано: 261)] — и уже на следующей странице столбиком привела шестистишие в форме дольника, воспроизводящее по-русски сиджо Тхэ Чжона (XIVв.) «На свете бывает и так, и эдак…» [там же: 163]. В подстрочнике Никитиной, рекомендованном Л.Р. Концевичем Жовтису («На перекате прошлой ночью вода шумела…» Вон Хо), записанном столбиком, средняя часть — чистый Я5, да еще с характерными для стиха инверсиями: «И только я сейчас сообразил, //Что это государя слезы были» [Концевич, 2008: 412].

8 В первом (неполном) варианте перевода («Из “Слова о мире”«) имя поэта давалось в транскрипции Пак Ин Ро. Заключительного строфоида с рифмами не было [Пак Ин Ро…, 1961: 80].

9 Далее ссылки на это издание даются в круглых скобках без обозначения источника.

Список литературы

Ахматова Анна. Собр. соч. Т. 8 (дополнительный). М., 2005.

Галкина Л.В. Жизнь и творчество Ким Чжонсика (Соволя): Дисс. … канд. филол. наук. М., 1979.

Гаспаров М.Л. Стих Анны Ахматовой // Гаспаров М.Л. Избранные труды. Т. III. О стихе. М., 1997.

Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М.,1984.

Жовтис А. Границы свободного стиха // Вопросы литературы. 1966. № 5.

Жовтис Александр. Эхо. Стихотворные переводы. Алма-Ата, 1983.

Концевич Л.Р. Корейская поэтика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Концевич Л.Р. Оригинал — подстрочник — художественный перевод и границы их адекватности (из опыта переводов корейской средневековой поэзии) // Восточная классика в русских переводах: обзоры, анализ, критика / Сост. Н.И. Никулин. М., 2008.

Корейская классическая поэзия / Пер. Анны Ахматовой. М., 1958.

Никитина М.И. Корейская средневековая поэзия «сичжо» и «чан-сичжо»: Дисс. … докт. филол. наук. Л., 1972.

Никитина М. Предисловие // Бамбук в снегу. Корейская лирика VIII–IX веков / Пер. А. Жовтиса. М., 1977.

Пак Г.А. Антология корейской классической поэзии в переводе А.А. Ахматовой // Культура и текст. Литературоведение. Ч. I. СПб.; Барнаул, 1998.

Пак Ин Ро. Из «Слова о мире». Мин Хи Мун. У себя дома. Неизвестный автор. Девушка ткет шелк // Простор. Алма-Ата, 1961. № 8.

Тэн А.Н. Корейское классическое трехстишие — сичжо // Филологический сборник (статьи аспирантов и соискателей). Вып. IV–II. Алма-Ата, 1967.

<Холшевников В.Е.> Что такое русский стих // Мысль, вооруженная рифмами. Поэтическая антология по истории русского стиха / Сост. В.Е. Холшевников. 3-е изд., испр. и доп. СПб., 2005.

Ким Со Воль. Сборник стихов. Пхеньян, 1955.

Чо Дон Иль. Общая история корейской литературы: В 5 т. Т. 5. Сеул, 1995.

Рецензия на: Вершинина Н. Л. «Безупречный рыцарь» нового времени Александр Николаевич Яхонтов: Монография. Псков: ООО «ЛОГОС Плюс», 2011. 204 с.

Вестник МГУ, 2013, №5

Возглавляемая Н.Л. Вершининой кафедра литературы Псковского государственного университета специализируется на забытых и «второстепенных» (точнее, всяких не первостепенных) писателях. Это дело и благородное (никого из внесших какой-либо вклад в культуру не следует забывать, а изучать совсем не исследованное — гораздо более трудоемкая работа, чем вносить нюансы в утвердившиеся представления о классиках), и полезное, без этого литературный процесс выглядит не только не полно, но даже искаженно: например, столь эрудированный ученый, как В.Н. Топоров, считал, что «петербургская одопись XVIII века, в тех или иных формах проникшая и в XIX век», захватила в нем лишь «три первых десятилетия»1, Вершинина же нашла ее в стихотворении А.Н. Яхонтова «Памятнику Петра Великого» 1848 г.: «Одическая традиция романтизируется и закрепляется, снимая отмеченную В.Н. Топоровым антитетичность природы и культуры. <…> В стихотворении «Зима» (1849) ощутимо присутствие не только Пушкина («Медный всадник», «Евгений Онегин», лирика), но и Ломоносова <…>» (с. 118, 120–121). Вообще, «при чутком восприятии современности, Яхонтов во многих отношениях жил вне времени, лелея в глубине души идею воссоединения и примирения всех времен» (с. 190).

В его романтических стихах есть и современное некрасовское начало, но оно не подражательно. «Если содержательность лирического “я” Некрасова определялась стройным взаимодействием традиционализма (как фольклорного, так и литературного происхождения) и перерабатываемых, постоянно обновляющихся живых впечатлений, то в поэзии Яхонтова <…> преобладающим оставался литературный традиционализм. В последнем случае живое всегда возводилось к началам общим, вечным, облекалось поэтизмами — единственным “языком”, который, по мнению Яхонтова, соответствовал высокому строю жизни и поэзии» (с. 159). Не только поэзии. Жизнетворчество по законам искусства — не абсолютная прерогатива Серебряного века. У Яхонтова оно «представляет собой единый, хотя и не цельный “текст”, сочетающий “готовую” образность с ярким “предметным” словом, нравственный кодекс — с погружением в жизненную стихию, которую он не отвергал, подобно романтикам, а стремился добросовестным трудом поэта и чиновника подвести под уровень высокого искусства» (с. 61). При этом он не преувеличивал масштаб своего дарования и руководствовался «философией “золотой середины”: согласно ей и рядовой человек (“обыкновенный талант”) получал право голоса, если не в силу “божественного” вдохновения, то исходя из неодолимой внутренней потребности “высказаться” и произнести “слово правды” <…>» (там же). Вместе с тем Яхонтов как разносторонне одаренный человек «понимал, что “дичь” может “нести” и “классик”, а, с другой стороны, “второстепенный поэт” — каков он сам — в минуты вдохновения способен возвыситься до подлинной поэзии, войти в ее “очарованный круг” и в нем оставить свой, пусть и неяркий, “след”. Действительно, внимательный читатель Яхонтова может найти в его стихах как стертые «общие места», так и прекрасные строки, пронзительные откровения, подобные тем, какие мы находим в лирическом любовном цикле 1850-х годов» (с. 193).

Правда, в приложенной к некрологу Яхонтова в «Русской старине» (1890. Т. LXVIII. № 12) автобиографии «отмечались факты исключительно общественного и служебного значения» (с. 10): служил в Петербурге до 1851 г., переселился в Псков, где сначала служил по министерству государственных имуществ, а затем 10 лет был директором классической гимназии; был избран предводителем дворянства Псковского уезда, с 1877 г. на два трехлетия избирался председателем уездной земской управы, после чего снова стал предводителем дворянства. Видимо, бюрократический жанр автобиографии побуждал относиться к художественному творчеству как к делу сугубо личному. Кстати, в другом некрологе, перепечатанном Н.Л. Вершининой из «Исторического вестника», сказано: «Последнее время Яхонтов совсем не писал стихов и посвящал свой досуг статьям серьезного содержания» (с. 198). Значит, даже в 1890 г. по представлениям исторического журнала серьезное содержание было присуще лишь статьям типа «Французское общество и народ в период первой революции», да и те писались не иначе как на досуге.

Сейчас об Ал.Н. Яхонтове (1820–1890) помнят только в Пскове. Единственный его сборник стихов (1884) никогда не перепечатывался, как и прозаические книги, статьи и воспоминания; отдельные стихотворения печатались в псковских газетах во второй половине XX в. Человек же это был весьма достойный. Взятое из слов Ю.М. Лотмана «“Быть рыцарем” — качество общее для целого сословия, но “быть безупречным рыцарем” — качество исключительное»2 — последнее определение «дало название этой книге» (с. 196). Сведения о жизни Яхонтова собирались по крупицам и тщательно проверялись: в источниках не всё достоверно. Даже опубликованные стихи было предпочтительно приводить по рукописи, так как в своем сборнике поэт «целомудренно “вычищал” все слишком личное, по его мнению, способное породить ассоциации, кого-то обидеть, взволновать и т. п. <…>. С той же целью автор сборника изменял датировки помещенных в нем сочинений, уходя от действительного времени их создания <…>» (с. 128). Возможно, в стихотворении «Зима», перепечатанном из газеты «Светлый путь» за 1966 г., пропущена строчка с рифмой на —енью, что породило несвойственное классическому стиху нарушение альтернанса — постановку рядом двух нерифмующихся стихов с мужскими окончаниями (крыло — гор): «Дышит тяжело // И мчится вровень с берегами, // Черна, как ворона крыло. // Валы ея, громадой гор, // Родному с Севера теченью, // Шумя идут наперекор» (с. 121–122). Правда, в пушкинском «Медном всаднике», на который ориентировано это описание Невы, тоже есть незарифмованные строки, но без нарушения альтернанса.

Н.Л. Вершинина была вынуждена оставить «за пределами монографии немало существенного, интересного и нужного для современности в исследовании жизни А.Н. Яхонтова» (с. 190), например, отдельно написать поподробнее о его книге 1886 г. «Путешествие в Северный край России» (важном для автора, хотя и виртуальном путешествии)3. Приводя целиком многие неизвестные читателю стихотворения Яхонтова, к какому-то из них, столь же неизвестному, она может просто отослать: «Характерным образчиком пародийной хвалы является сочиненная им в 1853 году “Ода на второе пришествие Арцимовича”» (с. 178). Где-то недостает явно нужного современному читателю комментария. Несмотря на упоминание Невы не всякий догадается, что в стихотворении «Русским в 1854 году» «богатырь», «в одну громаду слитый // Из скал гранитных», — это крепость Кронштадт, не позволявшая во время Крымской войны вражеским кораблям подойти к Петербургу: «К нам пустит ли гостей незваных // Петровский страж передовой?!» (с. 123). В юмористическом стихотворении «К моему Станиславу» (1867) не прокомментированы строки «Рублями кровными в Капитул // Я за тебя исправно внес» и «Оставь мечтанья о короне, // Стремленье к высшим степеням!» (с. 45). Тогда награжденные должны были сами оплачивать орденские знаки. Стихотворение написано в связи с награждением автора орденом св. Станислава 2-й степени. Выше его был орден св. Анны 2-й степени, еще выше — такой же орден с добавленной к нему «короною» над крестом. В стихотворении «Мысль» (впервые опубликовано в 1875 г.) от лица мысли говорилось о важнейшей для романтиков проблеме невыразимого: «Мне слово бедное дано! // Как цепь железная — оно // В моей юдоли тесной» (с. 41), однако само это слово в монографии использовано гораздо ниже по другому поводу: Яхонтов «не только разбирался в музыке и был хорошо знаком с этой стороной жизни своего времени, но и привносил музыкальность в поэзию, придавая особенное значение форме и тяготея к мелодике “невыразимого”» (с. 105).

При всем том очень симпатичный образ героя книги вырисовывается в ней достаточно отчетливо.

Первая глава посвящена «жизнетворчеству» Яхонтова. Тщательный анализ источников позволил Н.А. Вершининой сделать, в частности, вывод, что «содержательность и диапазон заграничных путешествий в судьбе Яхонтова много существеннее, чем принято было думать» (с. 33). А озабоченность тем, что стало и станет с Россией после крестьянской реформы, отличала его и четверть века спустя. Он записал слова юноши-крестьянина Дмитрия Ильина, осудившего свое сословие за «малую активность на пути к социальному и нравственному возрождению: “По совести, сами мы во многом виноваты! Вот — Царь дал нам волю: что же мы с нею сделали?”»4.

«Мысль о том, что “сами во многом виноваты”, как и другие суждения Яхонтова, прилагается им не только собственно к народу, но и к состоянию России в целом, к наболевшим вопросам гражданской жизни, разрешать которые он призывал исключительно на началах долга и совести» (с. 22).

В творчестве он больше всего ценил память культуры. Оттого в поэтическом сборнике 1884 г. смешивались эпохи и стили, разнонаправленные социальные и эстетические интенции — «на первый план выступал критерий не художественного совершенства и не идеологической тенденции, а литературной памяти, которая в глазах собирателя культурных ценностей не имела принципиального отличия от памяти человеческой» (с. 42). Критики небезосновательно усматривали в его сочинениях сходство с поэзией А.Н. Майкова, А.К. Толстого, А.С. Хомякова, В.Г. Бенедиктова, Н.А. Некрасова, а также Пушкина, Баратынского, Лермонтова, Тютчева, Фета. Яхонтов обладал способностью «выражать желания и вкусы многих» (с. 60). Приобщаясь к делам и мыслям «оракулов веков», пишет Н.Л. Вершинина, он в отличие от «Пушкина-Протея» «не только обогащал таким образом собственную индивидуальность, но и, по большей части, “забывал” о ней, растворяясь в ослепительном блеске “чужих” “сокровищ”, поклоняясь им не только на литературном, но и на гражданском поприще. Эти поприща Яхонтов не противопоставлял друг другу, как не отдавал предпочтения исключительно “некрасовскому” или “фетовскому” течениям в поэзии» (с. 59). Наибольших успехов он достиг как поэт-переводчик. Его переводы из Лессинга, Гете, Шиллера, Гейне, Мицкевича и других классиков печатались в журналах и рекомендовались юношеству долго после смерти их создателя.

Составлял он и компиляции по русской истории. В книге «Народная война 1812 г.» «официальные источники соседствуют с художественными, поэтические образы — с текстами документов, с рассказами очевидцев — и “составителя”, как видно, не смущает сопряженная с подобной организацией материала неровность стиля», ему достаточно нахождения «для всех составляющих этого разнородного материала единства тона» (с. 39).

Вторая глава монографии характеризует образ пушкинского Михайловского в литературе второй половины XIX в. и пушкинское начало в жизнетворчестве Яхонтова, который был также и краеведом. Михайловское выступает не только объектом описания у разных писателей — оно «само становится активным творящим фактором и рождает собственные сюжеты, которые, однако, опираются на весь литературный и человеческий опыт, накопленный рядовыми и знаменитыми авторами <…>» (с. 98). Учившийся в Александровском лицее Яхонтов всю жизнь пропагандировал творчество Пушкина, в том числе стихами. «Смерть поэта» Лермонтова, «без преувеличения, можно считать лейтмотивом пушкинской темы у Яхонтова в главных моментах ее развития» (с. 84). Но Псковский край в настоящем не содержал, по его мнению, «предпосылок будущей мемориальной ценности». Видимо, в начале 1850-х годов он написал сохранившуюся в архиве сатирическую поэму «Бурый бал», в которой демонстрировал «провинциальные (именно псковские) нравы, особенно уязвившие автора как пародийное подражание только что оставленной (и так же осмеянной) им столичной “толпе”» (с. 81)5. В очерке «Петербургская итальянская опера в 1840-х годах» он писал, что воспоминание о прошлом портит настоящее, а псковское настоящее считал остатком “земли священной” («Бурый бал»). Тогда даже останавливавшийся у Яхонтова П.А. Плетнев — историк! — написал фразу, процитированную Вершининой в третьей главе (с. 102): «Псков ничего не представляет в себе, что напоминало бы о глубокой его древности»6.

Эта глава носит название «Петербургские страницы в судьбе А.Н. Яхонтова: современники, литературная традиция, грезы любви». В ней особые усилия исследовательница прилагает ради установления личности адресата наиболее совершенной — любовной — лирики Яхонтова. Скорее всего это была Софья Сергеевна Лихардова. Данное предположение «находит опору в биографическом и литературном материале, в то время как все другие версии опираются <…> исключительно на дошедшие до нас семейные предания» (с. 155). Значительное внимание уделяется также очерку об итальянской опере. Александр Николаевич отличался «повышенной музыкальной чуткостью, позволяющей ему переносить на бумагу словно бы сами звуки. <…> Он вообще был тонким музыкальным ценителем и не вполне состоявшимся критиком (характерная черта личности Яхонтова, поражавшей своим универсализмом, не претендующим на приоритетность отдельно взятых сторон)» (с. 107, 109).

В четвертой главе — «А.Н. Яхонтов и демократическая поэзия: Николай Алексеевич Некрасов. “Свобода” и “духовный аристократизм” гражданской поэзии А.Н. Яхонтова» — исследовательница доказывает, что у этого поэта сатира уживается с вполне позитивным пафосом, в том числе в одном и том же стихотворении. Использование «чужого слова» в лирике для него характерно, как для Некрасова. Тем не менее Яхонтов-поэт в книге нисколько не идеализируется. У него некрасовские образы «одновременно и варьируются и остаются в полной неприкосновенности, как хранящиеся в запасе памяти, сберегаемые ею “постоянные величины”. В этом смысле отражение буквально соответствует подлиннику, но оно не в состоянии “схватить” и передать его живую суть» (с. 168). Однако Яхонтов всегда выступал как поэт-просветитель, чуткий ко всему живому, хотя бы и утрачиваемому другими.

Монография не свободна от мелких недосмотров. На с. 68 Н.Л. Вершинина неверно указала свой собственный второй инициал, на с. 67 не назвала год, в котором вышел цитируемый номер «Северной пчелы». Неудачно сказано про «фотопортреты Достоевского, Шекспира» (с. 111) — разумеется, речь идет о репродукциях шекспировских портретов. Что значит «Стихотворение <…> имеет характер эристического спора» (с. 165)? Но такие мелочи лишь подчеркивают значение проделанной псковской исследовательницей большой и очень трудоемкой работы.

1 Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического. Избранное. М., 1995. С. 261.

2 Лотман Ю.М. О русской литературе. Статьи и исследования (1958–1993). СПб., 1997. С. 806.

3 См.: Вершинина Н.Л. «Путешествие в Северный край» А.Н. Яхонтова в контексте литературы путешествий // Эпические жанры в литературном процессе XVIII–XXI веков: забытое и «второстепенное». VII Майминские чтения 5–9 октября 2011 г. Псков, 2011. С. 60–70.

4 Путешествие в Северный край России. Составлено А.Н. Яхонтовым. СПб., 1886. С. 68.

5 См.: Вершинина Н.Л. А.Н. Яхонтов и Псковский край // Псков в российской и европейской истории. Международная научная конференция: В 2 т. Т. 2. М., 2003. С. 109–117.

6 Переписка Я.К. Грота с П.А. Плетневым / Под ред. К.Я. Грота. Т. 3. СПб., 1896. С. 656.

Метрика, рифма и строфика в русских переводах из корейской поэзии (А.А. Ахматова, А.Л. Жовтис, Г.Б. Ярославцев). Статья первая (в соавторстве с Г. А. Амановой)

Вестник МГУ, 2013, №5

В переводах с некоторых восточных языков используются весьма условные аналоги ритма оригиналов. Сказываются различия языковых просодий. Так, основа русской — тоническая, а японской — силлабическая, но японский стих не является только силлабическим: «Ритм строится на определенном числе и чередовании пяти- и семисложных строк. Большое значение имеют музыкальные ударения и мелодический рисунок стиха» [Боронина, 2001: 1266]. Рифмы не было. На этой основе силлабо-тонический принцип неосуществим.

Тем не менее японисты в 1920-е годы попытались его применить даже в переводах старояпонской прозы. Н.И. Конрад и его сотрудники совещались относительно принципов перевода хроники «Кодзики» («Записи древних дел», начало VIII в.). По словам будущего академика, у них «возникла мысль передать текст этой священной книги японского народа — гекзаметром <…>, чтобы у русского читателя создалось впечатление близкое, если не вполне эквивалентное тому, которое, по нашим представлениям, должно быть у японцев. Если учитывать тот факт, что Кодзики — особенно первая ее часть — есть типичный мифологический эпос, и притом именно обработанный в своеобразную стилистическую форму, представление о Кодзики (главным образом о ее первой части) как об эпической поэме должно быть недалеко от истины. Переложение на гекзаметр переводчиком уже было частично сделано; однако, поскольку мы не были убеждены в своей правоте, постольку было решено дать перевод прозаический, с тем, чтобы впоследствии уяснить себе этот вопрос уже более определенно» [Конрад, 1927: 544–545]. Действительно, древнее предисловие к «Кодзики» (переводчик Н.И. Фельдман) в сборнике 1927 г. дано обычной прозой, но отобранные главы VII–VIII (переводчик Г.О. Монзелер) — прозой метризованной, напоминающей гекзаметр [там же: 75–82]. Однако не только ориентацией на него объясняется эксперимент японистов. В конрадовских переводах из «Исэ-моногатари» и «Записок из кельи» Камо-но-Тёмэя используется не всегда выдержанный двусложниковый ритм [там же: 158, 160–162, 260–262, 271–277], а вместе с тем и немного трехсложникового [там же: 159, 272], причем к «Запискам из кельи» («Ходзёки», XIII в.) Н.И. Конрад делает примечание: «Перевод этого произведения впервые был мною опубликован в 1922 году в “Записках” Орловского Государственного Университета (Орел, Госиздат)» [там же: 549]. Понемногу и двусложника и трехсложника есть в переводе «Повести о Тайра» Е.М. Колпакчи [там же: 297, 317], дольниковая проза — в переводах небольшой части «Собрания древних и новых песен Ямато» (А.Е. Глускина) и «Ямато-моногатари» (Е.М. Колпакчи) [там же: 99, 163–174]. Значит, метризация прозы ощущалась как создающая вообще, в принципе экзотический колорит.

Еще в 1923 г. Конрад напечатал перевод книги Х в. «Исэмоногатари» («Исэсских новелл» о похождениях одного кавалера в провинции Исэ) [см.: Исэ…, 1979: 6–9], переизданный в 1979 г. в серии «Литературные памятники». Автор перевода широчайше использовал метризованную прозу, сочетая трехсложниково-дольниковый и двусложниковый варианты, иногда даже в одной фразе. Гекзаметр здесь ни при чем, а чуждый японской просодии силлабо-тонический принцип задействован.

Гораздо ближе друг к другу были проза и стих в китайской литературе. Как отмечал Л.З. Эйдлин в предисловии к переводам В.М. Алексеева, «трудно в классической китайской литературе отделить поэзию от прозы <…>» [Китайская…, 1959: 19], но ритм в ней совсем уж далек от силлабо-тонического. В наиболее ранний период поэзия «еще целиком была песенной, стих зависел от музыки и количество слогов в строке не было постоянным, однако господствовал 4-сложный стих. В отличие от европейского метрического стиха, ему была свойственна рифма (кольцевая, перекрестная и т. д. <…>)» [Лисевич, 2001: 353–354]. Впоследствии силлабический принцип усилился, но не стал определяющим. «Приблизительно к 6 в. н.э. в китайском языке окончательно сложилась новая система музыкальных тонов. Это привело к становлению в поэзии и новой системы стихосложения — т. наз. гэлюйши, что по-русски переводится как «уставный», или «регулярный» стих. Для регулярного стихосложения, в отличие от прежнего, песенного, характерно определенное количество иероглифов-слогов в строке, строгое чередование тонов и строгая рифма. Именно этим стихом написаны, как правило, хорошо известные русскому читателю по переводам произведения Бо Цзюйи, Ду Фу, Ван Вэя, Ли Бо и др. Став классическим, этот стих просуществовал 14 столетий и не исчез окончательно даже в наши дни. Строка уставного стиха ш и, как правило, состоит из пяти (5-сложный) или семи (7-сложный) слогов-иероглифов. При декламации они делятся паузой, на стопы по два слога в каждой; т.к. число слогов в строке нечетное, то последняя стопа ее состоит из одного слога. Всего в стихотворении обычно восемь строк. Музыкальные тоны по своему мелодическому звучанию делятся на ровные (п и н) и неровные (ц з э). В стихотворении они чередуются в строгой последовательности, основная цель которой — устранить монотонность, придать стиху музыкальность и создать своеобразную то повышающуюся, то понижающуюся мелодию. Именно эта волнообразная мелодия и придает стиху присущий ему ритм» [Лисевич, 2001: 354–355]. Русских стих, естественно, не может состоять исключительно из односложных слов и тоновой «мелодией» наподобие китайской не обладает.

В.М. Алексеев ритмическую китайскую прозу в 1910–1930-е годы переводил обычной русской прозой [Китайская…, 1959: 8–16, 20, 25], но в 40-е он заявил об этих переводах как подлежащих «замене ритмическими» (по силлабо-тоническому и дольниковому принципам): «<…> я намерен это осуществить, невзирая на трудности подобного предприятия <…>» [там же: 36]. Л.З. Эйдлин писал о публикации 1958 г. (переиздание — 1959): «Мы поместили в издаваемом нами сборнике лишь часть неопубликованных переводов В.М. Алексеева, остальное же ждет своего издания. <…> Здесь собраны переводы, сделанные В.М. Алексеевым в годы Великой Отечественной войны уже на новой основе, с попыткой передать трудный, меняющийся ритм оригинала» [там же: 17, 36]. Алексеев только отказался от попытки передать сплошные рифмы [там же: 335]. В книге есть гетерометрические стихи, есть простая проза, но господствует либо двусложниковая, либо трехсложниковая метризация прозы. Другие переводчики с китайского за Алексеевым не пошли, и явно не только из-за трудности воспроизведения прихотливого, изменчивого ритма, но и ввиду большой условности его передачи с использованием двусложных и тем более трехсложных стоп или «долей» (при расшатывании трехсложника, его переходе в дольник). Такой ритм все равно не походил на ритм оригиналов, это была лишь попытка отечественными средствами передать приблизительное впечатление от него.

Непередаваем и ритм корейской поэзии. Комментатор стихов и переводов Ахматовой Н.В. Королева непрофессионально называет его просто силлабическим [Ахматова, 2005: 834]1. Правда, то же делал автор учебника корейского языка (1951) В.А. Хван Юндюн, но он отмечал и «музыкальность» корейского стиха [Хван Юндюн, 1957: 126], что вовсе не является комплиментарной метафорой. Природа этого стиха, создаваемого на языке, «который до сих пор ученые затрудняются соотнести с какой-либо языковой группой или семьей» [Пак, 1998: 58], сложна и не до конца ясна. Некоторые действительно считают его силлабическим, другие — силлабо-тоническим, учитывающим ударения, третьи — силлабо-квантитативным, «с распределением слогов по долготе и краткости, наподобие римского; наконец, четвертые, оспаривая последнюю точку зрения, доказывают, что ритм корейского стиха образуется длительностью определенного количества слогов (2–7), объединенных ритмом фонационных групп, и называют корейскую метрическую систему “квантитативной по числу слогов”». Хотя все специалисты сходятся в признании «более или менее постоянного количества слогов в строке» классического корейского стиха, изосиллабизм, тем более относительный, «сам по себе еще не является определяющим для природы корейского стихосложения вообще» [Концевич, 2001: 398]. На него влияет смешанное музыкально-квантитативное ударение, причем предположительно до XVII в. высота тона, как в китайском языке, была важнее долготы звучания и «преобладал медленный темп речи, с плавными мелодическими переходами. Потом наступил период относительного равновесия. В современном языке <…> различия по долготе и высоте тона стираются, становятся нерегулярными». Подобным образом эволюционировало стихосложение — «от напевного музыкального стиха через речитативный к современному декламационному свободному стиху» [там же]. А.А. Холодович отмечал, что в XVII–XVIII вв. преобразование популярнейшей формы трехстиший сичжо (по-русски пишется также как сиджо и сидё) «идет прежде всего по линии принижения роли строки и перехода к непрерывному чередованию ритмически организованных стоп, в основе которых лежит то же самое число слогов, что и в стопе сичжо. Здесь, таким образом, закладываются основы либо для перехода стиха в свободный, что, кстати, характерно и для корейской поэзии двадцатого века, либо для отрицания стиха как такового в пользу ритмически организованной прозы. Известно, что такие выдающиеся произведения <…>, как “Повесть о Чхунхян”, как раз и написаны такой ритмически организованной прозой» [Корейская…, 1958: 13–14]. Но другой кореевед, А.Ф. Троцевич, перевела упомянутую повесть без метризации или какой-либо подчеркнутой ритмизации [Классическая проза…, 1975: 332–368].

В русском стихе ХХ в., преодолевшем прежнюю почти полную монополию силлабо-тоники, роль строки не понизилась, а повысилась, строка была осознана в качестве объединяющего начала для всех форм стиха включая свободный. Стих как основная единица стихотворной речи и строка фактически отождествились (при возможности ее графического дробления), что не было в такой степени свойственно корейской поэзии. Верлибр и метризованная проза оказались антиподами: деление на строки без классического метра в одном случае и стопное либо «долевое» (как в дольнике) членение речи без разделения на строки, подведенные под один ранжир, — в другом. Но и раньше корейская и русская просодии не сходствовали. Изосиллабизм, пусть нестрогий, для первой был важнейшим признаком классического стиха на протяжении многих столетий. Русский силлабический стих под влиянием польского и французского был в этом отношении значительно строже и, в отличие от корейского, имел обязательную рифму, но продержался он меньше одного века и классической поэзии не породил, явившись лишь робкой подготовкой к ней. После реформы Тредиаковского — Ломоносова он стал для образованных русских совершенно неудобочитаем. До утверждения ломоносовской силлабо-тонической системы реформаторы пытались его усовершенствовать с помощью тоже тонического принципа. В итоге реформированный русский стих был чисто условно приравнен к античному квантитативному, ударный слог стал считаться аналогичным долгому, безударный — краткому. Корейское же ударение, зависящее не только от длительности произнесения слога, но и от той или иной высоты тона (когда где-то нужно «взвизгнуть», где-то пробасить, а где-то использовать промежуточный тон), еще труднее «притянуть» к русскому экспираторному, силовому ударению. В статье «Корейская поэтика», написанной Л.Р. Концевичем и кочующей из одного справочно-энциклопедического издания в другое, т. е. играющей роль главного источника теоретической информации о корейской словесности, допущена грубая терминологическая ошибка: «Возможно, до 17 в. корейское ударение было больше тоническим, чем долготным (об этом свидетельствуют хотя бы специальные обозначения четырех тонов в заимствованных из китайского словах и трех тонов в исконно корейской лексике), преобладал медленный темп речи, с плавными мелодическими переходами» [Концевич, 2001: 398]. Корейское ударение — тоновое, а не «тоническое», такое словоупотребление вообще тавтологично, в русской традиции «тонический» и значит «ударный». Темп речи, ее плавность и мелодичность при грамотном русском словоупотреблении не могут ставиться в прямую зависимость от силового ударения. Кстати, далее в этой статье есть еще одна тавтологическая фраза: говорится про строфы «с повторяющимся рефреном» [там же: 401]. Не повторяющихся рефренов не бывает.

Стиховедческие ошибки, теоретические и фактические, еще больше усложняют вопрос о русских поэтических переводах с восточных языков. Авторы статьи об ахматовских переводах пишут: «Образ восточной поэзии отзывается в форме двустиший — одной из характерных форм восточной поэзии» [Козубовская, Малышева, 1998: 65]. Очевидно, имеется в виду арабо-персидский бейт. По-русски его передают двустишиями, но на Востоке он считается одним стихом, разделенным на полустишия [Гаспаров, 2001: 209]. Доказательств того, что бейт повлиял на двустишия Ахматовой, нет. Сами Г.П. Козубовская и Е.В. Малышева тут же признают: «Прямой зависимости Ахматовой именно от восточной формы обнаружить нельзя» — и называют три достаточно различных вида «содержательной нагрузки» ее двустиший, что не имеет отношения к Востоку, а затем делают вывод: «Общее для всех разновидностей — сознание несбыточности, инобытийности, ирреальности происходящего, что выражено в одном из “восточных” двустиший: “А умирать поедем в Самарканд / на родину бессмертных роз…” <…>, связанного (так. — С. К., Г. А.) с биографическим контекстом» [Козубовская, Малышева, 1998: 65–66]. Цитируемая миниатюра написана, действительно, на Востоке, в Ташкенте, по случаю смерти в Самарканде женщины, близкой к Н.Н. Пунину — бывшему гражданскому мужу Ахматовой. Только по форме это не собственно двустишие, а «полуторастишие», имитирующее отрывочность и цитатность. Эта форма характерна для эпитафий [Кормилов, 2012: 8–9, 12, 15], и ее главный содержательный ореол — кладбищенский, а не ориентальный2.

Комментатор ахматовских переводов из корейской лирики пишет: «Наиболее распространенными были «сидё» (сичжо) — трехстишия с обязательной цезурой посередине каждой строки» (с. 834). Верно отмечено, что на русский язык сиджо обычно переводили шестистишиями, т. е. русская судьба корейского стиха в данном случае такова же, какова судьба арабо-персидского бейта. У истоков этой традиции — один из двух первых (1956) сборников переводов корейской лирики, вышедший в Алма-Ате и названный «Корейские шестистишия». Переводчики — А. Жовтис и П. Пак Ир. Другой сборник появился в Москве под названием «Корейская классическая поэзия. Перевод Анны Ахматовой». Через два года он был переиздан. На титульном листе факт переиздания не отмечался, но А.А. Холодович в предисловии сообщал: «Настоящее, второе издание “Корейской классической поэзии” частично переработано и дополнено новыми переводами» [Корейская…, 1958: 16].

Исключенная из Союза советских писателей в 1946 г. Ахматова была в нем восстановлена в 1950-м и с этого времени систематически занималась стихотворными переводами [Записные…, 1996: 140]. Не раз она говорила о том, как это ее угнетало. В черновике письма к Дмитрию Евгеньевичу, очевидно Максимову (известному литературоведу), от 3 января 1963 г. она принимала его новогоднее пожелание — «побольше стихов и поменьше переводов.

Я окончат<ельно> убедилась, что для поэта переводы дело гибельное.

Творческая энергия утекает и образуется удушье, с которым совершенно нельзя бороться» [там же: 275].

Возможно, отношение к переводам из восточных литератур было мягче. В поздних ахматовских записях появились «свидетельствующие об особой увлеченности философией, медитативной поэзией Востока и пристальном внимании к жизни человеческого Духа во сне» [Шевчук, 2004: 66]. Например, 27 мая 1964 г.: «Смерть Неру. Особенно горестно после Тагора и приближения к буддизму, кот<орым> я живу последнее время <…>» [Ахматова, 2002: 306]. Интерес к одной восточной культуре может стимулировать интерес к другой. Из индийской поэзии Ахматова перевела только 30 стихотворений Рабиндраната Тагора (с. 165–185, 193–205), его поэму «Паломничество» (с. 185–193) и пять стихотворений Сумитранандана Панта (с. 205–208), а китайские поэты у нее представлены 12 именами (правда, всего 22 произведениями) (с. 258–282). Кроме того, она, возможно, принимала участие в окончательной отделке переведенной Н.И. Харджиевым поэмы Цюй Юаня «Лисао» (с. 703–716, 1004). Но корейские поэты оказались вне какой-либо конкуренции. Первый договор на их перевод Ахматова подписала 13 января 1955 г. (см. с. 830). Книга переводов появилась быстро — в следующем году.

М.Л. Гаспаров в «постскриптуме» к своей статье «Стих Анны Ахматовой» сожалел, «что до сих пор нет возможности обследовать свод стихотворных переводов Ахматовой: иногда такие “стихи для заработка” дают интересные толчки оригинальному творчеству поэта» [Гаспаров, 1997: 491]. Увы, полный и подлинный «свод» этих переводов скорее всего установить нельзя. Все-таки Ахматова относилась к ним не так, как к собственным стихам, и могла выдать перевод, сделанный другим человеком, за свой. Кто кому притом больше помогал — это вопрос. К одному из последних интервью Л.Н. Гумилева, названному «Последний сын Серебряного века», редакция журнала «Декоративное искусство» (1993. № 1–2) дала следующее примечание: «Разница в сумме гонорара переводов стихотворений для члена Союза писателей СССР и остальных была значительной. Иногда за Ахматову литературную работу по переводу стихотворений, насыщенных историческими сюжетами, как профессиональный историк, выполнял Лев Гумилев» [Гумилев, 2012: 339]. Сам Лев Николаевич рассказывал: «<Сидим> и говорим о поэзии — корейской или китайской (тогда мы переводили вместе). А вообще — эти отношения, с переводами (кто их делал) — пусть останутся нашей тайной, не нужно <их> знать. <…> В истории я толк знаю! Это Ахматова такое загибала в исторических переводах!.. Ну, да я обещал молчать…» [там же: 338–339]. Предваряя приведенные высказывания, редакция журнала сообщала, что «Л.Н. вспоминает конец 1950-х годов, когда он вернулся из лагеря и жил у матери» [там же: 338]. Лев Николаевич вернулся из лагеря не в «конце» 1950-х, а в 1956 г. Первое издание «Корейской классической поэзии» в том году уже вышло. Договоры на переводы из китайских поэтов Ахматова подписывала в 1953 и 1955 гг. и лишь на минимальное число строк — 28 сентября 1956-го (с. 814). Н.В. Королева в комментариях к переводам из китайских и корейских поэтов ни о каких рукописях, которые бы сохранили почерк Л.Н. Гумилева, не упоминает. Когда и что он советовал матери устно, неизвестно, однако слова «переводили вместе» — по-видимому, преувеличение почти 80-летнего старика.

Другое дело — притязания младшего друга Ахматовой Н.И. Харджиева (1903–1996), разностороннего гуманитария, которого Л.Н. Гумилев за что-то осуждал, возможно, за раскрытие «тайны» авторства переводов с корейского, вышедших под именем Ахматовой3. Харджиев на склоне лет приписал себе их «большую часть» [Харджиев, 1992: 230]. Согласно его пометам на издании 1956 г., им выполнено 49 переводов (см. с. 831–833). В книге, принадлежавшей ему, на пятидесяти с лишним страницах имеются поправки-предложения Харджиева изменить ту или иную строфу. Однако, свидетельствует Н.В. Королева, «во втором издании книги Ахматова не приняла ни одного из этих предложений, из чего можно заключить, что работа над изданием 1958 г. велась ею без участия Харджиева» (с. 833). Безусловно, у него не только в глубокой старости было преувеличенное представление о собственных переводческих способностях и заслугах. Из харджиевского списка на основе архивных материалов Королева отобрала те произведения, переводы которых ахматовский помощник без достаточных оснований приписал исключительно себе (см. с. 833, 839, 848, 865–867, 871, 873, 878, 879, 882), и включила их в Собрание сочинений Ахматовой; то, что осталось в списке, в Собрание не вошло. Несмотря на основательность работы, проделанной исследовательницей, какие-то сомнения относительно авторства некоторых переводов, индивидуального или совместного, возможны. Кроме того, разрушена цельность книги «Корейская классическая поэзия». По сути, она и не выглядела как индивидуально-авторская. Неподготовленному читателю чрезвычайно много было бы в ней совершенно непонятно без предисловия А.А. Холодовича и особенно его комментариев. Корейская поэзия в весьма значительной мере — это поэзия намеков, аллегорий и символов, а также традиционных образных клише, которые читатели с иной культурой не могут воспринять как таковые. Вот, например, сиджо Со Ика в переводе:

Если бы разрушить эту гору,

Если бы засыпать ею море,

Я тогда б добрался до Пынлая,

Там с моей любимой повстречался…

Но, увы, я схож с пичужкой малой

И не создан для таких деяний!

[Корейская…, 1958: 158]

Примечание востоковеда: «Автор стихотворения сравнивает себя с малой пичужкой (в подлиннике — с птицей цзинвэй). По преданию, жена мифического императора Янь-ди, утонувшая в Восточном море, обернулась после смерти птицей; эта маленькая, невзрачная птичка долбит камни и деревья, пытаясь засыпать отколотыми камешками и щепочками то море, в котором она утонула, когда была человеком. Разумеется, это ей не удается. Поэтому выражение «птица цзинвэй засыпает море» означает: замыслить что-либо несбыточное и только зря потратить на это силы» [там же: 305]. Читатель еще обязательно должен знать, что корейская литература сформировалась под мощным воздействием китайской. Что же мог сделать комментатор-русист? Только вкратце изложить объяснение Холодовича (с. 862).

В Собрании сочинений разрушены состав и структура книги. Хотя составляла ее не Ахматова («Составление сборника на русском языке осуществлено кафедрой корейской филологии Ленинградского государственного университета» [Корейская…, 1958: 16]), отбор и соотношение текстов имеют важнейшее значение для книги как целого. Думается, харджиевские переводы можно было бы дать другим шрифтом, ведь, помимо сказанного, не исключено, что где-нибудь Ахматова их «коснулась» если не пером на бумаге, то голосом при обсуждении. Три перевода Холодовича под редакцией Ахматовой в Собрание вошли под отдельной рубрикой, по сути, в приложении (с. 728–729), в книге же не три, а четыре перевода занимали свои места, определенные ее структурой (поскольку это прежде всего сборник корейской поэзии, а не ахматовской) [Корейская…, 1958: 128, 229, 263, 280]; почему-то один перевод Холодовича — сиджо Ли Хвана «Пусть гром разрушит скал гряду…» — Н.В. Королева поместила в корпус ахматовских (с. 321), хотя в комментарии писaла: «В «Содержании» книги “Корейская классическая поэзия” в обоих изданиях указано, что стихотворение “Пусть гром разрушит скал гряду…” переведено А. Холодовичем под редакцией А. Ахматовой» (с. 855). В «содержании» сборника во всех четырех случаях отмечалось: «Перевод А. Холодовича под ред. А. Ахматовой» [там же: 311, 317–319]. «Известный ученый, заведовавший одно время тремя кафедрами — корейской, японской и китайской филологии, выдающийся исследователь типологии языков, блестящий переводчик с немецкого, французского, английского, корейского и других языков — А.А. Холодович не нашел возможным при указании автора перевода четырех трехстиший опустить слова «под ред. А.А. Ахматовой», что свидетельствует о его отношении к таланту А.А. Ахматовой, вложившей огромный труд в издание корейской классической поэзии» [Пак, 1998: 60–61]4. В этом отличие поведения Холодовича от поведения Харджиева и даже Льва Гумилева.

Н.В. Королева заявила, что публикует ахматовские переводы, «следуя композиции книги «Корейская классическая поэзия» (1958), где произведения расположены в основном по хронологическому принципу» (с. 837). Это дважды неверно. Книга построена больше по жанровому (учитывающему и своеобразие стиха), чем по хронологическому принципу. «Сборник состоит из четырех частей. В первую часть вошли произведения раннего средневековья, написанные в форме, присущей народной поэзии. Последующие части включают в себя произведения позднего средневековья (с XV в.): вторая часть — произведения, написанные в форме каса (XVI в.), третья часть — стихи в форме сичжо (XV–XVIII вв.), четвертая часть — стихи в форме чанга (XVII–XVIII вв.)» [Корейская…, 1958: 16]. Н.В. Королева деление книги на части ликвидировала, отнюдь не «следуя» четкому принципу ее композиции. Первая часть без харджиевского перевода песни «Тон-дон» никак не обозначена, следом идут рубрики «Корейские поэты XIV–XV вв.» и «Корейские поэты XVI–XVIII веков», в последнем собраны «Неизвестные авторы». В книге «Стихи неизвестных авторов» замыкали третью и четвертую части; маленькие первая и вторая состояли соответственно из произведений старинного фольклора и одного автора — Чон Чхоля, поэта XVI в., взявшего псевдоним Сон Кан (см. с. 846). В результате жанры и традиционные формы, которые были для той поэзии важнее, чем творческие индивидуальности, оказались в томе, подготовленном Н.В. Королевой, перемешанными. В обеих публикациях преобладают трехстишия — русские шестистишия, пробелами разделенные на двустишия, — сиджо. Но в книге они все объединены в одну (третью) часть, а у Королевой в них вклинились поэма Сон Кана в жанре каса (по-русски — сплошной 5-стопный ямб с чередованием женских и мужских окончаний) «Забрел в Сонсан однажды некий странник…» (с. 293–298) и стихотворение Ким Мин Суна «Недугов, что меня терзают тяжко…» (с. 343) в жанре чанга (также 5-стопный ямб с чередованием окончаний; последний стих оборван, что случалось в лирике поздней Ахматовой, на 3-й стопе: «Так это все неважно…»). Рубрика «Неизвестные авторы», в свою очередь, начинается с сиджо, которые потом («Кузнечик, о кузнечик!..», с. 355) без всякого обозначения сменяют чанга в разных формах.

Ошибка при перепечатке сломала размер в стихотворении Ю Ын Бу «Прошедшей ночью ветер дул….»: «И землю снегом покрыл» (с. 291) вместо «снег покрыл» [Корейская…, 1958: 65]; в переводе сиджо неизвестного автора «Конь ржет от нетерпения…», чередовавшем дактилические окончания с мужскими [там же: 211], получалась форма «нетерпенья» (с. 345), нарушившая эту последовательность. Опечатка вкралась в дольниковый «Возглас Чхоёна» в переводе старинного драматизированного песенного действа «Чхоёнга»: «Не надо мне тысячи золотых, // Не над семи сокровищ! // Поймайте мне лихоманку» (с. 285). Во второй строке должно быть, естественно, «надо», как в первой. Без искажения размера обошлось при текстологическом искажении в начале сиджо неизвестного автора: «Один слепец взял на спину другого, // На босу ногу намусин надев <…>» (с. 348, в «содержании» — с. 1101); должно быть «Один слепец, взяв на спину другого <…>» [Корейская…, 1958: 224]. Кроме того, Сон Сун [Корейская…, 1958: 165] оказался переименован в Сон Инна (с. 332). Правда, была исправлена явная опечатка в приведенном выше сиджо Со Ика: «Если бы засыпать ею море» (с. 331), а не «Если б», как получилось в сборнике, что тоже нарушало размер.

«Ахматова работала над переводами корейских поэтов с увлечением, гордилась вышедшей книжкой, охотно дарила ее друзьям и знакомым с разнообразными надписями» (с. 830). «В своих высказываниях, заметках разных лет Ахматова часто выделяла свои переводы с корейского, говорила об увлечении, с которым она работала над ними. Работа с подстрочниками сопровождалась изучением восточной культуры. Специалисты утверждают, что Ахматовой удалось передать особенности корейской поэзии, приблизиться к оригиналу, передать мироощущение человека древней эпохи с его особой философией и культурой» [Козубовская, Малышева, 1998: 64]. Однако первый рецензент «Корейской классической поэзии» и «Корейских шестистиший» В.А. Хван Юндюн, говоря о московском издании, в ряде случаев «остался недоволен слишком вольным обращением переводчиков с оригиналом. Многие его замечания высказаны по поводу переводов, сделанных Н.И. Харджиевым, но кое-что относится и к текстам Ахматовой» (с. 834–835). В этих случаях он с точки зрения содержания предпочел переводы А. Жовтиса и П. Пак Ира.

Насчет «многих замечаний», якобы относящихся именно к харджиевским переводам, Н.В. Королева неправа: лишь перевод стихотворения неизвестного автора «Уйдя с любимой в горы…», критически анализируемый Хван Юндюном (правда, с него и начинается строгий анализ [Хван Юндюн, 1957: 123–124]), входит в признанный ею список Харджиева (с. 833). Безусловно, для Ахматовой-переводчицы художественность была важнее обязательной точности. Аттестуя рецензента как, «по-видимому, хорошо знающего корейскую поэзию и корейский язык» (с. 835), Н.В. Королева, тем не менее, констатирует: «Эта рецензия, по-видимому, была известна Ахматовой, так как ее текст имелся в ее архиве (см. ОР РНБ, ф.1073). Однако при переиздании книги в 1958 г. она не отказалась ни от своей свободы в переложении текста, ни от торжественности слога, ни от некоторой «мистики», которую считала нужным привнести в корейский оригинал» (с. 837). Л.Р. Концевич, уважающий своего «покойного учителя В.А. Хван Юндюна», рассматривает оба первых переводных сборника корейской поэзии — и в варианте Ахматовой, и в варианте Жовтиса — как «великолепный пример двух поэтически разных прочтений корейской классики в русском переводе» [Концевич, 2008: 378, 375].

В чем Хван Юндюн был решительно некомпетентен, так это в отношении стиховедения, и не только русского. Его личной вины в такой некомпетентности, можно сказать, нет: в СССР вообще стиховедение с 30-х до самого конца 50-х годов было в загоне, приравнивалось к третировавшемуся формализму.

Рецензент заявляет: «В составе московского сборника — произведения поэтов раннего средневековья, написанные в форме, присущей народной поэзии (до XV в.) — лирические каса, сидё и чанга (стихи с XV по XVIII в.)» [Хван Юндюн, 1957: 123]. При такой пунктуации получается, что каса, сидё и чанга — это и есть народные формы, существовавшие до XV в., но в скобках сказано, что после. В предисловии А.А. Холодовича и в структуре сборника эти формы разграничены чётко, логически и исторически. «Алма-атинское издание составлено лишь из сидё и чанга <…>» [там же], — продолжает критик. Но как быть с заглавием книги «Корейские шестистишия», против которого он не возражает? Чанга — это «букв. “длинная песня”» [Концевич, 2001: 401], произведения этого жанра должны быть уж во всяком случае больше трех стихов (шести полустиший). Сначала Хван Юндюн сам называет сидё (эта транскрипция его устраивает больше, чем «сиджо» [Хван Юндюн, 1957: 126]) «шестистишиями» [там же: 123], потом пытается сделать уточнение, но крайне неудачно: «То, что в московском издании написано по-русски как сичжо (“трехстишие”), в алма-атинском — как сидё (“шестистишие”)» [там же: 126]. При такой формулировке получается, словно сидё и сичжо (сиджо) по смыслу не одно и то же: будто бы первое означает шестистишие, второе — трехстишие.

«Ахматова пользуется только белым стихом, А. Жовтис и П. Пак Ир прибегают и к рифмованному стиху. Наименее удачные переводы книги “Корейские шестистишия” это как раз переводы рифмованные, хотя само обращение к рифме кажется нам оправданным» [там же: 125], — пишет Хван Юндюн. Похоже, А.Л. Жовтис (1923–1999), профессиональный стиховед-русист, но вместе с тем весьма активный переводчик из многих национальных литератур, впоследствии учел это замечание. В книгу своих избранных переводов он включил лишь одно полностью рифмованное стихотворение неизвестного корейского поэта, им переведенное:

Мой милый, уезжая в дальний край,

Оставил мне слова на «ай» и «ой»:

«Домой» и «твой», «прощай» и «ожидай».

А мне совсем не надо слов на «ай»,

Пусть остаются лишь «домой» и «твой».

[Жовтис, 1983: 83]5

Показательно, что текст этот шутливый. Может быть, Жовтис, занимавшийся как разносторонний литературовед, в частности, древнерусской литературой («В составленной им в 1966 г. хрестоматии для университетов и гуманитарных факультетов “Древнерусская литература” более 30 произведений представлено в его переводах» [Абишева, 2013: 10]), хотя бы подсознательно помнил, что в русском средневековье рифмой, не употреблявшейся ни в обычной устной, ни в письменной речи (там это был бы курьез), охотно пользовались скоморохи.

В сборнике избранных переводов Жовтиса 93 сиджо. Из них 10 имеют ситуативные рифмы. Это всегда одно созвучие на шесть строк. Рифмуются строки, находящиеся в стихотворении на разных позициях: трижды — строки 1 и 3 [АЖ, с. 51, 63, 78], по два раза — 3 и 5 [там же, с. 59, 68] и 4 и 5 [там же, с. 54, 71], по одному разу — 2 и 3, 4 и 6, 2 и 6 [там же, с. 77, 70, 67]. В последнем случае рифмовка редкая, отдаленная: рифмующие строки разделены тремя нерифмующими — двумя с женским окончанием и одной с мужским; вдобавок рифма неточная: расцветают — растает. Возможно, попыткой учесть корейскую специфику было то, что половина этих рифм относится к грамматическим: кроме уже приведенной использованы рифмы рябым — тупым, порхать — щебетать, вином — кипятком, цветут — поют [там же, с. 51, 63, 77, 78]. Правда, в паре расцветают — растает не совпадает число и время глаголов, а в паре вином — кипятком — род существительных.

Отдаленная рифма была также в первоначальном варианте перевода цикла «Девять излучин Косана» Ли И. В нем вторая строка третьей строфы в форме сиджо — «Как хороша излучина Игок!» — рифмовалась с заключительной, шестой: «Им вестью будет белый лепесток», — которой восхищался рецензент книги переводов Жовтиса «Луна в реке» (1975): «“Им вестью будет белый лепесток” — как это просто и поэтично сказано, сколько в этом внутреннего, душевного изящества и умения одухотворить все сущее на земле!» [Ровенский,1976: 63]. Тем не менее переводчик-стиховед не обольстился похвалой земляка (рецензия снабжена пометкой «Алма-Ата») и сделал заключительный стих строфы совсем другим (может быть, имеется другой вариант оригинала?), без рифмующегося слова: «Кто им сумеет рассказать о ней?» [АЖ, с. 60].

Свое сравнительно лояльное отношение к рифме в переводах В.А. Хван Юндюн объяснял как на конкретном примере, так и обобщенно. В переводе стихотворения Ли Вон Ика (XV в.) из «Корейских шестистиший»:

У ивы заветной сто тысяч веток,

Удержишь ли ими весенний ветер?

Пчела золотая и бабочка светлая

Вовек не вернутся к увядшему цвету.

У самой сильной любви нет силы

Вернуть уходящего милого —

«налицо одна из важнейших особенностей сидё — богатая аллитерация (на «в»). Между тем переводчик сборника «Корейская классическая поэзия», как и автор предисловия проф. Холодович, совершенно не уделили внимания инструментовке корейского стиха в переводах, которая полностью восполняет (так. — С. К., Г. А.) отсутствие такого элемента новой европейской поэзии, как постоянная рифма.

В переводах А. Ахматовой стих — белый, всегда и везде. В «Корейских шестистишиях» музыкальность его звучания, не передаваемая на чужом языке, компенсируется иногда рифмой, иногда (как в приведенном стихотворении) аллитерациями, ассонансами, внутренней рифмой и другими специфическими средствами русской поэтики» [Хван Юндюн, 1957: 126].

Получается, не только на уровне смысловой точности, но и на уровне формы Ахматова часто уступает А. Жовтису и П. Пак Иру, а до эрудиции Хван Юндюна далеко не только ей, но и Холодовичу.

На самом деле в приведенном стихотворении кроме аллитераций (отмечена на «в», но есть и менее сильная на «с») и ассонансов присутствует опять-таки вряд ли плодотворный в переводах с корейского прием — сплошная рифма, да какая! — «левая», без совпадения заударных частей слов, а в двух из трех пар еще и разносложная. Такие рифмы появились у футуристов и стали возрождаться во второй половине ХХ в. у некоторых подражателей Маяковского, например Евтушенко. Последний в 1957 г. уже успел вкусить славы. Ахматова удостоилась упрека Хван Юндюна за то, что не захотела, чтобы у знакомого с поэтической культурой читателя стих корейского поэта XV в. вызывал ассоциации со стихом Маяковского, официально главного советского поэта, или молодого умеренного «бунтовщика» Евтушенко, которого она называла «очень плохим Маяковским» [Ахматова, 2002: 337].

Что касается аллитераций, то в корейском языке они менее заметны, чем в русском, из-за большого количества сходных согласных звуков: [к(г)], [кк] и [кх], [т(д)], [тт] и [тх], [п (б)], [пп] и [пх], [ч(ж)], [чч] и [чх], [с], [сс] и т. д. [Большой корейско-русский…, 1976: 16]. Созвучия такого рода часто вызываются собственно языковыми причинами, а не творческими, художественными. Попытка их буквального воспроизведения на русском языке могла бы выглядеть нарочитой, как иногда было у символистов и их литературных противников — тех же футуристов. Выросшая в атмосфере Серебряного века Ахматова помнила, что не только футуристы противопоставляли себя классике с ее обычно недемонстративной поэтикой. Символисты тоже противопоставляли свое творчество пусть не классике, но эпигонам поэзии XIХ в., считали его прежде всего новаторским. А сборник, для которого Ахматова переводила, назывался «Корейская классическая поэзия». Переводы и должны были производить на культурного читателя (ведь сборник предназначался не полуграмотным людям) впечатление именно классической, а не символистской (восточная символика совсем иная, чем европейская) и тем более футуристической поэзии.

Лишь единожды — в переводе сиджо Ю Ын Бу «Прошедшей ночью ветер дул…» (с. 291) — Ахматова срифмовала свои четвертую и пятую строки (во прах — о цветах), которые соответствуют второму полустишию второго и первому полустишию третьего стиха оригинала. Безусловно, это получилось случайно. Может быть, кто-то из составителей подстрочников6 несколько наивно попытался ей подсказать желательную внутреннюю рифму в сиджо поэтессы XVI в. Сор И «Говорят: “Сосна!” Сосна какая?..». Конец подстрочника таков: «Эй, серпы детишек мальчишек-дровосеков! Вам ли до меня добраться!» (с. 864). Они угрожают сосне, под которой автор подразумевает себя. Для человека опасны и серпы, но аллегория получается не слишком логичной. Ахматова заменила серпы на топоры (то есть сознательно пошла на неточность!) и не польстилась на легкомысленных «детишек мальчишек», придав стиху своей корейской предшественницы больше серьезности и достоинства: «Топоры мальчишек-дровосеков, // До меня не дотянуться вам!» (с. 334).

Такой рифмы, как в переводе из Ю Ын Бу, и не могло быть у поэта XV в. Рифмовка полустиший распространилась позднее и не в той конфигурации. Специалист сообщает, что «в сиджо существуют примеры цезурных созвучий, которые не являются следствием параллелизма или повтора. Такие стихотворения не многочисленны и относятся, главным образом, к позднему периоду (XVII–XVIII вв.). Например:

Пэкку-я нолладжи мара                                      Не бойся, белая чайка,

нɔ чабыл нэ анира                                                Не мне тебя ловить.

сйɔнъсанъ-и пɔрисини                                          Государь удалил [меня] от себя,

кал тэ ɔпсйɔ йе ваннора                                       И я пришел сюда: мне деться некуда.

и ху-нан чхаджыр и ɔпсыни                                Теперь никто не станет искать меня,

нɔ-рал чочха ноллира                                          И я останусь с тобой здесь наслаждаться.

                (“Чхонгу ёнон”, стр. 79)                                                      (тип ааваса)»

                                                                                                                             [Никитина, 1962: 153–154].

Любопытно, что рифмовка ааваса совпадает с рифмовкой арабо-персидских газелей, только те обычно гораздо длиннее, чем сиджо.

«Здесь, — продолжает исследовательница, — корейская поэзия вплотную подошла к созданию рифмы, т. е. таких созвучий, которые полностью освободились от явлений ритмико-синтактического параллелизма. Если в последних сиджо и можно в известном смысле говорить о полноценной рифме, то в целом для стихотворения этого жанра применим лишь термин В.М. Жирмунского «эмбриональная рифма». Рифма в сиджо не является обязательным метрическим правилом. Однако ее нельзя отнести и к случайным явлениям, так как она возникает на метрически определенном месте (конец полустишия и конец начальной стопы). Более четверти всех сиджо XV–XVII вв. имеют цезурную рифму. Но в дальнейшем развитии <…> корейская поэзия, которой оставалось только окончательно завершить процесс создания рифмы, отказалась от достижений в этой области» [там же: 154]. В 1950-е годы А.А. Холодович мог не знать статистики, приведенной специалистом именно по этому жанру («Более четверти всех сиджо…»), а следовательно, не мог сообщить ее Ахматовой, которая и не имела склонности к экспериментальным, не устоявшимся формам.

С размерами стиха у переводчиков корейской поэзии проблем больше, чем с рифмами. «Краткость слов, в сравнении с русскими, очень осложняет задачу перевода, если переводчик стремится сохранить шестистишие» [Хван Юндюн, 1957: 126]. Дело не только в длине строк, но и в их строении. Долгота и высота тона по-русски непередаваемы; можно ли по крайней мере передать слоговое строение корейской строки? Корееведы условно пользуются понятием «стопа», но подразумевают совсем не обязательно равновеликие, как в силлабо-тонике, группы слогов. Элементарная единица стиха в этой системе «образуется группой слогов (2–7 — в порядке нарастания от ранних жанров к современным), различных по долготе и тону (природа чередования их не совсем ясна), но связанных смысловым, синтаксическим и мелодическим единством» [Концевич, 2001: 399]. В статье «Корейская поэтика» высказано предположение, что вряд ли существуют «стопы» длиннее трех слогов, поскольку «4- и 7-сложные «квазистопы» как бы делятся очень краткой, едва заметной паузой, образуемой либо повышением, либо понижением тона на две или три части (в слоговом выражении: 4=2+2, 5=2+3 или 3+2, 6=3+3, 7=2+2+3, 3+2+2 и 2+3+2)» [там же]. Тогда не соответствует ли больше всего этим схемам дольник, основывающийся на группах в два и три слога, — особенно дольник немецкий, выросший, в отличие от русского, на почве двусложных, а не трехсложных метров [Гаспаров, 2001: 150]? Возможно, стиховед Жовтис хотя бы поначалу именно так и заключил и широко использовал дольник (естественно, русский) в своих переводах. В.А. Хван Юндюн, скорее всего, не знал такого слова и употребил родовое обозначение «тонический стих»7, хотя в то время так называли «стих Маяковского», точнее, его акцентную разновидность: Ахматова, как он дважды заявил, «использует только нерифмованный силлабо-тонический стих. В «Корейских шестистишиях» мы находим и ударный (тонический), и силлабо-тонический стих русской классической поэзии. <…> Тонические размеры в алма-атинском издании лишены плавности русского классического стиха, но это стих весьма оригинальный, можно сказать — экспериментального характера. Нам кажется, что новаторство переводчиков, применивший тонический стих без рифм, заслуживает внимания. Вот пример такого стиха:

В лунную ночь одиноко

Любуюсь дальней горой.

Гора совершенней милой,

С которой я разлучен:

Гора бессловесна, но с нею

Никто не рассорит меня.

(Юн Сон До «Новые песни гор»)

Пожалуй, этот стих действительно близок к оригиналу» [Хван Юндюн, 1957: 126]. Нельзя не отметить, что в «тоническом» стихе приведенного сиджо дольниковых строк только половина, а половина — силлабо-тонические (дактиль в первой строке и амфибрахий в двух последних). Кстати, А.Л. Жовтис в заметке к 400-летию со дня рождения Пак Ин Ро привел только одно стихотворение, в сходной форме: четыре строки из шести — анапест, две (вторая и предпоследняя) — дольник [Жовтис, 1961: 79]. Но этот переводчик, литератор и ученый считал дольник пригодным для передачи самого разного содержания и ни в коей мере не «привязывал» его к какой-то одной национальной культуре. Так, в сборнике «Эхо» напечатано выполненное дольником переложение «Слово о Мамаевом побоище, или Задонщина» [АЖ, с. 278–292]. Все сиджо в этом сборнике переведены 5-стопным ямбом; среди переводов стихотворений других жанров есть и дольниковые, но они не доминируют: их 18 из 60. Естественно, для «итогового» сборника отбирались переводы, которые их автор считал наиболее удавшимися. Значит, со временем А.Л. Жовтис перестал возлагать на дольник чрезмерные надежды, если таковые раньше имели место.

Неверно утверждение, что Ахматова переводила корейцев только классическим стихом. Среди ее сиджо два 3-иктных дольника: на анапестический основе — «Словно воды реки текущей…» Пак Хё Гван, поэтессы середины XIХ в., составившей и издавшей в 1876 г. сборник сиджо «Родник песенной поэзии» (с. 870), на амфибрахической основе — «Повалит ли гору ветер…» неизвестного автора (с. 341, 347). Отход от силлабо-тоники в обоих случаях компенсирован единством женских окончаний стихов, да и сами дольники — урегулированные, делятся на «доли» во всех строках одинаково, т. е. составлены аналогично античным логаэдам, а это стих тоже стопный. Окончание стихотворения Пак Хё Гван — «Мальчик, новым вином нас потчуй, // Выпьем чарку новой весною!» — напоминает начало стихотворения Пушкина «Мальчику (Из Катулла)»: «Пьяной горечью Фалерна // Чашу мне наполни, мальчик!» [Пушкин, 1977: 222]. Мальчик-виночерпий фигурирует также в сиджо Чон Тхэ Хва (конец XVII в.) «Захмелел от первой чарки…», которое Ахматова, блестящий знаток Пушкина, перевела тем же белым 4-стопным хореем, которым написано стихотворение «Мальчику»: «Мальчик, чарку дай вторую, // Чтоб печали проводить!» (с. 328), — только не с одними женскими, а с чередованием женских и мужских окончаний.

Кроме двух сиджо, Ахматова использовала дольник в переводах из наиболее древней корейской поэзии. Полиметрическим является перевод песни «Чхоёнга», которая «была развернута в своего рода драматическое представление, разыгрывавшееся рядом действующих лиц (сам Чхоён, бес лихорадки, его слуги, хор) вокруг маски» [Корейская…, 1958: 4]. «Торжественный зачин» состоит из пяти длинных цезурованных и двух коротких строк. Четыре длинных составлены каждая из двух полустиший 3-иктного дольника — неурегулированного, построенного на основе всех трех трехсложных метров с пропусками ударений на иктах. После первых длинных строк — «В священные годы Силла, в славные годы Силла, // Благоденствие в Поднебесной — по доброте Рахура!» — следует короткая «О, отец наш Чхоён!», допускающая интерпретацию и как 2-стопный анапест (при атонировании «О»), и как дактилический 3-иктный дольник. Затем две длинных строки подобны по структуре первым. Следующая укорочена и предваряет совсем короткую: «Три бедствия, восемь напастей // Сгинули б навсегда!» (с. 283). Это 3-стопный амфибрахий и 3-иктный дактилический дольник с атонированным вторым иктом («навсегда»). Заключительная короткая строка заставляет остановиться на второй интерпретации структуры первой короткой строки: они аналогичны.

За «Торжественным зачином» следует «Славословие Чхоёну» с дольниковым обращением «Лик и образ отца Чхоёна!» и 17 длинными анапестическими строками — тремя 6-стопными и остальными 5-стопными, чередующимися неупорядоченно (с. 283–284). Затем между восьмистрочными «Вопрошением» и «Песней Чхоёна» с подхватом в 4-стопном хорее помещается трехстрочный «Призыв беса лихорадки» в 3-стопном ямбе (с. 284–285). Следующие восклицания беса — одно двустишие в 8-стопном хорее (4+4: «Обещаю я Чхоёну десять тысяч золотых…») и одно в 4–3-стопном амфибрахии («О горы, о долы! За тысячу ли // Запрячьте меня от Чхоёна!»), а между ними — приведенный выше «Возглас Чхоёна» в 3-иктном дольнике («Не надо мне тысячи золотых…»). Заканчивается произведение двустишием от лица автора в 4-стопном хорее: «Так изрек он, умоляя, — // Бес великой лихорадки» (с. 285).

Другое представление, «Согён Пельгок», имеет прозаические ремарки. Стихотворные главки состоят из трехстиший. В каждом две первых строки написаны 3-иктным дольником: в главах I–II на дактилической основе с единичными отступлениями в анакрузе, в III на амфибрахической. В IV, где в названии реки Тэдонган ударение на последнем слоге, первые две строки звучат как 4-стопный хорей, неуместный в данном контексте: «Ты за Тэдонган, ачжилька, // Ты за Тэдонган, стремишься» (с. 287)8. Но ритмическая инерция подсказывает, что у Ахматовой обращение «Ты» атонировано; тогда эти строки — дольник с двумя из трех «схемных» ударений (не использованный икт пришелся на предлог «за»). Такая интерпретация подтверждается дольником как на амфибрахической, так и на дактилической основе в следующей, заключительной строфе: «Когда на лодке уедешь, // Там веселиться будешь» (с. 287).

Третья строка во всех строфах — звукоподражательный припев «Ви, туоронсон, таринтири!» (с. 285–287). При ударении в слове «туоронсон» на последнем слоге он оказывается как бы вне размеров. Но здесь уо — дифтонг. Поэтому припев оказывается вполне подходящим к метрике произведения 3-стопным дактилем.

Третий ахматовский перевод из первой части сборника «Корейская классическая поэзия» — уже не полиметрический. «Зеленые горы» оформлены восемью шестистишиями в основном 4-стопного хорея. Их смысловая основа представлена четверостишиями с неодинаковыми чередованиями мужских и женских окончаний, а припев у всех один, с укороченной на стопу последней строкой: «Ялли, ялли, яллясан, // Ялляри, ялля» (с. 288–289).

Таким образом, практически целиком дольниковый перевод из древнейшей поэзии у Ахматовой — один из трех. Четвертое (по порядку первое) произведение в первой части сборника «Корейская классическая поэзия», «Тон-дон», перевел Харджиев (см. с. 831) 5-стопным хореем9.

О песнях XII–XIV вв. на корейском языке (преобладали стихи на китайском) в статье «Корейская поэтика» говорится: «Короткие строфы (из двух или четырех строк) объединялись определенной темой в цикл и заканчивались повторяющимся рефреном. Число строф не было постоянным. Строка содержала три, обычно 3-сложные, стопы» [Концевич, 2001: 401]. В чисто силлабическом отношении русский дольник для перевода в таком случае подходил. Но это стих тонический, ударный, и помимо того, что для экспираторного ударения не принципиальны ни долгота, ни высота тона (которые у корейцев «сглаживали» неравносложность), объединенная иктом группа слогов в дольнике, как и стопа в силлабо-тонике, не является смысловой единицей в отличие от корейской «стопы как смысловой единицы с определенной интонацией и определенным положением ударения» [Никитина, 1972: 244]. Ахматова, пусть руководствуясь интуицией, в переводах корейских поэтов вполне обоснованно не увлеклась дольником даже на время, хотя именно дольником написала свое главное произведение — «Поэму без героя». Начало «Чхоёнга» с его длинными строками даже и не похоже на тот дольник, который распространился в русской поэзии ХХ в. Переводчице, по всей вероятности, просто нужно было сразу создать у читателя впечатление некой экзотической формы, еще не ставшей классической. У русских поэтов ХХ в. дольник, потеснив трехсложники («расшатыванием» которых он создан), стал «как бы шестым классическим метром» [Гаспаров, 1984: 260]. Однако это случилось именно в ХХ в., и дольник воспринимался как стих хотя и распространенный, но новый. Ахматова, не имевшая стиховедческой подготовки, сумела это почувствовать.

Кстати, и Хван Юндюн не абсолютизировал предполагаемые преимущества «тонического стиха». Приведя трехсложниково-дольниковое сиджо из «Корейских шестистиший», он пишет: «Разумеется, сводить все стихи к такому размеру нет необходимости, ведь классический белый ямб тоже оправдал себя» [Хван Юндюн, 1957: 126]. Ученик был придирчивее учителя. Он писал, что «в наши дни, когда появились записи с исполнением сиджо и каса известными корейскими мастерами, А.Л. Жовтис наверняка нашел бы какой-нибудь более подходящий размер, чем пятистопный ямб, для перевода сиджо» [Концевич, 2008: 376].

Как бы то ни было, и Ахматова, и Жовтис особенно благоволят к 5-стопному ямбу. Хван Юндюн попытался очертить круг его содержательного функционирования, пусть достаточно широкий: «Чрезвычайно интересно отметить, что в обеих книжках переводчики прибегают к пятистопному ямбу при передаче стихотворений и циклов лирико-философского плана («Девять излучин Косана» Ли И). Как известно, это традиция русской классической поэзии» [Хван Юндюн, 1957: 126]. Да, классической, преимущественно XIХ — начала ХХ в., но притом изначально идущей от драматургии, к которой упомянутый цикл Ли И отношения не имеет. Весьма малоупотребительный в русской поэзии XVIII — начала XIХ в., 5-стопный белый ямб из английской, немецкой, а затем и русской драмы «перешел в лирику — в медитативные стихотворения, стилизованные в драматический монолог. <…> Одним из первых образцов такого ямба была “Тленность” Жуковского из Гебеля, диалог с размышлениями о смертности всего земного; молодой Пушкин смеялся над ней, но в зрелые годы сам написал уже монолог «Вновь я посетил» тоже с размышлениями о прошлом, о смерти, но и о будущем; и эта семантика с тех пор присутствует фактически во всех стихотворениях такой формы: в “Эзбекие” Гумилева, «Вольных мыслях» Блока (первое стихотворение — “О смерти”), от них — в “Белых стихах” Пастернака, во вспоминательных “Эпических мотивах” Ахматовой, в стихах 1918 г. Ходасевича, в размышлениях о гибельных судьбах России у Волошина (а в подражание ему — у Багрицкого) и затем у Луговского, и о старой и новой эпохе у Мандельштама, и о том, как “Ломали Греческую церковь” у Бродского» [Гаспаров, 1999: 282]. Рифмованный же 5-стопный ямб в ХХ в. сравнялся по употребительности с лидером XIХ в. — ямбом 4-стопным: теперь «как в ямбе, так и в хорее на 4-стопники и 5-стопники приходится приблизительно по 40 % всех стихотворений, а остальные 20 % распылены между всеми другими стопностями» [Гаспаров, 1984: 262]. Это делает 5-стопный ямб в целом нейтральным, т. е. в высшей степени полифункциональным размером. И, конечно, в ахматовских, да и жовтисовских переводах из корейских поэтов его функции весьма разнообразны.

Почему он предпочитается, в частности, при переводе сиджо? Может быть, дело не только в том, что 5-стопный ямб — «твердая основа метрического репертуара Ахматовой» [Гаспаров, 1997: 483]. Из разновидностей сиджо «основной является п х ё н — с и д ж о (15–18 вв.), т. е. стихотворение, состоящее из 3-строчной строфы, средний размер которой 43 слога. Идеальная формула его следующая: 4 3/3(4) 4// 3 4/3(4) 4// 3 5/4 3. В действительности в размерах строк пхён-сиджо были возможны колебания, но в целом пхён-сиджо стремились к какому-то среднему варианту стопы и строки (14–16 слогов), определяемому <,> видимо, метрическим временем и мелодией» [Концевич, 2001: 402]. Причем «в классическом сичжо трехстопным может быть лишь начальное полустишие третьей строки» [Никитина, 1972: 241], которому в переводах соответствует пятая строка шестистишия. Л.Р. Концевич считает, что она и должна быть длиннее других [Концевич, 2008: 359–360, 380]. Однако для русского уха подобные увеличения только одной строки из шести звучали бы совершенно непривычным перебоем, невозможным в классическом стихе. Поэтому в переводах Ахматовой и Жовтиса такого нет

Но почему, например, Жовтис в своих сиджо, собранных в книге «Эхо», использует исключительно 5-стопный ямб? Если пхён-сиджо в среднем насчитывают 43 слога, то средняя длина их полустиший — 7 слогов. Это соответствует длине русских 4-стопного хорея с мужским окончанием (т. е. неполной последней стопой), 3-стопного ямба — с женским, 3-стопного дактиля — с мужским, 2-стопного амфибрахия — с дактилическим, 2-стопного анапеста — с женским. Это в основном размеры, считающиеся короткими и малораспространенные, особенно в ХХ в. Нормальный средний отрезок речи, определяемый дыханием, — это восемь-девять слогов. Ему максимально соответствует 4-стопный ямб с чередованием женских и мужских окончаний, а также 3-стопные трехсложники, но они вообще гораздо менее распространены, чем ямб. 4-стопный ямб и господствовал в ХIХ в. Но в ХХ в., когда упростилась строфика в большинстве произведений, частыми стали неточные рифмы, для компенсации понадобилось удлинить метр. 5-стопный ямб, как и 4-стопный, стал размером поэтически нормальной величины. В стихе без рифм это особенно естественно. А «при переводе, видимо, целесообразен метод умножения корейского стиха в слоговом исчислении на некий коэффициент (примерно 7 корейских слогов равны 9 или 10 русским слогам)» [Концевич, 2008: 359–360]10.

Стиховед Жовтис с сознательным расчетом в переводах сиджо данной тенденцией ограничился.11 Великий поэт Ахматова пошла по гораздо более сложному пути. Вероятно, имея представление о том, что в корейском стихе «стопы» бывают неодинаковыми, она именно строфическую устойчивость сиджо компенсировала разнообразием размеров, то есть «раскидала» неодинаковые стопы по разным стихотворениям, каждое из которых выдержано в одном классическом размере12. 5-стопный ямб при этом сыграл роль организующей метрической доминанты. Такое решение, конечно, наряду с высоким эстетическим уровнем переводов, и порождает читательское восприятие переведенной поэзии как классической. Здесь больше художественной условности в передаче стиха, абсолютно непохожего на свой национальный, чем в однозначном решении А.Л. Жовтиса, но совершеннее результат.

1 Далее страницы этого тома указываются в круглых скобках без отсылки к изданию.

2 Процитировав другое стихотворение, авторы статьи «“Восточные переводы” А. Ахматовой» заменили слово «Всего» на «Всех»: «Всех прочнее на земле печаль // И долговечней царственное слово» [Козубовская, Малышева, 1998: 75]. Это превратило первый процитированный стих из ямбического в хореический, ритмически не вяжущийся со вторым.

3 «Остались некоторые обиды, на Харджиева, например, но это между нами, стариковское» [Гумилев, 2012: 352]. Нужно оговорить, что статья Н.И. Харджиева «О переводах в литературном наследии Анны Ахматовой» появилась в печати только в год смерти Л.Н. Гумилева.

4 Не все переведенные Холодовичем тексты были трехстишиями. Заблуждался и Л.Р. Концевич, высказывавшийся насчет «четырех сиджо и одного чан-сиджо, переведенных А.А. Холодовичем под редакцией Анны Ахматовой» [Концевич, 2008: 358]. На самом деле Холодович перевел два сиджо [Корейская…, 1958: 128, 229] и два стихотворения в своем переводе [там же: 263, 280] отнес к форме чанга, включив их в четвертую часть сборника; в них 9 и 11 строк.

5 Далее отсылки к этому изданию даются с обозначением АЖ.

6 «Подстрочные переводы были подготовлены сотрудниками кафедры филологии Ленинградского университета проф. А.А. Холодовичем, М.И. Никитиной и студентом Петром Паком» [Пак, 1998: 57]. Только, конечно, кафедры корейской филологии [Корейская…, 1958: 16], а не филологии вообще.

7 Современный литературовед Н.В. Королева, следуя за Хван Юндюном в определении стиха переводов с корейского, все же внесла необходимое уточнение: «Силлабический размер корейского стиха передавался на русский язык либо традиционными силлабо-тоническими размерами, либо ударным стихом (дольником)» (с. 834).

8 Во втором стихе ненужная запятая привнесена при перепечатке (ср. [Корейская…, 1958: 30]).

9 Его нарушает опечатка во второй строке: «Счастье держа перед собою». Должно быть «счастие», как в третьей: «Доблести и счастие мое» [Корейская…, 1958: 21].

10 В свете сказанного непонятно, чем Л.Р. Концевича не устраивает 5-стопный ямб в сиджо (ведь 5-стопный ямб с мужским окончанием насчитывает как раз 10 слогов). По поводу одного из переводов Жовтиса он даже написал ему: «Очень разбитной ритм русского стиха в переводе» [Концевич, 2008: 415]. Жовтис ответил: «Впечатление… о “разбитном ритме” у Вас субъективно — произведение дано точно в том же ритмическом ключе, что и все (или почти все) сиджо этой книжки (ямб пятистопный)» [там же].

11 Он писал редактору книги переводов «Бамбук в снегу» (1977) Л.Р. Концевичу о своем «пятистопном (почти на протяжении всей книги! Это метр, избранный для сиджо) ямбе» как условии строгой формы: «<…> строгость всех сиджо, с моей точки зрения, уже определяет узнавание читателем сиджо как уникальной формы п о с а м о й и х с т р у к т у р е » [Концевич, 2008: 390].

12 Жовтис в письме к Л.Р. Концевичу признавал достоинства ахматовского подхода, но защищал и свой: «О многословии. Ахматова могла не быть многословной, ибо у нее каждое стихотворение переведено своим (разным!) размером. Взгляните на цикл (Юн Сондо) в ее переводе. Одно стихотворение сделано короткими строчками, другое — длинными. Если же “колодка” одна (а она у меня од н а почти во всей книге и уж обязательно одна в ц и к л е ), то какое-то «разжижение» в двух-трех местах оказалось неизбежным. Ведь объем моей строки — 10 или 11 слогов (в зависимости от клаузулы пятистопного ямба)» [Концевич, 2008: 393].

Список литературы

Абишева Сауле. Ученый-педагог, переводчик, гражданин // Жовтис А.Л. Избранные статьи. Алматы, 2013.

Ахматова Анна. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., 2002.

Ахматова Анна. Собр. соч. Т. 8 (дополнительный). М., 2005.

Большой корейско-русский словарь: В 2 т. Т. I / Под ред. Л.Б. Никольского и Цой Ден Ху. М., 1976.

Боронина И.А. Японская поэтика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Гаспаров М.Л. Метр и смысл. Об одном из механизмов культурной памяти. М., 1999.

Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М., 1984.

Гаспаров М.Л. Русский стих начала ХХ века в комментариях. М., 2001.

Гаспаров М.Л. Стих Анны Ахматовой // Гаспаров М.Л. Избранные труды: В 3 т. Т. III: О стихе. М., 1997.

Гумилев Лев. Всем нам завещана Россия. М., 2012.

Жовтис А. Великий поэт Кореи // Простор (Алма-Ата). 1961. № 8.

Жовтис Александр. Эхо. Стихотворные переводы. Алма-Ата, 1983.

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). М.; Тоrino, 1996.

Исэ-моногатари. Перевод, статья и примечания Н.И. Конрада. М., 1979.

Китайская классическая проза в переводах академика В.М. Алексеева. 2-е изд. М., 1959.

Классическая проза Дальнего Востока. М., 1975.

Козубовская Г.П., Малышева Е.В. «Восточные переводы» А. Ахматовой // Культура и текст. Литературоведение. Ч. I. СПб.; Барнаул, 1998.

Конрад Н.И. Японская литература в образцах и очерках. Ч. I. Л., 1927.

Концевич Л.Р. Корейская поэтика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Концевич Л.Р. Оригинал — подстрочник — художественный перевод и границы их адекватности (из опыта переводов корейской средневековой поэзии) // Восточная классика в русских переводах: обзоры, анализ, критика / Сост. Н.И. Никулин. М., 2008.

Корейская классическая поэзия / Пер. Анны Ахматовой. М., 1958.

Кормилов С.И. Бытование в литературе характерных метро-ритмических форм «лапидарного слога» надписей на памятниках и их дериватов // Известия Смоленского государственного университета. 2012. № 1 (17).

Лисевич И.С. Китайская поэтика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Никитина М.И. К вопросу о рифме в «сиджо» // Народы Азии и Африки. 1962. № 5.

Никитина М.И. Корейская средневековая поэзия «сиджо» и «чан-сиджо»: Дисс. … докт. филол. наук. Л., 1972.

Пак Г.А. Антология корейской классической поэзии в переводе А.А. Ахматовой // Культура и текст. Литературоведение. Ч. I. СПб.; Барнаул, 1998.

Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. 4-е изд. Т. III. Л., 1977.

Ровенский Н. <Рец.:> Луна в реке. Стихотворные переводы Александра Жовтиса. Алма-Ата: «Жазушы», 1975 // Литературное обозрение. 1976. № 11.

Харджиев Н.И. О переводах в литературном наследии Анны Ахматовой // Ахматовские чтения. Вып. II: Тайны ремесла. М., 1992.

Хван Юндюн В. Два сборника корейской поэзии // Советский Казахстан (Алма-Ата). 1957. № 9.

Шевчук Ю.В. Тема времени в поздней лирике А. Ахматовой // Творчество А.А. Ахматовой и Н.С. Гумилева в контексте русской поэзии ХХ века. Материалы Международной научной конференции… Тверь, 2004.

Исторический контекст трагического конфликта в «Грозе» А.Н. Островского

Вестник МГУ, 2013, №4

Социологическая поэтика, по словам М.Л. Гаспарова, «у нас так замордована эпохой социалистического реализма, что нескоро оправится»1. Но конкретная социология, особенно ее культурно-исторический аспект, не имеет ничего общего с «вульгарной», сугубо классово-экономической социологией, которая, наоборот, всячески ей препятствовала.

Сословный состав сценических персонажей «Грозы» А.Н. Островского весьма однороден. Все они, кроме полусумасшедшей барыни, — «из нашего, из простого звания», как говорит Кулигин о Ломоносове (д. 1, явл. 3). Для него мещанин и свободный крестьянин принадлежат к одному «простому» званию. Ниже него в этой пьесе только два лакея в старинных треугольных шляпах (д. 1, явл. 7), скорее всего еще крепостные. Барыня же их живет представлениями XVIII в., вспоминает «вертопрахов», которые из-за женской красоты «на поединки выходят, шпагами колют друг друга» (д. 4, явл. 6). Правда, есть еще внесценические, упоминаемые персонажи: городничий, которому жаловались работники Дикого и к которому он грозит отправить якобы неблагочестивого (безбожника, «татарина») Кулигина (по-видимому, с помощью городничего Дикой также хотел сдать Кудряша в солдаты, сам он не имел такого права по отношению к вольнонаемному работнику2), «приказные», которые радуются тяжбам купцов или проводят время в кабаке, «благородная» (т. е. дворянка) мать Бориса, гусар на перевозе, обругавший Дикого. Все они не были «подлыми», т. е. платящими налоги (подати). А купцы, даже очень богатые, подати платили подобно мещанам и крестьянам и образованностью в период написания «Грозы» отнюдь не отличались.

Только о Борисе, который один из всех одет не «по-русски», в списке действующих лиц сказано: «…молодой человек, порядочно образованный». Поскольку мать была дворянкой («женщины дворянского происхождения не утрачивали своего дворянского достоинства при вступлении в брак с недворянином, хотя дети от такого брака наследовали сословную принадлежность отца»3) и семья жила в Москве, его «отдали в Коммерческую академию, а сестру в пансион <…>» (д. 1, явл. 4). В 1844 г. бывший дворец богатейшего дворянина Дурасова был продан «за 200 тысяч рублей Практической академии коммерческих наук — сословному учебному заведению, в котором купеческие сыновья обучались коммерции за плату 500 рублей в год. <…> На месте левого флигеля академия в 1854 году строит для занятий двухэтажный корпус, надстроенный в 1934–1935 годах третьим этажом.

В эпоху бурного развития капитализма академия становится весьма популярной даже у самого дремучего московского купечества, осознающего необходимость образования для своих сыновей. Купеческий сын Андрей Брусков в пьесе А.Н. Островского “В чужом пиру похмелье” говорит: “Коммерческая академия существует на Покровском бульваре. На что ж она построена? Смотреть на нее? Кабы у нас, значит, вообще по купечеству такое заведение было, чтобы детей не учить, так бы и не обидно. А то этого нет. Перед другим-то, перед своим братом и совестно”. <…> Выпускники не всегда становились коммерсантами; учениками академии были также актер и драматург, автор водевиля “Лев Гурыч Синичкин” Д.Т. Ленский, поэт-переводчик Данте и Байрона Дмитрий Мин, писатель Н.Д. Телешов, режиссер Никита Балиев (“Летучая мышь”), архитекторы В.А. и А.А. Веснины»4. Так что образование там действительно давали «порядочное».

Тем тяжелее Борису в провинции, в доме неотесанного и грубого дяди, которому драматург дал «говорящую» фамилию, оставив племянника как бы вовсе без фамилии — а по простой логике, раз он сын родного брата Савёла Прокофьевича, то он тоже Дикой. Борис сообщает: «Матушка рассказывала, что она трех дней не могла ужиться с родней, уж очень ей дико казалось». Между тем по мужу и она должна быть Дикaя. Сын еще говорит: «Все на меня как-то дико смотрят, точно я здесь лишний, точно мешаю им. Обычаев я здешних не знаю. Я понимаю, что все это наше русское, родное, а все-таки не привыкну никак» (д. 1, явл. 3). При своем известном патриотизме Островский такое «русское, родное», конечно, не принимал.

В «темном царстве» расслоение произошло не столько по сословному, сколько по имущественному признаку5. Островский не указывает, к какой гильдии принадлежат Дикой и Кабановы, но явно не к третьей: Савёл Прокофьевич — «значительное лицо в городе» и в конце пьесы посылает племянника служить в конторе знакомого купца, торгующего с китайцами, а заграничную торговлю могли вести только купцы первой гильдии6; Кабаниха же держится с Диким на равных7, и Тихон к нему, словно к приятелю, бегает выпить. Катерина попала в семью Кабановых тоже не из бедной семьи: в родительском доме вышивали «больше по бархату золотом»8, и «полон дом был странниц да богомолок», как и у Кабановых (д. 1, явл. 7); перед отъездом Тихона Катерина сначала хочет шить белье и раздавать его бедным (д. 2, явл. 8), не предполагая в этом препятствий со стороны свекрови; навсегда прощаясь с Борисом, она просит: «Поедешь ты дорогой, ни одного ты нищего так не пропускай, всякому подай, да прикажи, чтоб молились за мою грешную душу» (д. 5, явл. 3), — уверенная в том, что ее возлюбленному несмотря на скупость дяди денег на подаяния хватит в пути до китайской границы. И вместе с тем Кулигин не может выпросить у Дикого десять рублей на общественное дело; этот богач не рассчитывает как следует своих работников и родного племянника оставляет без наследства. Работники вынуждены терпеть издевательства, так как в маленьком городе руки приложить негде: «Работу надо дать мещанству-то. А то руки есть, а работать нечего» (д. 1, явл. 3), — говорит Кулигин. Если же удалось куда-то наняться, бедным людям и на сон времени не остается: «И спят-то всего часа три в сутки» (д. 3, сц. 1, явл. 3). При этом богатые у себя дома — тираны, а на людях лишь тщеславятся: «Гуляют только по праздникам, и то один вид делают, что гуляют, а сами ходят туда (на бульвар. — С. К.) наряды показывать» (там же). В чем все едины, так это в ненависти к какому бы то ни было таланту, вообще к тому, что отличает человека от большинства. Кулигин скрывает от горожан свое умение писать стихи (в духе XVIII в.): «Съедят, живого проглотят» (д. 1, явл. 3). Такой человек вполне мог оказаться среди нищих. И.Г. Прыжов в книжке 1862 г. «Нищие на Святой Руси» писал: «И в толпе нищих мы видим… московского мещанина — изобретателя вечного движения, химика, производящего из капустных кочерыжек шампанское, и сочинителя книжки из трех страниц с своеобразным заглавием: “Издание Ф.Н.Н. Изобретателя разных машин. М[осква], 1861. В типографии Серикова”. Что это за человек, что за история его падения — мы не знаем, да и страшно иногда бывает заглянуть в такие истории. <…> Купцы потешаются им, и за это кормят его, подавая копеечку или две. <…> Нет никого в городе, кто бы его не знал, кто б не дразнил его какою-нибудь кличкою: бродяга, беспашпортный, проехавший верхом на кобыле, и т. п. <…> За Ф.Н. тащится поэт — крестьянин С., вечно пьяный и угощающий всех своими сочинениями»9.

Впрочем, богатые и в своем относительном равенстве не прочь друг с другом потягаться к радости судейских, собирающих взятки с обеих сторон: «Я, говорит, потрачусь, да уж и ему станет в копейку» (д. 1, явл. 3)10. «Торговлю друг у друга подрывают, и не столько из корысти, сколько из зависти» (там же). А еще они едины, по словам того же Кулигина (отчасти его роль — роль резонера)11, в тайном разврате и пьянстве (только ни с чем не считающийся Дикой да слабый Тихон свой порок не скрывают): «И что, сударь, за этими замками разврату темного да пьянства! И все шито да крыто — никто ничего не видит и не знает, видит только один бог!» (д. 3, сц. 1, явл. 3). Нецеломудренная Варвара рассуждает так же: «А по-моему: делай что хочешь, только бы шито да крыто было» (д. 2, явл. 2). По части разврата горожанам «простого звания» не уступала барыня: «Всю жизнь смолоду-то грешила. Спроси-ка, что об ней порасскажут!» (д. 1, явл. 9). Катерина — исключение в своей среде не потому, что не грешна, а потому, что из-за чистоты натуры (значение имени — чистая) свой грех скрыть не умеет и не хочет.

Жадность Дикого до денег характерна для России, имеет не только субъективную, но и объективные причины. Во-первых, долгое время сохранялось глубоко архаическое натуральное хозяйство — без денег, так что деньги были редкостью. Во-вторых, до XVIII в. не было приисков для добычи собственного золота и серебра, что еще долго порождало «острую нехватку наличности»12. Водки, чтобы угостить Тихона, Дикому не жалко. В гоголевских «Мертвых душах» хлебосольные Собакевич и Коробочка сразу же становятся жадными, когда речь заходит о наличных. В «Ревизоре» денег меньше всего с собой у неслужащих помещиков Бобчинского и Добчинского, а не у самого нечиновного из чиновников-взяточников. В гончаровском «Сне Обломова» патриархальные помещики возмущены мотовством нового соседа, потратившегося в городе на заграничные рубашки, в то время как сколько угодно рубашек могли бесплатно сшить крепостные девки. Так что наличные ценились разными слоями населения. Купцы же стремились сразу урвать побольше (а их преемники стремятся до сих пор), не останавливаясь перед рисками. «Деловая психология русского купца сохраняла глубокий левантийский отпечаток. Здесь мы находим мало капиталистической этики с ее упором на честность, предприимчивость и бережливость. На покупателя и на продавца смотрят как на соперников, озабоченных тем, как бы перехитрить другого; всякая сделка — это отдельное состязание, в котором каждая сторона рвется взять верх и забрать себе все призы. Нечестность московского купца была притчей во языцех, и ее постоянно подчеркивают не только иноземные путешественники, которых можно было бы заподозрить в предвзятости, но и местные авторы, включая первого русского экономиста и рьяного патриота Ивана Посошкова»13.

Иноземных путешественников и не только их «заподозрил в предвзятости» выходец из купеческого рода П.А. Бурышкин, который в эмиграции опубликовал во многом апологетическую книгу «Москва купеческая» (1954). Во введении к ней он писал: «Идея, вернее предрассудок, что Россия — страна земледельческая, и только земледельческая, существовала до первой мировой войны». Близость к земле якобы сохраняет здоровое начало в человеке, «а “амбары” и фабрика пробуждают в людях самые дурные инстинкты <…>. Поэтому как “торгаши”, так и “фабричные” не пользовались симпатией у населения, и это находило постоянное отражение в литературе. <…> И писателям, и свидетельствам западных соседей о России часто придавали слишком большое значение и принимали на веру то, что ее не заслуживало»14. Но иностранные купцы, обвиняя «московских», т. е. вообще русских (жителей «Московии»), коллег в нечестности, делали исключение для жителей Пскова — наиболее западного, близкого к загранице, русского города15, а сами были весьма нечестны, стремились опорочить перед русскими своих конкурентов из других стран и вызывали в России соответствующую реакцию. «Иностранцы смотрели на Россию, как на страну, выгодную для них, преимущественно по ее невежеству, потому что русских было легко обманывать. Естественно, конечно, что и русские платили тою же монетою, но это никак не останавливало иностранцев от их чрезвычайного стремления проникнуть в Россию <…>»16.

Претензию к русской литературе в предвзятости по отношению к купечеству Бурышкин развивает на 13 страницах17, говоря о писателях от Плавильщикова до Горького, но все же не делает приписываемого ему Р. Пайпсом заявления, будто «во всей русской литературе, написанной интеллигенцией, ему известно лишь одно место, где частный предприниматель рисуется в выгодном свете»18. Бурышкин приводит несколько таких случаев, а позицию Островского в «Грозе» не отождествляет с добролюбовской как чересчур обобщающей: «Не подлежит, разумеется, сомнению, что Островский искренне стремился дать лишь верное изображение обрисовываемой им среды и отметить “отдельные” недостатки и пороки, чтобы способствовать их искоренению»19. Купеческий сын далек от литературоведения и театроведения. Островский — писатель в высшей степени театральный, а театральность требует заострения типизации, чтобы зритель сразу понимал, что за персонажи перед ним и каковы их отношения. Однако и как общественник Островский в 1859 г., когда писал «Грозу», относился к реальной действительности весьма критично. С Добролюбовым же у него «была одна важнейшая сближающая их идея» — «это вера в обновляющую силу здоровой натуры, непосредственного органического влечения к свободе и отвращения ко лжи и насилию, в конечном итоге — вера в творческие начала народного характера»20. Именно народного, общего для народа, а не сословно-купеческого. Ориентация на общенародное, а не сословное была у Островского и в «москвитянинский» период. В пьесе «Не в свои сани не садись» он видел в Русакове, как писала А.И. Журавлева в ранней книге, не купца прежде всего, а доброго семьянина, нравственного и религиозного, без какого-либо самодурства21. Так же точно лермонтовский купец Калашников — идеальный народный герой. У Островского нет идеализации патриархальных форм жизни в современной купеческой семье (современные отношения трезво показаны в комедии «Бедность не порок»), опоэтизированы простонародные представления и отношения в очищенном от современных искажений виде. Неведомый городок в пьесе «Не в свои сани не садись» — условный мир, словно сохранивший нормальные, естественные отношения того давнего времени, когда и сознание, и права личности еще не были выделены и противопоставлены общенародной древней мудрости в лице традиции, родительского авторитета (главная идея пьесы — мысль семейная)22.

Исходя из опыта второй половины XIX — начала ХХ в., П.А. Бурышкин писал: «Русская промышленность создавалась не казенными усилиями и, за редкими исключениями, не руками лиц дворянского сословия. Русские фабрики были построены и оборудованы русским купечеством. Промышленность в России вышла из торговли. Нельзя строить здоровое дело на нездоровом основании. И… результаты говорят сами за себя: торговое сословие было в своей массе здоровым, а не таким порочным, как его представляли легенды иностранных путешественников»23. Далее дается галерея коллективных портретов купеческих семей. Р. Пайпс знал книгу Бурышкина, но она его не убедила, и дело не только в антироссийской предубежденности американца. Главное тут то, что Бурышкин рассказывает в основном о пореформенном купечестве, которое приобщилось к просвещению и само если не уничтожило, то чрезвычайно ослабило «темное царство», а Пайпс — в основном о дореформенном, каким оно было до развития капиталистических отношений в России. Соответствующая глава его книги называется «Буржуазия, которой не было».

Официозный советский критик и литературовед Ф.Ф. Кузнецов видел противоречие в том, что Аполлон Григорьев, поддерживавший «москвитянинские» пьесы Островского с их положительными образами патриархальных купцов, «отстаивая народность, понимаемую как национальную самобытность Руси <…>, делал ставку на “средний, промышленный, купеческий класс”, условно говоря — на Замоскворечье, то есть на зарождающуюся русскую буржуазию, если только она не затрагивается фальшью современной, то есть буржуазной, цивилизации и сохраняет в своем нравственном быту “веру, нравы, язык отцов”. <…> В итоге антибуржуазность Григорьева, направленная против фальши современного ему Запада, вдруг оборачивалась противоположностью, полным приятием и даже любованием буржуазностью замоскворецкой, отечественной»24. Какая уж там буржуазность! Русское купечество не «зарождалось» в Замоскворечье, а существовало испокон веку. Русские города и села мало различались между собой. «Город как общность людей, обладающих правами, которых нет у сельского населения, есть явление, характерное лишь для западноевропейской цивилизации»25. Москву даже по ее внешнему виду и в XIX в. называли «большой деревней». Что же говорить о провинции? А ведь само слово «буржуазия» происходит от слова «бург» — город, как и русское «мещанин» — от славянского «место», означающего тоже город. Но и в русских городах долгое время «коммерция тяготела к натуральному товарообмену. С точки зрения денег и кредита она оставалась до середины XIX в. на том уровне, который Западная Европа преодолела еще в позднее средневековье»26. И масса населения независимо от сословий и экономических классов долго сохраняла в быту патриархальные, феодальные по происхождению, отношения. И если пользоваться марксистской фразеологией, «Гроза» Островского — произведение не «антибуржуазное», а антифеодальное, хотя «феодал» в ней выведен на сцену один и совсем ненадолго — запугавшая себя религиозным страхом и пугающая других полусумасшедшая барыня. В одной из записей М.Л. Гаспарова сообщается следующее. «Островскому сказали, что “Грозу” перевели во Франции, он удивился: “Зачем? для них ведь это — XIV век”. Стивен Грэм, английский славянофил, исходивший пешком Россию и ходивший по Лондону в косоворотке, объяснял свое умиление: “Там все — как у нас при Эдуардах!” — то есть тоже в XIV веке»27.

Литература все-таки отражает действительность, пускай не буквально. «Деньги в русской литературе появились поздно. Российские пишущие дворяне не снисходили до этой низменной материи», и до широкого притока в литературу разночинцев деньги в ней «могли присутствовать разве что в виде аллегории (“Мертвые души”), а конкретные суммы если и назывались, то в нарядном антураже — обычно по поводу карточных проигрышей героев»28. Да и в жизни дворяне измеряли свое богатство не капиталом, а количеством крепостных душ.

Островский показал усиливающуюся власть денег. Впрочем, еще Гоголь в 11-й главе «Мертвых душ» от лица Чичикова заявил: «Кто ж теперь зевает на должности? — все приобретают». Но в «Ревизоре» Гоголя купцы, жаловавшиеся на городничего (т. е. начальника полиции), потом смиренно склоняются перед ним и сносят его брань. Характерны «те наименования, которые дает им городничий: “самоварники”, “аршинники”, “протобестии”, “надувалы морские”. Два первых термина не раз потом повторялись, как наиболее наглядные определения, что такое купцы»29. «Самоварники» — потому что чай был дорог (англичане его возили из Китая на кораблях вокруг почти всей Азии, всей Африки и всей Европы, фасовали и рассылали по европейским странам) и средством самоутверждения толстосума было выдуть целый самовар. В «Грозе» Дикой держится с городничим уже почти снисходительно. «Городничий и стал ему говорить: “Послушай, говорит, Савёл Прокофьич, рассчитывай ты мужиков хорошенько! Каждый день ко мне с жалобой ходят!”» Это фактически просьба уставшего от докуки человека. Дикой ее не удовлетворяет. «Дядюшка ваш, — рассказывает Кулигин Борису, — потрепал городничего по плечу, да и говорит: “Стоит ли, ваше высокоблагородие, нам с вами об таких пустяках разговаривать! Много у меня в год-то народу перебывает; вы то поймите: недоплачу я им по какой-нибудь копейке на человека, а у меня из этого тысячи составляются, так оно мне и хорошо!”» (д. 1, явл. 3). Городничий привычно «тыкает» простолюдину, но уже зовет его уважительно по имени-отчеству и ничего не может с ним сделать, купец же наряду с официально положенным обращением к штаб-офицеру — «ваше высокоблагородие» — использует фамильярный жест. Позже в комедии «Лес» (1871) «помещица Гурмыжская еще говорила купцу Восьмибратову “ты”, хотя звала уже по имени-отчеству — Иваном Петровичем. Спустя десятилетия Любовь Андреевна Раневская обращалась к купцу Лопахину из крепостных ее отца, купившему вишневый сад на сруб, и на “вы”, и по имени-отчеству»30. В последнем случае важны и сближение сословий на рубеже XIX–XX вв., и более высокий культурный уровень Раневской по сравнению с Гурмыжской. Но в отношении денег перед купцами пасуют обе помещицы.

Однако в «Грозе» конкретная сумма названа единственный раз и притом незначительная — это те десять рублей, что не пожертвовал на общественное дело Дикой (миллион, который рассчитывает получить от англичан Кулигин за изобретение перпетуум-мобиле, — в точном смысле слова химера). Противопоставляются вообще богатые и вообще бедные, и то далеко не во всем. «Борис, любовник Катерины, зависим потому, что беден. Вероятно, это на самом деле так, но подобный вывод был бы недобросовестной модернизацией. Автор показывает Бориса не бедным, а слабым», — справедливо отмечают П. Вайль и А. Генис, но тут же неверно добавляют: «Не денег, а силы духа ему не хватает, чтобы защитить свою любовь»31. Если, уезжая их Калинова по распоряжению дяди, он восклицает: «Эх, кабы сила!» — то это вовсе не упрек самому себе в слабоволии (хотя он слабоволен; только в сцене прощания с Катериной это выражается иначе — в том, что он при ней, смертельно страдающей, говорит о своих страданиях), ведь предыдущие его слова обвиняют других, можно сказать, всех, без конкретизации: «Злодеи вы! Изверги!» (д. 5, явл. 3). Точно так же Кулигин после самоубийства Катерины, в отличие от Тихона, обвиняющего одну лишь свою мать32, фактически причисляет к безбожникам и преступникам не только мать и сына Кабановых, но и весь город Калинов с его «жестокими нравами», символизирующий «темное царство» в целом: «Вот вам ваша Катерина. Делайте с ней что хотите! Тело ее здесь, возьмите его; а душа теперь не ваша: она теперь перед судией, который милосерднее вас!» (д. 5, явл. 7). Это один из трех публичных и тем более тяжелых для ханжи Кабанихи ударов (а не двух33) наряду с покаянием Катерины при всех и бунтом ранее всегда покорного сына.

Борис понимает, что наследство бабушки дядя ему не отдаст. «И все-таки он ведет себя так, как будто материально зависит от Дикого или обязан ему подчиняться как старшему в семье»34. Он сравнительно интеллигентен и совестлив, а в Москве у родственников покойной матери (вряд ли богатой, если она, дворянка, вышла за необразованного купца из провинции) осталась сестра, которой причитается часть наследства бабушки. Не только ради себя, но и ради нее он сносит всё в доме Дикого, ведь и добрые родственники-дворяне, и сестра-сирота могли бы его упрекнуть в том, что он вопреки завещанию бабушки не был «почтителен» к дяде (д. 1, явл. 3). А когда раскрыта тайна их с Катериной любви, чувство страшной вины испытывает не только она, но и он. Да и не может он ее увезти с собой в Сибирь, что даже она смутно понимает. С этой мыслью у нее «не связано никаких особых надежд (никакого сравнения с той настойчивостью, которую она проявляла, прощаясь с Тихоном)»35. Но дело не только в ее неверии в возможность еще какой-то радости36. Муж хочет или не хочет, но имеет право куда-либо везти жену. Любовник чужой жены такого права не имеет и будет с ней задержан на первой же почтовой станции. Кудряш с Варварой — другое дело: любой пьяный батюшка недорого возьмет с лихого Вани (у которого денег вряд ли больше, чем у Бориса), после чего молодая жена — фактически его (а не матери) освященная в церкви собственность. Так что трагедия Катерины и Бориса отнюдь не сводится к их собственным переживаниям. Против незаконной любви действительно все и всё включая закон, установленный и обществом, и церковью. Один лишь истинный, а не ханжеский христианин Кулигин считает, что не небесным милосердным судией.

Борис, по-видимому, и не желает оставаться в Калинове после скандала, вдалеке ему будет легче. Правда, прощаясь с Катериной, в ответ на просьбу взять ее с собой он говорит: «Нельзя мне, Катя. Не по своей я воле еду: дядя посылает, уж и лошади готовы<…>». Но всего лишь после одной ее реплики — а он, конечно, понимает, что ей еще хуже, чем ему, — в словах Бориса возникает видимое противоречие: «Что обо мне-то толковать! Я вольная птица. Ты-то как? Что свекровь-то?» (д. 5, явл. 3). Да, он тоже несвободен, но все-таки не так, как она. Ведь и жена Дикого столь же бесправна. «Какой приказчик, работник, слуга Дикого может быть столько загнан, забит, отрешен от своей личности, как его жена? <…> Слуги и приказчики, — писал Добролюбов, — связаны только материально, людским образом; они могут оставить самодура тотчас, как найдут себе другое место. Жена, по господствующим понятиям, связана с ним неразрывно, духовно, посредством таинства; что бы муж ни делал, она должна ему повиноваться и разделять с ним его бессмысленную жизнь»37.

Насилие Дикого над детьми покойного брата и своими домашними, Кабанихи над Катериной и Тихоном — типично феодальное насилие, «внеэкономическое принуждение», согласно марксизму. «Да я, маменька, и не хочу своей волей жить. Где уж мне своей волей жить!» (д. 1, явл. 5) — говорит Тихон Кабанихе, даром что только и мечтает вырваться хоть на минуту к Дикому, а еще лучше — подальше, в Москву. Катерина умоляет его не уезжать. «Нельзя, Катя. Коли маменька посылает, как же я не поеду!» (д. 2, явл. 4) — оправдывается он, пока скрывая, что сам хочет уехать еще больше. По его мнению, аргумент «маменька посылает» — и для Катерины наиболее сильный. Между тем как купец он сам хозяин и от маменьки ни в коем случае материально не зависит. «Купеческие дети и неотделенные братья, а также жены купцов принадлежали к купечеству (были записаны на одно свидетельство). Купеческие вдовы и сироты сохраняли это право, но без права занятий торговлей. Достигшие совершеннолетия купеческие дети должны были при отделении вновь записываться в гильдию на отдельное свидетельство <…>»38. Тихон, конечно, достиг совершеннолетия и самому Дикому пусть младший, но приятель и собутыльник. А маменьке покорен до конца пьесы, когда все-таки и он бунтует.

С точки зрения личностного и даже государственного сознания нерассуждающая покорность Диким и Кабанихам бессмысленна. Можно поставить на место и Савела Прокофьевича. Гусар-то на перевозе его обругал, и тот сорвал злость только на привыкших к покорности домашних. Из разговора Кудряша и Бориса нельзя понять, был гусар офицером или нижним чином, но второй вариант (менее вероятный) был бы более показателен для социальной психологии, воплощенной в Диком. Солдат — «государев человек», он служит Отечеству, а не собственному карману, как купец, и потому с ним страшно связываться, хотя Дикой никак не зависит ни от него, ни даже от офицера39. Тут и психология хама: он хамит безответным и пасует перед тем, кто решается ответить, как смелый Ваня Кудряш. Будь таких побольше, Савелу Прокофьевичу в темном уголке и бока бы намяли. «А про нашу науку-то и не пикнул бы никому, только бы ходил да оглядывался». Но Кудряш — исключение. Например, честный, но робкий Кулигин унижается перед Диким (от которого в отличие от Кудряша не зависит) и покоряется ему: «С него, что ль, пример брать! Лучше уж стерпеть» (д. 1, явл. 1). Это — слабость врожденной деликатности.

Впрочем, еще одна узда на Дикого есть, притом духовная, религиозная (хотя Кабаниха его и осуждает за неблагочестивое поведение)40. Иногда и самодур вспоминает, что все люди — братья во Христе. Именно ханже Кабанихе он рассказывает, как он однажды согрешил и потом каялся: «О посту как-то, о великом, я говел, а тут нелегкая и подсунь мужичонка; за деньгами пришел, дрова возил. И принесло ж его на грех-то в такое время! Согрешил-таки: изругал, так изругал, что лучше требовать нельзя, чуть не прибил. Вот оно, какое сердце-то у меня! После прощенья просил, в ноги кланялся, право, так. Истинно тебе говорю, мужику в ноги кланялся. Вот до чего меня сердце доводит: тут на дворе, в грязи ему и кланялся; при всех ему кланялся» (д. 3, сц. 1, явл. 2). Это самоуничижение паче гордости. Не вовремя мужичонка Савёла Прокофьевича во грех вогнал. А пришел бы не «в такое время», он бы и не вспомнил об этом обычном для него случае. Рассказывает же о нем потому, что и мерзавец, бывает, хочет выглядеть хорошим.

Еще одно напоминание о том, что для христианина социальное неравенство не должно иметь значения, — разговор двух гуляющих при виде изображенной на стене галереи геенны огненной. Туда, как поясняет второй, едут «всякого звания люди. <…> И всякого чину» (д. 4, явл. 1). Но странницы и убогие, якобы самые благочестивые, представлены у Островского критически и комично. «Островский, не любивший суеверий и ханжеских проявлений религиозности, всегда упоминает о странниках и блаженных в иронических тонах <…> (см. особенно “На всякого мудреца довольно простоты”, сцены в доме Турусиной). Непосредственно же на сцену такую типичную странницу Островский вывел один раз — в “Грозе”. <…> Феклуша не участвует в действии, не связана непосредственно с фабулой, но значение этого образа в пьесе весьма существенно. Во-первых, <…> она важнейший персонаж для характеристики среды в целом и Кабанихи, в частности, вообще для создания образа Калинова. Во-вторых, ее диалог с Кабанихой очень важен для понимания отношения Кабанихи к миру, для уяснения присущего ей трагического чувства крушения ее мира»41. Но это ее собственный, внутренний «трагизм», в отличие от реального трагизма положения, в котором оказалась Катерина, — «антагонистка трагической героини не вызывает зрительского сочувствия»42. Мировоззрение и Феклуши, и Кабанихи — вполне средневековое, домостроевское. Но у последней оно уже превратилось в ханжество, которое в глазах первой — «бла-а-лепие!» (д. 1, явл. 3).

Что было в Средние века? «Общественные идеалы, как и все общественные системы, которые могло вообразить себе сознание той поры, мыслились как реализованные в каком-либо географически приуроченном пункте. <…> С этим связано особое отношение к путешественнику и путешествию: длительное путешествие увеличивает святость человека»43. Но Феклуша, «по своей немощи, далеко не ходила» и только «слыхать — много слыхала» (д. 2, явл. 1). Впрочем, на рубеже 1850–1860-х годов странничество и нищенство, когда человек живет грошовым подаянием, а также и привычка подавать по мелочи вообще уже не воспринимаются, как в былые времена. Современник писал о нищих и побирающихся: «Тут, растягиваясь в бесконечную черную вереницу, идут монахи и монахини, сбирающие на построение обители, мужики, бабы на построение церквей — и все они с кружками, с тарелками, с книгами, завернутыми в пелены, и т. п. Тут же идут странники и странницы, сбирающие на дорогу ко Гробу Господню, к [святым] Соловецким, к Тихону Преподобному и пр., и пр. <…> В этой массе нищих отстаивается вся наша грязь, невидная на поверхности жизни; здесь все злые соки, таящиеся в обществе, являются уже организующими элементами; здесь поэтому вырабатываются самые представительные личности, и сюда, наконец, сбирается всё, чему в своекорыстном, тупеньком обществе не удалось найти ни цели, ни пути»44. Феклуша подозревает в воровстве себе подобную, говоря Глаше: «А вы, девушка, за убогой-то присматривайте, не стянула б чего». И в этом подозрении, как выясняется из ответа Глаши, нет ничего необычного: «Кто вас разберет, все вы друг на друга клеплете, что вам ладно-то не живется? Уж у нас ли, кажется, вам, странным, не житье, а вы все ссоритесь да перекоряетесь; греха-то вы не боитесь». Обычной служанке есть в чем упрекнуть паломницу к святым местам. А та утверждает свою «жизнь такую праведную» даже и с грехами: «<…> вас, простых людей, каждого один враг смущает, а к нам, к странным людям, к кому шесть, к кому двенадцать приставлено; вот и надобно их всех побороть. Трудно, милая девушка!» (д. 2, явл. 1).

Как ни хорошо страннице в доме Кабановых, но поживиться за счет других она тоже не прочь. «Пойду я, милая девушка, по купечеству поброжу: не будет ли чего на бедность» (там же), — говорит Феклуша. Многие купцы охотно подавали копеечку нищенствовавшим ради спасения своей души. На самом деле это развращало тех и других. «Копеечная милостыня гибельна как для нищих, так и для тех, кто ее подает. Редко человеческое достоинство унижается до такой степени, чтоб хладнокровно протягивалась рука за милостынею, чтоб, выпрашивая подаяние, человек не чувствовал мучительной боли унижения. Но какова же эта боль, когда нищий видит, что богач вместо оказания помощи подаёт копеечку. Но мало-помалу вечное моление, вечное выпрашивание обращаются в привычку, и наконец человек падает окончательно. В то же самое время милостыня не меньше унижает и самого подающего ее <…>. А потому, если человек легко может оподлеть в нищенстве, то еще легче подлеют люди среди ежедневной милостыни»45. Действительно, образ Феклуши важен для понимания образа Кабанихи.

В средневековом сознании «те или иные земли воспринимаются как земли праведные или грешные»46. Город Калинов для Феклуши, конечно, — земля праведная, а для Кулигина — город жестоких нравов. Этот контраст восприятий по-театральному заострен. На всю структуру «Грозы» и ее конфликт повлиял фольклор47, обычно не претендующий на реалистичность изображения жизни; к фольклору близка символика пьесы. Город Калинов представлен как замкнутый мирок (как раз показателен разговор Феклуши с Глашей), но и в сказке всё принадлежит сугубо сказочному миру. Злодеи в сказках олицетворяют враждебные герою силы. И здесь самодуры — не непосредственные виновники гибели Катерины, но их представления о мире враждебны вообще всему светлому, радостному. Все безобразия Дикого, как пишет А.И. Журавлева, — чудаческие, нелепые, а его перебранка с Кабаниной, за которой следует угощение, — как будто сценка с лешим и ведьмой48. Они выступают только орудиями «темного царства». Будь они добрыми, трагедия Катерины не исчезла бы. Но развязка в пьесе, по мнению исследовательницы, более литературная (как в повествовательной прозе), чем театральная49. И тем более она не сказочная. «В русской сказке сопротивление среды почти отсутствует»50 и сюжеты завершаются счастливо. Катерина сама плоть от плоти калиновского тесного мира и вырваться из него не может при всем ее вольнолюбии, выражающемся в фантастическом стремлении взлететь, как птица, над волжскими просторами. «Я давно вижу, что вам воли хочется» (д. 1, явл. 5), — говорит Кабаниха не только о ней, но и о Тихоне. В «Заметках о русском» Д.С. Лихачев на вопрос о том, чем отличается воля от свободы, отвечал так: «Тем, что воля вольная — это свобода, соединенная с простором, с ничем не прегражденным пространством. А понятие тоски, напротив, соединено с понятием тесноты, лишением человека пространства. Притеснять человека — это прежде всего лишать его пространства, теснить. Вздох русской женщины: “Ох, тошненько мне!” Это не только означает, что ей плохо, но, что ей тесно, — некуда деваться»51.

Как напоминает А.М. Панченко, «в “Сказании об Индийском царстве” (этот памятник, созданный в форме послания царя-пресвитера Иоанна, появился в русской версии не позднее XIV в.)» перечисляются разные диковинные существа, в том числе люди с песьими головами. «Но верило ли средневековье в реальность царства пресвитера Иоанна? Безусловно верило. Иначе не понять, почему на поиски этого царства время от времени отправлялись почтенные и по-тогдашнему ученые люди»52. На иконах с песьей головой изображался святой Христофор. Однако устное предание, восходящее к старинной рукописи, при сохранении веры в земли с диковинными существами изменило с XIV в. к XIX их оценки на противоположные. Теперь непривычное, чудесное воспринимается негативно. Как отмечал Ю.М. Лотман, «в “Сказании о Индийском царстве” “люди пол пса да пол человека” живут именно в праведной (= чужой, диковинной) земле»53, а у Островского Феклуша признает только свое, привычное. На вопрос Глаши: «Отчего ж так, с песьими?» — она однозначно и уверенно отвечает: «За неверность» (д. 2, явл. 1). О таких людях странница сообщает сразу после рассказа о землях, где по неправедному закону суд творят салтаны Махнут турецкий и Махнут персидский. Элемент реальной географии тут уже присутствует.

Как и пространство, время в средневековом сознании ценностно, это не «пустая», «нейтральная» протяженность, независимая от наполняющих его событий. «Отсюда качественная определенность времени, которое могло быть “добрым” и “дурным”, сакральным и мирским»54. Ход времени отнюдь не исключал стабильности бытия; история понималась «как смена событий, а не как изменение уклада жизни»55. Но все-таки прошлое, настоящее и будущее различались, и именно в ценностном отношении. Для средневекового сознания, как и для современного обыденного, характерна идеализация прошлого, которое установило традиционный образ жизни. «Пессимистическое понимание современности было широко популярно в средние века: лучшие, самые счастливые времена в жизни человечества далеко позади, в обстановке морального упадка приближается конец света. <…> В средние века было распространено убеждение, что всякое изменение неизбежно ведет к упадку»56. В XIX в. даже самым невежественным и косным57 людям нельзя было не видеть изменений, хотя воспринимались они по-прежнему мистически: в паровозе легче было признать огненного змия, чем машину, —образ откровенно апокалиптический. «Последние времена, матушка Марфа Игнатьевна, последние, по всем приметам последние» (д. 3, сц. 1, явл. 1), — подчеркнуто пророчит Феклуша в разговоре с Кабанихой, не встречая возражений. Обе ожидают худшего. Так что далеко не только бегство Варвары из дома, самоубийство не имеющей сил дальше так жить Катерины и финальный «бунт» робкого Тихона предвещают в «Грозе» гибель «темного царства».

Итак, Островский показал внутрисословный конфликт, а точнее, конфликт надсословный и надклассовый, но в высшей степени исторически значимый. Это конфликт индивидуально-личностного и родового начал, «прощание с идеалами “доличностной” цельности, которой больше нет в мире»: произошел «разлом в патриархальном сознании русского человека»58. В «Грозе» показано (как говорилось выше, достаточно условно) место, как бы являющееся квинтэссенцией отживающего мира. Среди персонажей «нет никого, кто не принадлежал бы к калиновскому миру. Бойкие и кроткие, властные и подначальные, купцы и конторщики, странница и даже старая сумасшедшая барыня, пророчащая всем адские муки, — все они вращаются в сфере понятий и представлений замкнутого патриархального мира. Не только темные калиновские обыватели, но и Кулигин <…> тоже плоть от плоти калиновского мира» 59. Даже образованный Борис подчиняется его законам. Он с самого начала настроен «пораженчески»: «Загнан, забит, а тут еще сдуру-то влюбляться вздумал. Да в кого! В женщину, с которой даже и поговорить-то никогда не удастся» (д. 1, явл. 4). Чем не Средние века, в которые если и влюблялись, то обычно только на расстоянии, за одну красоту лица (о которой и твердит полусумасшедшая барыня), не имея никакого представления о личности? Когда же бойкая Варвара устроила Катерине и Борису свидание, он совсем не деликатно сваливает вину за недопустимое действие на любимую: «Вы сами велели мне прийти… <…> Лучше б мне не видать вас!» И снова — после ее слов «Ну как же ты не загубил меня, коли я, бросивши дом, ночью иду к тебе» — столь же неделикатно: «Ваша воля была на то», — а после того как она напомнила, что они не в равных условиях («Да, тебе хорошо, ты вольный казак, а я!..»), только и мог, что пообещать не разбалтывать о случившемся, хотя это было бы и не в его интересах: «Никто и не узнает про нашу любовь. Неужели же я тебя не пожалею!» (д. 3, сц. 2, явл. 3). Чем это не Варварино «шито да крыто»? А Варвара — порождение Калинова, хоть и сбежала из него.

На фоне предшествующего творчества в «Грозе» Островский «дает нечто принципиально новое и в изображении, и, главное, в оценке патриархальных купеческих отношений. Мощное отрицание застоя, гнета неподвижного старого быта — новое по сравнению с москвитянинским периодом. А появление светлого начала, настоящей героини из народной среды — новое по сравнению с натуральной школой и с начальным периодом деятельности самого Островского»60. Мир Калинова все-таки не универсален. В родительском доме Катерины, с точки зрения Варвары, было «то же самое», что у них. «Да здесь все как будто из-под неволи», — возражает беспокойная, мятущаяся жена Тихона Кабанова. Там «была “воля”, совершенно не вступавшая в противоречия с веками сложившимся укладом замкнутой жизни, весь круг которой ограничен домашней работой и религиозными мечтаниями. Это мир, в котором человеку не приходит в голову противопоставить себя общему, поскольку он еще и не отделяет себя от этой общности. А потому и нет здесь насилия, принуждения»61. Пробудившееся в Катерине в доме Кабановых смутное, поначалу совершенно непонятное ей чувство — не только любовное. Это и «просыпающееся чувство личности»62. Оно в существовавших условиях не могло не погубить беззащитную женщину. Катерина была плотью от плоти «темного царства», но не смогла с ним примириться. И Добролюбов верно предугадал в этой гибели пролог гибели самого «темного царства».

У купцов с деловой хваткой, которые в «Грозе» не показаны, развившееся чувство личности породило буржуазный индивидуализм и хищничество. Тогда-то драматургия Островского и приобрела антибуржуазный характер, о котором еще и помину нет в пьесе 1859 г. Со временем значительная часть капиталистов цивилизовалась, даже облагородилась. По этой части позднего российского купечества и судил П.А. Бурышкин о достоверности изображения купцов во всей русской литературе.

Таким образом, конфликт в «Грозе» относится к области исторический психологии, а не чисто социальных отношений. Но эти отношения тоже изображены, причем с очень тонкими нюансами в речи и поведении персонажей. Например, Тихон перед отъездом целуется не только с матерью, женой (бросившейся к нему на шею), сестрой, но и со служанкой Глашей (д. 2, явл. 5). Даже Кабаниха не видит в этом ничего зазорного. Постоянно живущая в доме девушка при патриархальных отношениях — почти член семьи, правда, нисколько не почитаемый. Кулигин униженно называет Дикого не только по имени-отчеству, но и с распространившимся обращением к богатым купцам «ваше степенство» (д. 4, явл. 2) — оно не было официальным, предписанным, но возникло в речи по аналогии с обращениями к дворянам типа «ваше благородие», «ваше сиятельство» и т.д. В ответ Дикой «тыкает» пожилому человеку — в самом начале пьесы он говорит, что пятьдесят лет глядит на заволжские красоты, позже Кабаниха называет его стариком (д. 4, явл. 5) — и грубо ругает его, хотя сам, возможно, моложе, раз у него дочери пока еще подростки (д. 1, явл. 1). Для Кулигина и молодой Борис — «вы» и «сударь», но воспитанный в Москве Борис тоже обращается к нему на «вы», однако по фамилии, без «сударя» или имени-отчества, которое остается читателю вообще неизвестным, а неотесанный Тихон, к которому Кулигин обращается так же («вы», «сударь»), — и на «ты», правда, со снисходительным «братец» и «брат», когда нужна его помощь (д. 5, явл. 1), — молодые купцы уже усвоили у Диких их хамскую манеру, и смирение перед маменькой тут ни при чем. Для странницы Феклуши Кабаниха — «матушка Марфа Игнатьевна» (д. 3, сц. 1, явл. 1), хотя неизвестно, кто из них старше, а женщину, у которой ни кола ни двора, никто не назовет иначе чем по имени, но все-таки не просто Феклой, а с ханжески «ласкательным» уменьшительным суффиксом. Даже служанка Глаша говорит ей «ты». Тихон отцом не является, но Глаша обращается к нему со словами «Тихон Иваныч, батюшка!» и просто «батюшка» (д. 5, явл. 1). Борис тоже молод и вдобавок небогат, но он родственник хозяина, и Кудряш, даром что Дикого не жалует, называет его племянника на «вы» и по имени-отчеству. У того для молодого мелкого служащего, разумеется, — «ты» и «Ваня» (д. 3, сц. 2, явл. 2): все-таки близкий знакомый, ближе, чем Кулигин, которого величать по имени-отчеству даже для воспитанного сына купца и дворянки было бы слишком.

«Без сомнения, “вы” при обращении к одному лицу появилось в результате социального расслоения. В первобытном обществе, а также в патриархальном родовом строе эта форма зародиться не могла. Позже простолюдин стал обращаться на “вы” к вельможе, дворянину, чиновнику, вообще ко всякому барину, подчеркивая тем самым свое ничтожество (он — один человек, а барин стоит многих). Разумеется, он слышал в ответ “ты”»63. В «Грозе» патриархальное общество находится в стадии разложения, отсюда и достаточно разные формы обращения персонажей друг к другу. Но все-таки патриархальные нормы поведения еще крепки, и ничего нет ненормального в том, что два гуляющих горожанина, пожилой и молодой, обходятся взаимным «ты». Кулигин тоже беспрекословно сносит «ты» от Кудряша. Бывающий в Москве (будто бы приобщающийся к культуре) и распластывающийся перед маменькой Тихон зовет ее на «вы». Варвара вообще избегает разговаривать с матерью, а про себя обращается к ней на «ты»: «Не уважишь тебя, как же!», «Нашла место наставления читать» (д. 1, явл. 5). Но непосредственная Катерина, видимо, знает только «ты»: она так открыто обращается и к Кабанихе, и сразу к Борису. Тот поначалу ей «выкает», но попозже и он переходит на «ты». Варвара, когда угадывает, кого любит Катерина, произносит имя-отчество. Но это просто чтобы не было сомнений, что угадала, какой Борис. Варвара вообще непочтительна, и, втравляя Бориса в любовную историю, она сразу говорит ему «ты» (Катерина только в сцене признания называет «Бориса Григорьевича», просто «Борис» звучало бы слишком интимно). Глаша и та на вопрос Бориса: «Не у вас ли дядя?» —отвечает: «У нас. Тебе нужно, что ль, его?» (д. 3, сц. 1, явл. 3). С какой стати ей уважать бедного родственника чужого хозяина? Правда, она к Борису может относиться и положительно, как к Феклуше, а к Катерине — отрицательно, как и к «кровным» Кабановым. В целом Глаша настроена критически к тем, кто социально выше ее. «Она негативно оценивает своих хозяев (Катерину — 100% негативных реплик, Тихона — 100% негативных реплик), спокойно говорит только с Феклушей (12 нейтральных реплик —74%), да и то иногда переругивается. Хорошо отзывается она только о Борисе и Феклуше (2 реплики —13%), к последней обращается и с нейтральными репликами. Хуже всех Глаша оценивает Тихона и Катерину, упускает из своего внимания только Варвару, которую, видно, вообще не воспринимает как полноправного члена семьи Кабановых. Она ругает Дикого и недолюбливает Кабаниху»64.

Как видим, Островский с помощью форм обращения и разного рода реплик дает четкие социальные и психологические характеристики даже второстепенным персонажам, а вместе с тем утверждает и углубляет главную художественную идею «Грозы» — о происходящем на глазах разрушении старого патриархального уклада жизни.

1 Гаспаров М.Л. Прошлое для будущего (для журнала «Наше наследие») // Гаспаров М.Л. Филология как нравственность. Статьи, интервью, заметки. М., 2012. С. 12.

2 В «Ревизоре» Гоголя городничий сдал в солдаты мужа слесарши Пошлепкиной, хотя «и очередь-то… не припадала <…> да и по закону нельзя: он женатый. <…> Следовало взять сына портного, он же и пьянюшка был, да родители богатый подарок дали <…>». Помещики тоже использовали «военную службу как способ избавиться от ленивых, бестолковых и причиняющих беспокойство работников» (Исдейл Чарльз Дж. Наполеоновские войны / Пер. с англ. яз. Д.Я. Мовшович. Ростов-н/Д, 1997. С. 381).

3 Раскин Д.И. Исторические реалии российской государственности и русского гражданского общества в XIX веке // Из истории русской культуры. Т. V (XIX век). М., 2000. С. 671.

4 Федосюк Ю. Москва в кольце Садовых. М., 1983. С. 335–336.

5 В допетровскую эпоху, как отмечал в книге «Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях» (1860) Н.И. Костомаров, и различия в образе жизни знатных и незнатных людей были чисто количественными, а не качественными. «С одинаковым воззрением на жизнь, с теми же верованиями и понятиями, как у простолюдинов, знатные люди не успели отделиться от массы народа и образовать замкнутое в себе сословие. Посты имели в этом отношении благодетельное влияние на нравственность и на поддержку основ равенства в народе; посты не давали богачу утопать в обжорстве и сластолюбии до невозможности низойти к убогому столу простолюдина» (Костомаров Н.И., Забелин И.Е. О жизни, быте и нравах русского народа. М., 1996. С. 78). Один из основателей евразийства князь Н.С. Трубецкой писал в 1925 г.: «Различия между отдельными классами были не культурные, а только экономические и сводились не к разнице в качестве тех духовных и материальных ценностей, которыми определялись мировоззрение и быт, а исключительно к количеству этих ценностей, к степени осуществления в жизни каждого лица единого культурного идеала. Боярин одевался богаче, ел вкуснее, жил просторнее, чем простой крестьянин, но и покрой его платья, и состав его пищи, и строение его дома были в принципе те же, что и у крестьянина» (Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 235).

6 См.: Раскин Д.И. Исторические реалии российской государственности и русского гражданского общества в XIX веке. С. 696.

7 В патриархальном мире женщина была крайне принижена, но «получала более уважения, когда оставалась вдовою и притом была матерью. Тогда как замужняя не имела вовсе личности сама по себе, вдова была полная госпожа и глава семейства. Личность вдовицы охранялась религиозным уважением» (Костомаров Н.И., Забелин И.Е. О жизни, быте и нравах русского народа. С. 85).

8 И в средние века богатые «хозяйки, после утреннего моления, отправлялись в свои покои и садились за шитье и вышивание золотом и шелками со своими прислужницами <…>» (там же. С. 73).

9 Прыжов И. Нищие и юродивые на Руси: Нищие на Святой Руси. Двадцать шесть московских лжепророков, лжеюродивых, дур и дураков. СПб., 2008. С. 87, 88. Таким образом, неверна даваемая современным историком-этнографом характеристика поведения Кулигина как «противоборства одиночки-естествоиспытателя против устойчивого обывательского сознания, подкрепленного традиционными религиозными и морально-нравственными устоями» (Клишина О.С. Методология этнологического исследования художественных текстов (на примере творчества А.Н. Островского, Н.С. Лескова и А.П. Чехова): Автореф. дисс. … докт. ист. наук. М., 2013. С. 27).

10 Менее чем через год после появления «Грозы» Н.И. Костомаров писал о XVII в.: «Стоило подать на недруга ябеду, чтобы втянуть его в разорительную тяжбу; хотя и самому приходилось терпеть, но зато такая тяжба имела некоторым образом характер поединка» (Костомаров Н.И., Забелин И.Е. О жизни, быте и нравах русского народа. С. 101). Еще в одной из проповедей Симеона Полоцкого содержался рассказ «о двух недругах, плавающих в одной лодке, “от них же единому в воду падшу и утонувшу, другой возопи: радостно ныне сам умираю и тону, яко видех смерть недруга моего” (“Обед душевный” <…>)» (Русский и западноевропейский классицизм. Проза. М., 1982. С. 93). Или в 11-й главе «Мертвых душ»: «Статский советник хоть и сам пропал, но-таки упек своего товарища».

11 См.: Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. 2-е изд. М., 1998. С. 41.

12 Пайпс Р. Россия при старом режиме / Пер. с англ. В. Козловского. М., 1993. С. 272 (см. с. 253). О меновом характере русской средневековой торговли писал, в частности, Костомаров в своем исследовании 1857 г. «Очерк торговли Московского государства в XVI и XVII столетиях» (Костомаров Н.И., Забелин И.Е. О жизни, быте и нравах русского народа. С. 196, 214).

13 Пайпс Р. Россия при старом режиме. С. 271.

14 Бурышкин П.А. Москва купеческая. М., 1991. С. 41.

15 Там же. С. 43. И единственный приличный торговый путь посуху соединял Псков и Ригу (см.: Костомаров Н.И., Забелин И.Е. О жизни, быте и нравах русского народа. С. 78).

16 Бурышкин П.А. Москва купеческая. С. 49. Торговцы-иностранцы «наполняли казну царей и дома особ предметами изысканной жизни, привозили им одежды, украшения, лакомства, но они постоянно, на каждом шагу не скрывали самого очевидного презрения к русскому народу, смотрели на Россию, как на страну дикую и необразованную и потому-то особенно им полезную. Пребывание у нас иностранцев не оказывало ни малейшего благодетельного влияния ни на улучшение нравов, ни на просвещение, ни на благосостояние народа; иностранцы всеми способами старались отклонить Россию стать в уровень с западными странами, чтоб самим не терять выгод, которые они получали от нашего государства» (Костомаров Н.И., Забелин И.Е. О жизни, быте и нравах русского народа. С. 205).

17 См.: Бурышкин П.А. Москва купеческая. С. 50–63.

18 Пайпс Р. Россия при старом режиме. С. 287.

19 Бурышкин П.А. Москва купеческая. С. 55.

20 Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. С. 36.

21 См.: Журавлева А.И. Драматургия А.Н. Островского. М., 1974. С. 35.

22 Там же. С. 36. И.Г. Прыжов выражал общее мнение, когда писал: «Древняя… Русь нигде так хорошо не сохранилась, как у купечества <…>» (Прыжов И. Нищие и юродивые на Руси. С. 82).

23 Бурышкин П.А. Москва купеческая. С. 50.

24 Кузнецов Ф. Родословная нашей идеи. Традиции русских революционных демократов и современность. М., 1986. С. 282, 283. Об авторе см.: Ерофеев Виктор, Попов Евгений. Феликс, который не тонет // Московский комсомолец. 1997. 6 января. С. 4.

25 Пайпс Р. Россия при старом режиме. С. 262. Дело не только в отсутствии определенных прав у русских горожан. Города не были центрами промышленности и торговли. Международная торговля, активизировавшаяся в середине XVI в., «остановилась в конце XVII в., отчасти из-за того, что под давлением своих собственных купцов российское правительство отобрало у иностранных торговых людей ранее дарованные им привилегии, а отчасти из-за падения западного спроса на русские товары. Немногочисленные русские города сделались по преимуществу военными и административными центрами <…>» (там же. С. 22).

26 Там же. С. 272.

27 Гаспаров М.Л. Из записных книжек // Гаспаров М.Л. Философия как нравственность. С. 252.

28 Вайль П., Генис А. Родная речь. Уроки изящной словесности. М., 1991. С. 108.

29 Бурышкин П.А. Москва купеческая. С. 51.

30 Канторович В. «Ты» и «вы» // Канторович В. История инженера Ганьшина. Очерки. М., 1976. С. 229.

31 Вайль П., Генис А. Родная речь. Уроки изящной словесности. С. 108.

32 См.: Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. С. 51–52. Этот факт корректирует сделанный на основе формально-количественной методики вывод этнолога: «Безусловным лидером общения выступает главная героиня пьесы, Катерина Кабанова (479 реплик), за ней с большим отрывом следует Тихон Кабанов (248 реплик), Марфа Кабанова (225 реплик), Варвара Кабанова (218 реплик), Кулигин (205 реплик), Борис (197 реплик) <…>. Из этого подсчета становится ясно, что утвердившееся в литературоведении мнение о Катерине и Тихоне, как бессловесных, пассивных, страдающих жертвах «темного царства» не должно сбить с толку этнолога. Количественный подсчет и качественный анализ текста говорит о том, что эти персонажи умеют за себя постоять, и настроены весьма позитивно. <…> Любопытно, что «подкаблучник» Тихон набирает практически равное количество отрицательных реплик с известным всему Калинову «ругателем» Диким. «Тихоня» Тихон на поверку оказывается человеком ярко окрашенного негативно-депрессивного психологического типа» (Клишина О.С. Методология этнологического исследования художественных текстов. М., 2010. С. 69, 70).

33 См.: Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. С. 48–49, 55.

34 Там же. С. 43. Опять-таки небесспорна чисто количественная методика этнолога, при которой получается, что «наиболее позитивно настроены (имеют положительные реплики): Катерина (111 реплик), Тихон (83 реплики), Борис (74 реплики), Варвара (61 реплика), Кулигин (41 реплика) <…>. В процентном отношении, пропорция изменяется: энергичнее и бодрее всех настроен Борис (37,5%), молодой и не связанный узами брака герой пьесы, приезжий в этом волжском городе, за ним следуют Тихон (33%), Варвара (28%), Катерина (23%), Кулигин (20%) <…>« (Клишина О.С. Методология этнологического исследования художественных текстов. С. 69–70).

35 Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. С. 49. «Вопреки распространенному в литературоведении мнению, Катерина привязана к мужу больше, чем принято считать: 27% ее реплик, обращенных к мужу — положительные, а 33% — нейтральные, и оно (так. — С. К.) более уравновешенное, чем с любимым ею Борисом» (Клишина О.С. Методология этнологического исследования художественных текстов. С. 71).

36 См.: Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. С. 49.

37 Добролюбов Н.А. Русские классики. Избранные литературно-критические статьи. М., 1970 («Литературные памятники»). С. 278.

38 Раскин Д.И. Исторические реалии российской государственности и русского гражданского общества в XIX веке. С. 699.

39 В XVIII веке военные обходились с купцами совсем бесцеремонно. В.О. Ключевский писал в статье «Императрица Екатерина II (1729–1796)» о Комиссии по составлению проекта нового Уложения: «Депутатские наказы жаловались на отсутствие или непрочность первичных основ общежития и требовали, например, чтобы военные не били купечества и платили за забранные у него товары» (Ключевский В.О. Сочинения: В 9 т. Т. V. М., 1989. С. 330).

40 См.: Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. С. 54.

42 Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. С. 55.

43 Лотман Ю.М. О понятии географического пространства в русских средневековых текстах // Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3 т. Т. I. Таллинн, 1992. С. 408. Для Д.С. Лихачева в этой статье 1965 г. был важен «вывод: представления географические и этические… находились в связи друг с другом» (Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. 2-е изд., доп. Л., 1971. С. 395).

41 Там же. С. 52–53. Почти точно заключение О.С. Клишиной: «В этой драме нет однозначного разведения на представителей “темного” и “светлого” царств — все герои одинаково несчастны». Далее автор излишне категорично обобщает: «В своих несчастьях герои склонны обвинять себя, не ища виноватых за пределами своего круга общения». Но заключение верное: «Патриархальное общество испытывает глубочайший кризис, который виден в умонастроениях его основных представителей — Дикого и Кабанихи» (Клишина О.С. Методология этнологического исследования художественных текстов. С. 74). Отчасти к образу Марфы Игнатьевны применимы слова Маркса о трагедии старого миропорядка из введения в книгу «К критике гегелевской философии права» (1843–1844): «Трагической была история старого порядка, пока он был существующей испокон веку властью мира, свобода же, напротив, была идеей, осенявшей отдельных лиц, — другими словами, пока старый порядок сам верил, и должен был верить, в свою правомерность. Покуда ancien regime, как существующий миропорядок, боролся с миром, еще только нарождающимся, на стороне этого ancien regime стояло не личное, а всемирно-историческое заблуждение. Поэтому его гибель и была трагической» (Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 1. М., 1955. С. 418).

44 Прыжов И. Нищие и юродивые на Руси. С. 86–87.

45 Там же. С. 104–05.

46 Лотман Ю.М. Указ. соч. С. 407.

47 См.: Журавлева А.И. Драматургия А.Н. Островского. С. 51.

48 У Марфы Игнатьевны «общение наиболее негативно окрашено — Кабаниха произносит 156 ругательных реплик, 50 нейтральных и всего 19 положительных. <…> Как яркий представитель «темного царства» Дикой имеет весьма специфическое общение <…> — 123 реплики <,> из них 10 (8%) положительных, 35 (28%) нейтральных, 78 (63%) отрицательных. Он самый агрессивный из всех персонажей пьесы. Его общение резко ограничено, при этом, он умудряется ругаться и браниться даже наедине с собой (8 реплик <…>)» (Клишина О.С. Методология этнологического исследования художественных текстов. С. 71, 73).

49 См.: Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. С. 52. О «Грозе» не скажешь, как о бытовых сказках: «Их финалы, как правило, неожиданны и очень интересны» (Лахутин С.Г. Поэтика русского фольклора. М., 1981. С. 18).

50 Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. С. 386. Название города Калинова может ассоциироваться с названием сказки «Бой на Калиновом мосту», но, разумеется, никакого победного «боя» в «Грозе» не может быть.

51 Лихачев Д.С. Избранное. Мысли о жизни, истории, культуре. М., 2006. С. 153.

52 Панченко А.М. Русская культура в канун петровских реформ. Л., 1984. С. 99.

53 Лотман Ю.М. Указ. соч. С. 410.

54 Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. 2-е изд., испр. и доп. М., 1984. С. 163.

55 Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. С. 279.

56 Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. С. 133, 135.

57 «“Косность” была равновелика церковному идеалу благообразия, благолепия и благочиния. Это слово приобрело пейоративный оттенок не раньше середины XVII в., когда стало цениться новое, то, чего не бывало прежде <…>» (Панченко. А.М. Русская культура в канун петровских реформ. С. 6).

58 Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. С. 10.

59 Там же. С. 40–41. Н.С. Трубецкой писал, что при «смене одной культуры другой, качественно от нее отличной, <…> смена эта неизбежно сопровождалась стадией прохождения через полосу бескультурности <…>» (Трубецкой И.С. История. Культура. Язык. С. 345).

60 Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. С. 39.

61 Там же. С. 44.

62 Там же. С. 45.

63 Канторович В. «Ты» и «вы». С. 226.

64 Клишина О.С. Методология этнологического исследования художественных текстов. С. 74.

Список литературы

Бурышкин П.А. Москва купеческая. М., 1991.

Вайль Петр, Генис Александр. Родная речь. Уроки изящной словесности. М., 1991.

Гаспаров М.Л. Филология как нравственность. Статьи, интервью, заметки. М., 2012.

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. 2-е изд., испр. и доп. М., 1984.

Добролюбов Н.А. Луч света в темном царстве // Добролюбов Н.А. Русские классики. Избранные литературно-критические статьи. М., 1970 («Литературные памятники»).

Журавлева А.И. Драматургия А.Н. Островского: Учебное пособие к спецкурсу. М., 1974.

Журавлева А.И., Макеев М.С. Александр Николаевич Островский. 2-е изд. М., 1998.

Исдейл Чарльз Дж. Наполеоновские войны / Пер. с англ. яз. Д.Я. Мовшович. Ростов-н/Д, 1997.

Канторович В. «Ты» и «вы» // Канторович В. История инженера Ганьшина. Очерки. М., 1976.

Клишина О.С. Методология этнологического исследования художественных текстов. М., 2010.

Клишина О.С. Методология этнологического исследования художественных текстов (на примере творчества А.Н. Островского, Н.С. Лескова и А.П. Чехова): Автореф. дисс. … докт. ист. наук. М., 2013.

Ключевский В.О. Императрица Екатерина II (1729–1796) // Ключевский В.О. Сочинения: В 9 т. Т. V. М., 1989.

Костомаров Н.И., Забелин И.Е. О жизни, быте и нравах русского народа. М., 1996.

Кузнецов Ф. Родословная нашей идеи. Традиции русских революционных демократов и современность. М., 1986.

Лихачев Д.С. Избранное. Мысли о жизни, истории, культуре. М., 2006.

Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. 2-е изд., доп. Л., 1971.

Лотман Ю.М. О понятии географического пространства в русских средневековых текстах // Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3 т. Т. I. Таллинн, 1992.

Маркс К. К критике гегелевской философии права. Введение // Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 1. М., 1955.

Пайпс Р. Россия при старом режиме / Пер. с англ. В. Козловского. М., 1993.

Паченко А.М. Русская культура в канун петровских реформ. Л., 1984.

Прыжов Иван. Нищие и юродивые на Руси: Нищие на святой Руси. Двадцать шесть московских лжепророков, лжеюродивых, дур и дураков. СПб., 2008.

Раскин Д.И. Исторические реалии российской государственности и русского гражданского общества в XIX веке // Из истории русской культуры. Т. V (XIX век). М., 2000.

Русский и западноевропейский классицизм. Проза. М., 1982.

Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык. М., 1995.

Федосюк Ю. Москва в кольце Садовых. М., 1983.

Рецензия на: Обломов: константы и переменные: Сборник научных статей / Сост. С.В. Денисенко. — СПб.: Нестор-История, 2011. 312 с.; илл.

Вестник МГУ, 2013, №2

Хотя в заглавии выпущенного Пушкинским Домом сборника фамилия Обломов не закавычена, речь в нем идет обо всем романе, а не только о его протагонисте (да и какие могут быть у давно созданного, «завершенного» персонажа «константы и переменные»?). В двух статьях к «Обломову» в качестве основного предмета рассмотрения добавлено еще по одному гончаровскому произведению: в эссе В.И. Холкина «Театр для себя (Два романа Гончарова. Сценическая вероятность)» — первая часть романной «трилогии», в статье Е.А. Краснощековой «“Незрелый юноша” — ведущий персонаж романов “Обломов” и “Обрыв”» — последняя часть. Этой статьей как наиболее проблемной и открыть бы сборник: автор не только пишет об инфантильности Обломова, Райского и даже Марка Волохова (вообще-то совершающего совсем недетский поступок), но и делает глобальный металитературоведческий вывод, что Гончаров, «как никто другой из романистов XIX в., постиг сущность и убедительно представил примету той ментальности, окончательное преодоление которой останется все еще перспективной задачей для современного российского общества» (с. 56). Годились бы на роль первой также статьи В.А. Котельникова «“Вечно женское” как жизненная и творческая тема Гончарова» и Элен Мела «Лень Обломова: блеск и нищета утраченной полноты», но, видимо, составитель книги счел «вечно женственное» столь же недостойным выпячивания, как «вечно юношеское», а француженку, включившую в название своей работы аллюзию на Бальзака, отодвинул на третье место по патриотическим соображениям. Главное же, сборник посвящен М.В. Отрадину, который — так случилось — написал статью «Эпилог романа “Обломов”», и потому начинается с конца; следом вполне логично поставлена работа А.Ю. Сорочана «О финале “Обломова”. Заметки по исторической поэтике». Более же всего по заглавию годилась бы на роль «передовой» статья М.В. Строганова «“Обломов” как энциклопедия народной культуры», но это заглавие расширительное, речь идет лишь о «Сне Обломова», да и его «энциклопедизм», как уже отмечалось1, несколько преувеличен (хотя статья сама по себе весьма содержательна).

Предложенное построение первого раздела сборника неудачно. При всем уважении к заслугам М.В. Отрадина нельзя не видеть, что хорошая изученность главного романа Гончарова как раз его знатоков может привести к конструированию мнимых проблем. По поводу неправдоподобия заключительной фразы о Штольце и литераторе — «И он рассказал ему, что здесь написано» (не мог Штольц знать всего, о чем рассказано в произведении, в частности видеть сон за Илью Ильича) — А.Г. Гродецкая, например, пишет, что она превращает «в условность все романное действие», «автор шутит, автор иронизирует»2. Это сразу после горько-трогательной сцены с нищим Захаром, променявшим обеспеченную старость на бдения у могилки своего барина? М.В. Отрадин считает данное объяснение возможным, но недостаточным, отводит в своей статье довольно много места параллелям Обломов — Гамлет и Штольц — Горацио, заглядывает в «Повелителя блох» Гофмана ради слова «однажды» в его начале, как и в начале последней главы «Обломова», а также неоконченного романа Райского в «Обрыве», вспоминает посещение слугой Юрия Милославского его могилы у М.Н. Загоскина, добавляет к очевидному аргумент: «Кроме всего прочего, роман “Обломов” не может быть воспринят как запись рассказа Штольца, потому что и в рассказе повествователя, и в сюжетных ситуациях этот герой часто предстает в комическом освещении» (с. 19). Кстати, комизм или юмор (здесь преувеличенные) вовсе не обязательно означают высмеивание персонажа. Далее еще про Агафью Матвеевну — и вывод: «Нет больше жесткой, рационалистической по своей природе оппозиции “обломовское/штольцевское”, — и читателю предстоит мудрость самой жизни» (с. 24). Снять эту оппозицию и принять мудрость жизни вполне можно было без последней фразы романа. Въедливая нарратология XX в. отучила литературоведов естественно, нерефлективно относиться к повествовательной условности, которая для XIX столетия была нормой. Ведь и таких протяженных по «сюжету» и детализированных снов, как самые знаменитые русские «сны» XIX в. (Обломова, Веры Павловны, Раскольникова), на самом деле не бывает3. И не всегда даже на рубеже столетий авторы задумывались над всеведением их рассказчиков. Так, в чеховском «Человеке в футляре» (1898) Буркин сообщает, что Беликов по ночам боялся, как бы его не зарезал повар Афанасий. Даже прячась у него под кроватью, это трудно было бы узнать. И нечего теоретизировать над привычными литературными условностями.

В короткой «примыкающей» статье А.Ю. Сорочана тоже говорится о предшественниках Гончарова в отношении ситуации со слугой и умирающим барином, только вместо Загоскина — Лажечников, у которого в «Последнем Новике» умирает в монастыре с видом на кладбище слуга отечества, а обобщение содержательно: «<…> в произведениях второй половины десятилетия (1840-х годов — С.К.) смерть слуги на могиле барина становится тривиальным сюжетным ходом» (с. 28). Итоговое обобщение еще лучше, глубже, может быть, всего сказанного в сборнике, но меньше всего относится к последней фразе романа: «Может, в том и прелесть “Обломова”, что уже известное предстает в сложных сочетаниях, доселе невиданных русской литературой» (с. 29).

Французская исследовательница Э. Мела выражается довольно экстравагантно для российского читателя, но для кого-то это, безусловно, привлекательно. Например: «В нашем романе <…> богатырь Илья Муромец, наконец вставший на ноги, превращается в Штольца. Его же немощная часть, прикованная к лежанке (или к приятностям лонно/печного женского тепла), воплощена в Обломове. Обломов не полон — как это подсказывает само его имя: он обездвиженный обломок былинного богатыря» (с. 34). Сказки тоже не забыты: «<…> Гончаров явно не хочет дать своему герою “жить-поживать и добра да детей наживать”. У Обломова, действительно, будет ребенок, но очень скоро его собственное тело нанесет герою предательский удар — апоплексический, и тем самым отнимет у него главное удовольствие — хороший стол» (с. 35). Во всяком случае, тело в романе действительно не на последнем месте.

Н.В. Калинина самым тщательным образом обследовала музыкальный контекст «Обломова», а В.А. Доманский и К.И. Шарафадина — садово-ботанический. Привлекает то, что, хотя статья Н.В. Калининой называется «Музыкальные параллели “Обломова”», автор не ищет прямых параллелей между литературным текстом и главным вокальным мотивом в нем — арией Нормы “Casta diva”. Она «сопротивляется сравнению с сюжетом романа, потому что, даже приняв предлагаемую исследователями трактовку победы смирения над неистовыми порывами страсти в музыке Беллини (что сомнительно ввиду финала оперы, где оба героя восходят на костер), мы никогда не поймем, зачем же Ольге петь об этом для изначально пассивного гончаровского героя» (с. 59–60). Исследовательница здраво предпочитает апеллировать «не к тексту либретто Ф. Романи, а к самой способности музыки звучать и вызывать эмоции» (с. 60). Но тем более не следует отождествлять жизненные факты и элементы романного сюжета. Если и в эпилоге «Обыкновенной истории», и в «Обломове» говорят об ангажементе Дж. Рубини, это вовсе не позволяет однозначно утверждать, что время действия трех частей второго романа «может быть отнесено только к 1843 г., либо к 1844 г.» (с. 67). Анахронизм с какими-либо гастролями был возможен и, например, у Лермонтова: если фокусник Апфельбаум в 1837 г. выступал на курортах Кавказских минеральных вод4, это не значит, что действие «Героя нашего времени», где он упомянут, жестко приурочено к году первой ссылки автора. В «Обломове» же год после истории Ильи Ильича с Ольгой охарактеризован как время больших европейских потрясений. Таким в этот период был только 1848-й.

В.А. Доманский и К.И. Шарафадина доказали осведомленность Гончарова, а больше свою в садово-парковом искусстве и в мире растений с их реальными биологическими качествами и символикой, которая применялась к ним в культуре. С.А. Ларин каламбурно назвал свою статью «“А ты зачем чашку-то разбил?” (О “гончарной” символике в романе Гончарова “Обломов”)», но, конечно, рецептов изготовления посуды в ней искать не стоит. Обнаруживая в романе элементы «авторской мифологии», исследователь не преувеличивает свое открытие относительно «гончарной» символики и отказывается от соблазна считать ее основой семантической системы писателя.

Названные работы, кроме статьи В.И. Холкина, включены в первый раздел сборника — «К проблематике “Обломова”» (точнее было бы — «К проблематике изучения “Обломова”»). Во втором разделе роман сопоставляется с произведениями русских писателей разного уровня. А.Ю. Балакин показал, что до Гончарова Обломов в русской литературе уже был. В водевиле П.А. Каратыгина «Первое июля в Петергофе» (1839, шел вплоть до 1847) такую фамилию носит портной, у которого один фрак на двоих с его коллегой-немцем Карлом Мустером, а Штольца в первой публикации «Сна Обломова» зовут Карл. Если водевиль и вправду, пусть подсознательно, повлиял на Гончарова, это свидетельствует о колоссальной эволюции его замысла от «легкого» содержания к серьезному. С.Н. Гуськов, говоря о переработке первой части «Обломова» автором, отмечает как его отход от приемов «натуральной школы», так и то, что «в процессе переработки текста остались признаки гоголевского стиля. Удивительно, что появились новые». Главное, «Гончаров создает знаменитый “парад гостей” — последовательность сцен, совершенно явно читаемую как композиционная рифма “галереи помещиков” из поэмы “Мертвые души”» (с. 129). Ангелика Молнар в излишне наукообразной манере все же удачно сопоставила Обломова с гоголевским Подколесиным из «Женитьбы» и акцентировала главное, что разделяет двух писателей: «Если Гоголь в своем сатирическом отношении к образам перемещает на задний план глубокое по содержанию значение, то Гончаров балансирует между ироничным, лирическим и эпическим модусами» (с. 135). Однако и «отношение автора романа “Обломов” к “реальному направлению” значительно сложнее, чем его отношение к литератору Пенкину» (с. 147), что К.Ю. Зубков демонстрирует на примере творческого взаимодействия Гончарова и А.Ф. Писемского.

А.Г. Гродецкая рассмотрела совсем уж взаимонеприязненную пару Гончаров — Чернышевский, выделив неоконченную повесть последнего «История одной девушки» (1871) и в ней диалог критика Благодатского и его оппонента, романиста Онуфриева, в которых узнаются Добролюбов и Гончаров. Неожиданно интересной оказалась работа Е.Н. Строгановой «И.А. Гончаров и Н.Д. Хвощинская». Казалось бы, что общего у признанного классика и полузабытой писательницы, кроме психологической «закрытости»? Но при жизни она под псевдонимом В. Крестовский (после появления «настоящего» Вс. Крестовского — «В. Крестовский-псевдоним») прославилась достаточно, современники сопоставлять ее с Гончаровым могли, хотя в статье Н.В. Шелгунова «Женское бездушие» (1870) их сближение «тенденциозно — и уже потому несправедливо» (с. 161). Хвощинская высоко ставила «Обломова», но в ее эпистолярии имеются претензии к характерам Штольца (как чего-то механического) и Ольги (как эгоистки), а в 1869 г. она создала «словесную карикатуру на “Обрыв” и его автора», которую Е.Н. Строганова приводит по рукописи: «Жаль, плохо я рисую, а то изобразила бы гончаровскую Бабушку в репьях, как она волочит подол по обрыву, повторяя: “Мой грех!”, а автор увивается за нею на своих коротеньких ножках с кругленьким брюшком» (с. 156).

В.И. Мельник рассказал о творческих взаимосвязях писателей первой величины — Гончарова и Л.Н. Толстого5. «Их объединяла пластичность и отношение к образу. Оба художника предпочитают изображать позитивное, идеальное, традиционное» (с. 169). Друг к другу относились хорошо, именно Гончаров назвал «Войну и мир» русской «Илиадой». Но в литературном процессе могли возникнуть непредвиденные сложности. «Возможно, относительный неуспех “Обрыва”, романа, который так долго подготавливался Гончаровым, в который он вложил все свои лучшие мысли и идеалы, — этот неуспех был связан не столько с тем, что отдельные сцены, образы, картины его уже реализовались, как казалось Гончарову, в романах Тургенева, но с тем, что русская публика, получившая в 1868 г. роман “Война и мир”, уже почувствовала вкус новой литературы, подчеркнувшей анахронизм гончаровского романа» (с. 167–168).

Третий раздел сборника называется «“Обломов” и зарубежная культура». Статья Н.А. Николаевой ценна тем, что знакомит русского читателя с не утратившей своего значения непереведенной книгой выдающегося французского филолога Андре Мазона о Гончарове (1914). В работе О.Б. Кафановой «Французские авторы и произведения в романе “Обломов”: текст, подтекст и контекст» выявлены обращения писателя к творчеству популярной в первой трети XIX в. мадам Жанлис, Виктора Гюго, Эжена Сю (часть его романа 1847 г. «Семь смертных грехов» — «Лень»), Жорж Санд6. Ю.В.Балакшина обосновывает близость гончаровской прозы к фламандской и голландской живописи, к картинам художников, эволюционировавших «от гротескно-сатирической манеры к лирико-юмористической» (с. 195), особенно Теньера (Д. Тенирса), а Л.А. Сапченко на различных живописных полотнах, включая знаменитую «Шоколадницу» Ж.-Э. Лиотара, ищет «прототип» образа Агафьи Матвеевны. Даниэль Шюманн сообщает о нескольких немецких аналогах слова «обломовщина» с теми или иными оттенками значения. Переводчица Вера Башицки упрекает предшествующих переводчиков в несоблюдении гончаровской пунктуации и ряде других недостатков в работе, но, считая неудачной передачу выражения «из-за пазухи» словом Brusttasche («нагрудный карман»), предлагает свой совсем уж негодный вариант со смыслом «из-под рубашки» (с. 224) — как будто обломовский мужик вез из города барину в Обломовку письмо у себя на голом теле. Почему русский редактор не поправил иностранку? Наверно, очень был занят написанием статьи «Российские иллюстрации к “Обломову”», входящей в четвертый раздел книги — «О рецепции “Обломова”». Гончаров иллюстрации не приветствовал, и С.В. Денисенко далеко не безоговорочно приемлет имеющиеся; репродукции подтверждают правоту автора статьи.

С.А. Васильева в небольшой работе «Что такое “обломовщина”?» показала, что ключевое слово романа быстро распространилось не только в гончаровском или добролюбовском значениях; в словаре В.И. Даля уже в 1865 г. называются и такие, которые из текста произведения не выводятся. По заголовку статьи А.В. Романовой «“Обломов” с акцентом» нельзя понять, что имеются в виду современные религиозные интерпретации романа. Но убедительны и разборы работ, основывающихся не на тексте с его персонажами, а на факте религиозности самого писателя, и выводы относительно авторов, которые «открывают новое направление в исследовании творчества Гончарова и торопятся описать свои находки, не соотнося их с многолетней традицией анализа романа Гончарова как художественного произведения и зачастую противореча элементарной логике. <…> Безусловно, специалисты, рассматривающие “Обломова” под “религиозным” углом зрения, выявили многие интересные детали и факты, ранее не исследованные. Однако, как нам представляется, ангажированность интерпретаторов последнего времени далеко не всегда идет на пользу науке» (с. 251, 252).

В вышеназванной статье В.И. Холкина говорится о подтвержденной театральной практикой сценичности «Обыкновенной истории» и принципиальной несценичности «Обломова», предъявляются обоснованные претензии к фильму Н.С. Михалкова «Несколько дней из жизни И.И. Обломова» (Мосфильм, 1979).

Завершают сборник отдельные статьи, написанные для задуманной «обломовской энциклопедии» (фактически, похоже, все-таки гончаровской).

Недостатки у сборника есть, «копание в мелочах» не везде достаточно оправдано, и тем не менее как содержание большинства статей, так и многочисленные ссылки в них свидетельствуют о хорошем в целом состоянии современного гончарововедения.

1 См.: Прозоров Ю. Читаем «Обломова»… // Вопросы литературы. 2012. № 6. С. 192.

2 Гродецкая А.Г. Автоирония у Гончарова // Sub specie tolerantiae. Памяти В.А. Туниманова. СПб., 2008. С. 542.

3 Характеризуя «нравоописательное время у Гончарова», Д.С. Лихачев отмечал: «Гончаров и не пытается придать сну Обломова характер сна. Он описывает тот мир, в который переносит нас сон Обломова, но не самый сон. Сон — символ сонного царства Обломовки» (Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. 2-е изд., доп. Л., 1971. С. 343).

4 См.: Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени. Комментарий В.А. Мануйлова и О.В. Миллер. СПб., 1996. С. 341.

5 Показательно, что Чехов в «Литературной табели о рангах» (1886), как она ни шутлива, «присвоил» высшие генеральские чины только им двоим из живших тогда писателей (см.: Федосюк Ю.А. Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XX века. 5-е изд., испр. М., 2002. С. 104).

6 Ю.М. Прозоров в рецензии, замаскированной под статью, неточен, когда пишет про «указания исследователя на французский контекст литературной темы лени и праздности, в частности на роман Э. де Сенанкура “Оберман” (1804) и роман Э. Сю “Лень” (1849) <…>» (Прозоров Ю. Читаем «Обломова»… С. 195).

Надежда Дмитриевна Октябрьская (в соавторстве с Е. А. Брызгуновой, А. П. Герасименко, В. К. Евсеевой, Е. С. Ярамышевой)

Вестник МГУ, 2013, №1

24 января 2013 г. ушла из жизни заведующая иностранным отделом филологического факультета МГУ Надежда Дмитриевна Октябрьская, редкостно достойный и отзывчивый человек, обладавший лучшими качествами, которых обычно не подозревают в том, кто десятки лет занимает «чиновничью» должность.

Надежда Дмитриевна родилась в Москве 12 августа 1938 г. В 1955 г. поступила на филологический факультет Московского университета. С ним и связала себя навсегда.

Она обладала даром понимать другого, вникать в его проблемы и бескорыстно помогать ему. В период «оттепели» она не могла не быть активной общественницей. И в 1958 г. по комсомольской путевке поехала на целину в Казахстан. Работала поваром в студенческом отряде и бригаде механизаторов, копнителем (сбрасывала вилами с комбайна солому, от которой отчищалось зерно), много перепробовала и других дел. В последние недели на целине была помощником комбайнера. Ее наградили грамотами Булаевского района Целиноградской области (теперь Целиноград — это столица Республики Казахстан Астана) и ЦК комсомола Казахстана.

В 1960–1961 гг. Н. Октябрьская была секретарем комсомольского бюро факультета, вела разнообразную и достаточно неформальную работу. С помощью студентов-филологов увековечили память героев битвы за Москву 1941 г. На Новодевичьем кладбище появились памятники над захоронениями праха генералов И.В. Панфилова и Л.М. Доватора, летчика-истребителя В.В. Талалихина. На фабриках и заводах студенты и аспиранты читали лекции по русской и зарубежной литературе, вели занятия по русскому и иностранным языкам, агитировали слушателей и членов кружков поступать на филологический факультет МГУ, проводили занятия с детьми в детских домах. Филологический факультет получил переходящее Красное знамя комитета комсомола университета. Достижению этих успехов он во многом обязан молодой Надежде Дмитриевне.

Преподавательские навыки ей пригодились и в дальнейшем. В 1979–1981 гг. она преподавала русский язык и методику русского языка как иностранного за границей, в Алжирском национальном университете. Ее ученики потом приезжали в Москву, поступали в аспирантуру, стажировались, читали доклады на научных конференциях. Подлинным призванием Надежды Дмитриевны оказалась организация учебного процесса иностранных учащихся в МГУ. Она стояла у истоков создания на факультете иностранного отдела и руководила им больше полувека.

Ее имя оказалось вписанным в историю филологического факультета, который готовил в эти годы специалистов по русскому языку и литературе для 47 стран мира.

Наделенная от природы неиссякаемой энергией и жизнелюбием, Надежда Дмитриевна со всей присущей ей ответственностью служила идее объединения, сплочения стран и людей. У нее был дар собирания «человеков». При этом она отличалась удивительной преданностью всему, что касалось факультета. «Факультетский человек» — это ее суть. Окончив университет в 1961 г., она всегда потом трепетно относилась к своим однокурсникам, интересовалась их жизнью, успехами, семейными новостями.

А во вверенном ей отделе никогда не было текучести кадров. Если люди приходили работать в иностранный отдел, то оставались там навсегда. И это притом, что в отделе в течение многих лет не было полного штатного расписания, сотрудники числились на низкооплачиваемых лаборантских ставках, а работали на износ.

В характере Надежды Дмитриевны как-то уживались уважение, сочувствие, внимание к каждому человеку с бескомпромиссностью, строгостью и требовательностью, но в иностранный отдел «факультетские» всегда входили, как в родной дом. И сколько бы ни было в кабинете № 975 людей — иностранных учащихся или преподавателей, — все проблемы всегда разрешались, даже в обеденный перерыв, когда тебе обязательно подадут и чашечку чая.

За отличные успехи в работе Надежда Дмитриевна Октябрьская была награждена Почетным знаком Министерства высшего и среднего специального образования СССР, Почетной грамотой Минвуза РФ, медалью «В память 850-летия Москвы», получала благодарности ректората МГУ и руководства филологического факультета.

Н.Д. Октябрьская — заслуженный работник Московского университета, ветеран труда. Последнее время она трудилась с прежней отдачей, превозмогая такую болезнь, при которой другие работать перестают.

С уходом Н.Д. Октябрьской ушла и часть жизни нашего факультета. Но яркий самобытный образ ее, незаурядного человека своего времени, остался в памяти, в сердцах людей. 28 января, несмотря на мороз и преклонный возраст многих, Надежду Дмитриевну провожали в последний путь до самого кладбища многие коллеги-филологи, иностранные учащиеся, пришедшие на похороны по потребности души, по зову сердца, чтобы проститься с нею.

О кончине Надежды Дмитриевны скорбим не только мы. Из многих уголков мира поступили соболезнования иностранных выпускников филологического факультета разных лет, которые помнят заботу, тепло и помощь Надежды Дмитриевны.

Самое трудное в жизни — не сделать административную или научную карьеру, а войти в сознание всех знакомых как безукоризненно хороший человек. Таких искренне теплых слов, которые были сказаны во время прощания с Надеждой Дмитриевной, не скажут о большинстве внешне гораздо более успешных людей.

Рецензия на: Ханян К.С. Русская литература и армянская критическая мысль ХIХ–ХХ веков: Сборник статей. Ереван: Авторское издание 2012. 111 с.

Вестник МГУ, 2013, №1

Книга содержит в основном первичную информацию. Приводятся высказывания армянских поэтов и прозаиков, критиков и литературоведов о русских писателях, по большей части восторженные и в весьма малой степени аналитичные, сообщаются сведения о переводах. Собранный материал определяет характер статей, включенных в сборник. Но иначе не могло быть. Армянские литераторы прежде всего старались привлечь внимание своих соотечественников к произведениям, созданным на отнюдь не близком языке, представляющим достаточно отличную от армянской культуру. Их усилиями совершалось реальное сближение народов, долгое время относившихся к одному государству, — Российской империи и СССР. Теперь в Армении неплохо знакомы не только с русской литературой, в том числе в оригинале1, но и с литературоведением (в постсоветское время, конечно, хуже, ведь эта страна даже не имеет собственной границы с Россией и фактически находится в блокаде), чего не скажешь о знакомстве россиян с армянской критической мыслью даже в отношении русской литературы. Поэтому нельзя не приветствовать стремление К.С. Ханяна улучшить создавшуюся ситуацию.

Армяне рано познакомились с баснями Крылова. Этот жанр издавна был им близок. «Так, к VII веку на армянский язык были переведены басни Эзопа, Олимпиана, сборник притч “Физиолог”. В устном народном творчестве были широко распространены басни и притчи, пословицы и поговорки. Однако активно жанр басни стал входить в армянскую литературу лишь с XII века» (с. 8). Представитель древнего народа, первым принявшего христианство как государственную религию в 301 г., обретшего свою национальную письменность в начале V столетия, может сказать о XII в. «лишь». Он продолжает: «Басни Мхитара Гоша (XII в.) и Вардана Айгекци (XIII в.), прозванного академиком Н.Д. Марром2 “оракулом Армении” (так в свое время Эзопа называли “оракулом Греции”), явились своеобразным средством для проникновения в армянскую литературу подлинно народного миропонимания и фольклорной художественной формы, способствовали углублению в ней стремления отобразить реальную жизнь, придать литературе более светский характер» (с. 8–9). Однако новый литературный язык — ашхарабар — пришел на смену старому — грабару — только в XIX в. (даже немного позже, чем когда благодаря лучшим писателям сформировался современный русский язык). Правда, и на грабаре печатались переводы басен Крылова в журнале «Базмавел», выходившем в Венеции (1840-е годы).

В Российской империи одним из первых его переводчиков стал Хачатур Абовян. Свои переводы он включил в сборник басен «Игры на досуге», «подготовленный к печати в 1841 году, но изданный лишь в 1864 году. Абовян старался в своих авторских переводах сохранить не только основу сюжета, но также стиль и ритм крыловских басен, правда в пределах возможностей только зарождающегося армянского литературного языка — ашхарабара. В предисловии к сборнику Х. Абовян пишет, что “переводы я так представил, чтобы было по сердцу моему народу”» (с. 9). Позднее Крылова печатали на армянском языке весьма интенсивно. Так, в 1845 г. в Тифлисе вышли переводы А. Тер-Газаряна, в 1849 г. в Москве — «Антология басен Крылова, Дмитриева и Хемницера» (переводчик на грабар А. Геокчян). К русскому баснописцу обращались разные периодические издания. «В 1860-е годы почти каждый номер журнала “Масяц Агавни”, выходивший в Париже, включал в себя басни Крылова в переводах Габриела Айвазяна» (с. 10). Из статей отмечена посвященная 50-летию смерти баснописца статья критика и публициста М. Берберяна «Басни и Иван Андреевич Крылов», где данный жанр характеризуется со времени зарождения.

Несколько менее универсальна по охвату материала работа К.С. Ханяна «Некоторые аспекты осмысления творчества А.С. Пушкина армянской критикой»3. Пушкина начали переводить тоже еще на грабаре (Мкртич Эмин, 1830-е годы — поэмы «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан»). Во второй половине ХIХ в. крупнейший поэт-демократ М. Налбандян выделяется и в этом отношении. «Песня Черкеса. Из Пушкина» — «его первое стихотворение на новом армянском языке — ашхарабаре» (с.17). Своего «Поэта» он считал подражанием. «Можно смело отметить, что во второй половине ХIХ в. не было ни одного армянского поэта, кто не вдохновлялся бы поэзией Пушкина» (там же). Это С. Шахазиз, Г. Агаян, И. Иоаннесян и др. «В канун 100-летия со дня рождения А.С. Пушкина возрастает интерес к поэту как в русской, так и в армянской публицистике. Появляются многочисленные статьи в армяноязычных журналах и газетах, таких как “Нор дар”, “Мшак”, “Лума”, “Горизонт”, “Тараз”, “Мурч”, “Нор Порц” и др.» (там же). Этот пассаж, конечно, обращен к армянскому читателю, а не к русскому, который не знает, что такое «Нор Порц». Автор особо выделяет историко-литературное исследование педагога Степана Лисициана «Направления русской литературы в XVIII и начале ХIХ века» («А.С. Пушкин», 1899). Но у него усматривается влияние Писарева, относившего великого поэта только к представителям «чистого искусства». А критик Ованес Гнуни в статье «Что завещал своей нации А.С. Пушкин» (1897), «следуя Писареву, считает поэзию Пушкина ненужной и бесполезной для современного поколения, так как в ней нет ответа на каждодневные и элементарные требования времени» (с. 23).

К.С. Ханян не претендует на универсальность и в статье об осмыслении армянскими писателями творчества Лермонтова. В ее начале содержатся категорические и просто неверные утверждения: «Известно, что 1837 и 1841 годы были трагическими для Пушкина и Лермонтова. Николаевский режим запретил публикацию их произведений. И в эти годы на армянском языке издаются стихи Пушкина и Лермонтова “Ель”, “Пророк”, “Ангел”, “Туча”, “Соловей”, в которых говорится о роли поэта в жизни народа» (с. 26). Не указано на ошибку С. Назарянца в статье «Восточная повесть “Демон”» (1863), где говорится, что «Лермонтов погиб 27 июля 1841 года в поединке на Кавказе, куда был сослан из-за стихотворения, написанного в связи с гибелью Пушкина» (с. 27). За «Смерть поэта» Лермонтов был сослан первый раз (1837), а не второй. Но, конечно, преобладают достоверные сведения. «В последнее тридцатилетие ХIХ века западная и восточноармянская интеллигенция начала большую работу по переводу и пропаганде русской литературы. <…> Все чаще звучит имя Лермонтова, отмечается общественная значимость его лирики, публикуются отклики на постановку на армянской сцене драмы Лермонтова “Маскарад” <…>. Также публикуются переводы из Лермонтова — “Мцыри”, “Демон” и “Герой нашего времени”.

В связи с 50-летием со дня гибели Лермонтова в 1891 г. было опубликовано много статей, в которых, с одной стороны, говорилось о чувстве скорби по поводу его гибели, с другой, отмечалась безграничность его таланта» (с. 29). О. Гнуни откликнулся на 80-летие со дня рождения автора «Демона» (которого, как видно, представителем «чистого искусства», в отличие от Пушкина, не считал). К его творчеству были внимательны «классики армянской литературы. О нем писали и его переводили Александр Цатурян, Иоаннес Иоаннесян, Ованес Туманян, Ваан Терьян, Аветик Исаакян и другие» (с. 33). В руководимом Туманяном литературном кружке «Вернатун» его даже называли Лермонтовым. В советское время Лермонтова переводили и пропагандировали постоянно.

Переводить Гоголя оказалось труднее. Армяне приступили к этому делу сравнительно поздно, в 1880-е годы. Зато в нем участвовали столь крупные фигуры, как «Ованес Назарянц, Александр Ширванзаде, Манук Абегян, Перч Прошян, Акоп Гюрджян, Т. Варданян, З. Григорян, Г. Атанасян, Г. Агаджанян и другие. До 1920 года на армянский язык “Ревизор” был переведен пять раз, “Женитьба” — три раза, “Тарас Бульба” — два. Армянскому читателю были представлены также и бессмертные повести писателя» (с. 39). Его юбилеи (50-летие со дня смерти, 100-летие со дня рождения) также отмечались. И здесь отличился С. Лисициан. В 1909 г. о Гоголе писали И. Иоаннесян, Л. Манвелян, А. Цатурян, А. Исаакян, Д. Демирчян, московский корреспондент Воску-Дзон (Г. Багдасарян) и др. Последний (это любопытно), «сообщая о том скудном наследстве, которое оставил после себя писатель, опровергает ошибочно устоявшееся мнение, что русские писатели всегда живут хорошо, а после смерти оставляют огромное богатство» (с. 41). Вот как была нужна простейшая первичная информация.

О крупнейшем русском прозаике второй половины ХIХ — начала ХХ в. К.С. Ханян пишет: «Начиная с 1851 г., после посещения Тифлиса Толстой стал литературным защитником горцев. <…> Общеизвестен факт, что в ХIХ в. более пятидесяти процентов населения Тифлиса составляли армяне, а главой города часто избирались влиятельные представители армянства <…>. Этим объясняется интерес Толстого к разным слоям жизни армянского народа, его быту, культуре» (с. 44–45). Объяснение слишком прямолинейное, но, надо полагать, не совсем беспочвенное. И, конечно, автор знает, о чем говорит, когда констатирует: «Поставленные в произведениях Л. Толстого острые социальные, нравственные и философские проблемы волновали широкие слои армянской общественности с начала появления их в печати и на протяжении последующих десятилетий. Об этом свидетельствуют многочисленные критические отклики в армянской периодике, а также специальные статьи и исследования армянских литературоведов» (с. 45). Среди переводчиков толстовских произведений — П. Прошян, Г. Агаян, Нар-Дос, В. Папазян, О. Туманян, А. Цатурян, В. Терьян. Первый перевод («Чем люди живы») осуществил неизвестный переводчик в Москве в 1885 г.

Ваан Терьян заявлял, что «наличие переводов Толстого на какой-либо язык показывает культурный уровень данного народа» (с. 48). Паруйр Севак, тоже поэт, а не прозаик, призывал современников и последующие поколения учиться у Пушкина и Толстого.

«Народная поэзия Некрасова еще при жизни поэта была принята армянской критикой как выражение духовной силы русского народа» (с. 54). Вообще-то Некрасов жаловался на то, что народ его не слышит, и поэзия его в основном типично интеллигентская (тогда это непременно значило и «народолюбивая»)4, но интеллигенция действительно считала его народным поэтом в буквальном смысле. «Начиная с 50-х годов ХIХ века большая часть армянских поэтов проявляют активную заинтересованность к известным деятелям русской литературы. Продолжая традиции Х. Абовяна и следуя Налбандяну, поэт Смбат Шахазиз увлекся поэзией Некрасова и перевел некоторые его стихотворения. <…> Г. Овнан отмечает, что Шахазиз в 1860-е годы в своих произведениях в какой-то степени подражал Некрасову, так как желал стать выразителем его гражданской поэзии в армянской литературе» (с. 54–55). Вопрос о том, было ли в ней революционно-демократическое течение или только соответствующие умонастроения, до сих пор не решен. Однако К.С. Ханян убежден: «В армянской литературе второй половины ХIХ века не было ни одного представителя демократического направления, который был бы равнодушен к гражданской поэзии Некрасова и не писал под влиянием его поэтического искусства» (с. 56–57). К 25-летию со дня смерти Некрасова заметную статью о нем напечатал критик А. Тер-Погосян.

Кроме классиков автор книги выделил С.Я. Надсона, по мнению которого «и поэзия “чистого искусства”, и поэзия борьбы и гражданских призывов принадлежит к области подлинного искусства, достойного благодарного признания современников» (с. 67). В обеих своих ипостасях он привлекал к себе многих армянских поэтов.

Чехов в книге рассматривается в сопоставлении с американским писателем армянского происхождения Вильямом Сарояном, но в более широком контексте. Так, автор полагает, что «создание нового типа американской новеллы Шервудом Андерсоном вряд ли было бы возможно без чеховского опыта» (с. 75). Пример из собственно армянской литературы: «Широко известна связь между сборником рассказов Чехова “Хмурые люди” (1890) и сборником Степана Зорьяна “Грустные люди” (1918), где последний применяет принципы чеховского искусства» (с. 76–77). А талант В. Сарояна был сродни чеховскому. Он, мастер короткого рассказа, признавал, что учился у русского писателя, но любил и других русских прозаиков.

Две заключительные статьи в книге посвящены переводам стихов В. Терьяна на русский язык и переводам П. Севака из русской поэзии и многих других литератур.

Приходится указывать автору на ошибки, которые нельзя объяснить опечатками. Например, «Медведь» Чехова — не рассказ (с. 76), а комическая пьеса. Про стихотворение В. Терьяна «Хорошо тому» и его перевод, осуществленный Верой Звягинцевой, на с. 89 говорится: «Строки в обоих случаях десятислоговые, избрана в основном ямбо-анапестовая система» (что это такое?). А цитата на с. 90 («В терниях, в крови наш далекий путь, // Ужасов и бед нам не отогнать» и т. д.) показывает, что строки перевода состоят из двух полустиший, в каждом из которых три стопы хорея (последняя — усеченная).

В целом небольшая книжка К.С. Ханяна, безусловно, представляет интерес для сравнительного литературоведения.

1 «Основной массив носителей русского языка как родного составляют армяне — это выходцы из России или других регионов бывшего СССР; армяне, получившие в Армении русское образование, а также беженцы: в 1988–1994 гг. в Армению прибыло более 350 тыс. беженцев, в основном из Азербайджана, а также Абхазии, Северного Кавказа, Нагорного Карабаха; для большинства из них родным является русский язык. Однако совершенно очевидно, что интенсивному функционированию русского языка в его основных сферах — СМИ, научная и культурная деятельность — способствуют не только те 13%, которые считают русский родным, но и то большинство (85%), которое владеет русским языком в достаточной мере хотя бы для осуществления пассивной коммуникации» (Золян С.Т. Русский язык в Армении // Вестник Ереванского государственного лингвистического университета имени В. Брюсова. Вопросы россиеведения. 2012. 2 (24). С. 19).

2 Академика Марра звали Николай Яковлевич. К сожалению, эта книга Карена Ханяна подготовлена к печати гораздо хуже, чем предыдущая (Ханян К.С. Краткий русско-армянский литературоведческий словарь. 2-е изд., доп. и перераб. Ереван, 2008. Параллельные тексты на двух языках). В ней много опечаток, похожих на фактические ошибки. Иногда осуществляется неправильный обратный перевод: цикл Белинского «Произведения Александра Пушкина» (с. 14) — вместо «Сочинения…», «Люблю я родину» (с. 31) — вместо «Люблю отчизну я!» у Лермонтова; «гоголевская пьеса “Дневники сумасшедшего”» (с. 39) — это на самом деле инсценировка повести «Записки сумасшедшего»; муза Некрасова — не «мести и скорби» (с. 59), а «мести и печали».

3 См. также: Амирханян М.Д. А.С. Пушкин и Армения. 2-е изд., доп. Ереван, 2012.

4 «Можно сказать, что у Некрасова был комплекс “социального сострадания”. Именно сострадание (страдание вместе с другими), а не жалость (снисхождение к чужому страданию) одушевляет поэзию Некрасова. При всей политической серьезности и искренности его демократических чувств, с точки зрения психологии “страдания народа” были для него эманацией, символом его собственных страданий — от бедности, от болезни, от уныния, от мучений совести» (C<вятополк->Мирский Д. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. L., 1992. С. 367).