Лидия Андреевна Колобаева (к юбилею)

Вестник МГУ, 2009, №6

Пятьдесят лет работает на филологическом факультете Московского университета доктор филологических наук, заслуженный профессор МГУ Л.А. Колобаева. Сорок лет назад вышла ее первая книга — о Павле Нилине, видном писателе «оттепельного» времени.

И по рождению у Лидии Андреевны юбилей. Истинный аристократ духа, происхождения она вполне демократического: родилась 13 июля 1929 г. в семье бухгалтера, служившего в НИИ шинной промышленности, и работницы полиграфической промышленности. В 1947 г. окончила московскую школу № 10 с золотой медалью, в 1948–1953 гг. училась на филологическом факультете МГУ. Диплом с отличием получила в год смерти Сталина и первых, еще робких, попыток реформировать созданную им общественную систему. Это определило многое в сознании поколения «шестидесятников», самым ярким представителем которого на нашем факультете Лидия Андреевна остается до сих пор.

С 1953 по 1956 г. она была аспиранткой кафедры истории советской литературы. В 1959 г. защитила кандидатскую диссертацию на тему «Проблема положительного героя в прозе А.Н. Толстого послеоктябрьского периода». Тогда же, после непродолжительного периода работы в качестве преподавателя Школы-студии МХАТ и литконсультанта «Литературной газеты» (1958–1959), она вернулась на кафедру, при которой специализировалась как студентка и аспирантка.

Л.А. Колобаева, преподававшая современную литературу, которая тогда вызывала жгучий интерес у студентов, была на факультете едва ли не самым популярным среди них преподавателем. Например, в 1964/65 учебном году ее спецсеминар посещали 27 человек, семь человек под руководством Лидии Андреевны писали дипломные работы. С 1964 г. она старший преподаватель. Продвижение в должностях на факультете тогда шло медленно. И времена наступили другие, не «оттепельные», а застойные. Ставку доцента Л.А. Колобаева получила в 1974 г., звание — в 1976.

В сложившихся условиях исчезла возможность честно говорить о современной литературе все, что думаешь. И Лидия Андреевна довольно резко сменила специализацию, решив по-новому взглянуть на «старый мир» русской литературы конца XIX — начала ХХ в. Этот период во многом оказался «отдушиной» для талантливых и принципиальных литературоведов вообще.

В своем курсе истории литературы рубежа веков Л.А. Колобаева не боялась подчеркивать особую роль модернизма, который иные из ее коллег предпочитали собирательно называть декадентством, хотя и против реализма ничего не имела, пыталась даже определить своеобразие зарождавшегося социалистического реализма — без особой его апологетики. И основной ее курс, и такие спецкурсы, как «Русский модернизм», «Русский символизм», «Художественные течения в русской литературе на рубеже XIX–ХХ столетий», «Проблемы реализма и символизма в литературе ХХ в.», даже во времена общественной апатии собирали хорошую аудиторию, не затерялись и в бурные годы «перестройки». Впрочем, Лидия Андреевна поддерживала все самое смелое и ценное в литературе не только столетней давности, но и последних десятилетий. Ей принадлежат глубокие статьи о В.С. Гроссмане, А.И. Солженицыне, В.Г. Распутине, И.А. Бродском, В.С. Маканине — идеологически чрезвычайно далеких друг от друга авторах. В 1986 и 1987 гг. появились пока еще небольшие книги Лидии Андреевны «Концепция личности в творчестве М. Горького» (далекая от конъюнктуры исследовательница занимается Горьким тем больше, чем хуже относится к нему массовое сознание) и «Концепция личности в русской реалистической литературе рубежа XIX–ХХ вв.», а в 1990 г. — итоговая монография «Концепция личности в русской литературе рубежа XIX–ХХ вв.». Тремя годами ранее на эту тему Лидией Андреевной была защищена докторская диссертация. В 1991 г. она становится профессором по должности, в 1992 г. получает и звание профессора.

После этого Лидия Андреевна сосредоточилась на фигуре Бунина. В 1998 г., когда к читателям пришло кафедральное учебное пособие «Русская литература ХХ века (20–90-е годы). Основные имена» (2-е изд., 2008) с главами Л.А. Колобаевой «М. Горький», «И.А. Бунин» и «О.Э. Мандельштам», была опубликована первым изданием в серии «Перечитывая классику» и ее книга «Проза И.А. Бунина» с образцовыми разборами внешне простых, но внутренне очень сложных произведений. А в 2000 г. публикуется фундаментальный труд Лидии Андреевны «Русский символизм», мимо которого не может пройти ни один специалист по Серебряному веку. Изучает она также соотношение литературы с философией (статьи о М. Горьком и Ф. Ницше, А.М. Ремизове и Л. Шестове).

Л.А. Колобаева вносит свой значительнейший вклад и в создание коллективного учебника по русской литературе конца XIX — начала ХХ в., подготавливаемого на кафедре. Не ее вина в том, что эта работа затянулась, что университетскую кафедру опередил сектор русской литературы конца XIX — начала ХХ в. Института мировой литературы РАН, выпустивший соответствующий двухтомный учебник в 2007 г. В создание книги внесли весомый вклад ученики Лидии Андреевны М.В. Козьменко, В.В. Полонский (еще молодой доктор филологических наук, недавно возглавивший сектор Института после столь маститого ученого, как В.А. Келдыш, оставшийся активным членом своего коллектива) и она сама.

Научная школа Л.А. Колобаевой — заметное явление в современной филологии. Под ее руководством защищено существенно больше полутора сотен дипломных работ и двух десятков кандидатских диссертаций. Консультировала она и докторантов. Ее ученики преподают во многих вузах, не только российских. Лидия Андреевна — ветеран труда. Награждена медалью «В память 850-летия Москвы».

Это человек не для всех удобный, особенно она ценит в людях достаточно редкую способность — всегда говорить правду в глаза. Но как раз история русской литературы ХХ в. наглядно демонстрирует, что рано или поздно ложь развеивается, а правда остается и что часто прав оказывается один, а не многие. Пусть сознание этого поддерживает замечательного человека и ученого Лидию Андреевну Колобаеву еще многие-многие годы.

Рецензия на: И. Лосиевский. Встреча с Петраркой. Из наблюдений над интертекстом в чичибабинской лирике

Вопросы литературы, 2006, №3

Среди книг И. Лосиевского – и «Русская лира Украины. Русские писатели Украины первой четверти XIX века» (1993), и дважды выходившая биография Ахматовой, и «Книги Еноха. Тайны Земли и Неба» (2003), поэтому если кто мог решиться написать монографию о традициях великого поэта Ренессанса в творчестве русского поэта Украины XX века Бориса Чичибабина (1923–1994), то только он. Хотя до Лосиевского об этом говорили по крайней мере четверо: двое упомянуты (с. 37), а относящиеся к теме фрагменты из рецензии М. Копелиовича на книгу Чичибабина «82 сонета и 28 стихотворений о любви» и из мемуарного эссе Ф. Кривина «Друзья мои, прекрасен наш союз!» (1998) приведены в приложении.

Итальянского языка поэт-харьковчанин не знал (латынь, добавим, тоже вряд ли), вероятнее всего читал Петрарку в переводах разных поэтов. Об одном из них в книге сказано, что «именно сотворчество Ю. Н. Верховского, художническая его чуткость превратили этот текст в произведение, духовно наиболее близкое Борису Чичибабину» (с. 68). Сам же Лосиевский обращается и к итальянскому тексту, отмечая, например, неодинаковое отношение издателей к написанию Петраркой слова «morte» («Morte») со строчной и прописной букв, обращая внимание также «на то, что славянское слово смерть, родственное латинскому mors (род. п. mortis) и итальянскому morte, первоначально имело значение «своя, хорошая, благая смерть», т. е. естественная, а не насильственная смерть» (с. 49).иЧичибабин не уравнивается с Петраркой – уже хотя бы как фигура в данном отношении зависимая. И его высокое мнение о себе не мешало, а помогало ему обращать свой взор к крупнейшим фигурам русской и мировой литературы. Например: «С образом Толстого иногда слишком явно, не без чрезмерной патетики сближается чичибабинское лирическое «я»: «иду на свет единственной дорогой, / слепого века строгий поводырь»…» (с. 10). В конце концов, и Петрарка «склонен был переоценивать значение своей «Африки» (1339–1342), созданной им по образцу древнегреческих эпопей и неоконченной поэмы Вергилия «Энеида»» (с. 15). «Главное же сходство Петрарки и Чичибабина в том, что они обладали особенным слухом, умением слушать Бога-Слово» (с. 111). Это заключение звучит метафорически. Однако и понятийных сопоставлений в книге немало. По Лосиевскому, «сходство двух характеров, поэтических натур» (с. 87) выражается в обращенности духовного поиска в себя, безжалостной самокритичности, поиске Учителей, жажде диалога, патриотизме и чувстве родства с историческими предками – древними римлянами у Петрарки (Чичибабин в античности предпочитал республиканскую Грецию) и Киев

ской Русью у его далекого последователя (ее он ставил в пример настоящему и будущему, отчего в год 70-летия советской власти даже в либеральном «Новом мире» стихотворение «Чернигов» появилось с цензурными купюрами; верующий, но отрицавший необходимость священников и церкви, поэт в средневековье прославил красоту богослужения), в страстном идеализме, склонности к социальным утопиям. Некоторые совпадения имеют место в характерных частностях. Например, в сравниваемых книгах двух поэтов «из многих входящих в них стихотворений словно исчезает образ Возлюбленной, точнее, не присутствует явственно, и не только в тех стихах, которые относятся к гражданской лирике (как раз в последних он нередко у Чичибабина возникает)» (с. 31).

Материал в монографии четко структурирован по главам, содержание которых определено их названиями: «Свет-Любовь», «Притяжение Смерти», «Vivere memento», «Жизнь-утопия». Оригинально «Вместо послесловия», где как поэт выступает уже автор-исследователь: в трех своих стихотворениях он варьирует петрарковские мотивы, хотя в последнем упомянут и Бродский.

Основная часть книги заканчивается известным ахматовским четверостишием о поэзии как цитате. Странно, что биограф Ахматовой больше нигде в этой работе ее не назвал, хотя с высказываниями Анны Андреевны прямо можно соотнести и слова поэта о том, что творческий процесс – ««тайна» и «чудо», стихи приходят потому, что «кто-то их диктует»» (с. 12), и чичибабинскую «полемику с многовековой традицией противопоставления духовной любви телесной, «греховной»» (с. 24)1, и то, что, например, имажинистов Чичибабин называл «выдумщиками без тайны» (с. 63). Но явная ошибка в книге всего одна – на с. 43 констатируются «сближения и совпадения» перевода Верховского и стихотворения Чичибабина «на уровне формы: оба стихотворения написаны пятистопным ямбом – размером, характерным для классической европейской сестины». «Совпадение» тут более чем закономерно: в XX веке пятистопный ямб догнал по употребительности четырехстопный, каждый из них охватывает процентов по сорок всех ямбических произведений2 и, следовательно, является нейтральным в отношении выразительности. А ранний итальянский стих, как и французский, – силлабический, для классической сестины (но отнюдь не только для нее) характерен одиннадцатисложник, а не силлабо-тонический ямб. Но может же и Лосиевский чего-нибудь да не знать.

Примечания

  1. Именно в этом видела содержательное новаторство поэзии Ахматовой ее первый биограф Аманда Хейт (см.: Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие / Пер. с англ. Дневники, воспоминания, письма А. Ахматовой. М: Радуга, 1991. С. 208).[↩]
  2. См.: Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М.: Наука, 1984. С. 262.[↩]

Рецензия на: Л. М. Видгоф. Москва Мандельштама. Книга-экскурсия

Вопросы литературы, 2009, №1

48-страничная брошюра о Петербурге Мандельштама начинается подборкой стихов и иллюстраций. Небольшой очерк также включает стихи и иллюстрации1, а список адресов О. Мандельштама (не только его квартир) насчитывает 26 основных мест пребывания поэта. Мандельштамовской Москве благодаря экскурсоводу и автору литературоведческих работ Л. Видгофу повезло гораздо больше. Подборке стихов и прозы отведено немало места, подчас они связаны с Москвой косвенно, как стихотворение 1933 года «Ариост» (в основном тексте книги по поводу его строки «Власть отвратительна, как руки брадобрея» говорится о «бесчеловечной власти», естественно, кремлевской, — с. 55), но и авторскому очерку места хватило, дан список 132 московских адресов с аннотациями. Три из четырех приложенных статей представляют собой комментарии к ряду произведений, а одна посвящена «выбору позиции» Мандельштама в начале 30-х годов, когда, например, пастернаковское «терпкое терпенье смолы» закономерно преобразуется в мандельштамовских стихах в «смолу <…> терпенья» (Мандельштам часто наделяет абстрактные понятия плотью, воспринимает их в чувственно-материальном облике)» (с. 437). О его позиции, конечно, речь идет и собственно в книге «Москва Мандельштама» — скажем, об «Оде» Сталину: «Начиналась эта вещь, видимо, как вымученная, как попытка спастись, переиграть судьбу. Однако рассматривать ее только так было бы, думается, неверно. Мандельштам был несомненно увлечен Сталиным» (с. 206). В заключение он назван героем, но, как подчеркивает автор, без всякого пафоса. «Он мог быть трусливым и — в другое время — сделать то, что почти никто не осмелился бы совершить…» (с. 220).

Внимание Л. Видгофа привлекает звуковая организация (с. 20, 112, 468), но в данном случае наибольший интерес представляет москвоведческий аспект исследования как таковой. От изучения творчества он отнюдь не уводит, Мандельштам предстает в качестве наиболее органичного городского поэта: «Пастернак — «природен» <…> Цветаева — «стихийна» и «неотмирна»…», у раннего Заболоцкого отмечена нарочитость, Маяковский, «выросший в грузинском захолустье», только и мог «так восторженно «заболеть» городской экзотикой» (с. 14)2. Л. Видгоф рассказывает в основном не об архитектуре домов, а о живших в них людях, близких и знакомых Мандельштама, в частности о соседях его брата Александра Беккерманах, один из которых попал в стихотворение «Жил Александр Герцович…» как музыкант, хотя профессиональным музыкантом был не он, а его брат Григорий. П. Нерлер в предисловии «Читатель, я тебе завидую!» особо выделяет в книге Видгофа «гнезда» 30-х годов, связанные с М. Петровых, Л. Наппельбаум, В. Яхонтовым и Л. Поповой, где ему принадлежит немало серьезных находок и открытий.

Дается информация как о сохранившихся, так и об исчезнувших московских зданиях, например о церкви Благовещения («Нечаянная Радость») в Тайницком саду Кремля, про которую М. Цветаева, показывавшая Москву молодому поэту из Петрограда в 1916 году, писала: «К Нечаянныя Радости в саду / Я гостя чужеземного сведу»; ее храмовую икону сейчас «можно видеть в Ильинской церкви в Обыденских переулках недалеко от Остоженки» (с. 32). Сообщается про дом, в котором с конца 1933 года была последняя квартира Мандельштамов (ул. Фурманова, 3-5; ныне Нащокинский переулок): «Здание было снесено в конце 1970-х, и Москва лишилась дома, где жили многие известные писатели: К. А. Тренев, С. А. Клычков, С. И. Кирсанов, В. Е. Ардов <…>Антал Гидаш, Мате Залка, Ю. М. Нагибин и др. В этом доме жил в квартире № 44 и писал свой «закатный» роман «Мастер и Маргарита» М. А. Булгаков» (с. 184).

В книге есть некоторые погрешности. О статье Мандельштама «Литературная Москва» (1922) Л. Видгоф пишет: «Не случайно, отталкиваясь, очевидно, от названия «Китай-город», он сравнивает Москву с Пекином…» (с. 71). Нет, Пекин и Китай тогда — символ застоя, тихое место, где не происходит актуальных, бурных событий.

«Все большую силу в литературной жизни набирали рапповцы, члены Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП)» (с. 75), — сказано применительно к периоду 1922-1923 годов. С 1923 года существовал ВАПП, а РАПП как таковой — с 1925-го.

Слова «прохожу хоть в железной рубахе…» из стихотворения «Сохрани мою речь…» и «юрода колпак» из стихов на смерть Андрея Белого, по предположению Л. Видгофа, напоминают о пушкинском юродивом, обличителе царя Бориса. «Пушкин, в свою очередь, видимо, опирался на предание о юродивом Иоанне по прозвищу Большой Колпак, подвизавшемся в Москве при царе Феодоре Иоанновиче…» (с. 449). Пушкинистам давно известен прототип юродивого Николки в «Борисе Годунове». Это псковский юродивый Николка Салос, о котором поэт во время работы над трагедией слышал, приезжая в Псков из Михайловского.

О многом можно было бы сказать в книге короче. Но в целом это очень ценный труд.

Примечания

  1. См.: Школьник Б. А. Мандельштам в Петербурге // «Я вернулся в мой город…» Петербург Мандельштама. Л.: Товарищество «Свеча», 1991.[↩]
  2. Здесь, правда, забыта вторая крупнейшая фигура акмеизма. См.: Хренков Дм. Анна Ахматова в Петербурге — Петрограде-Ленинграде. Л.: Лениздат, 1989; Вербловская И. Горькой любовью любимый. Петербург Анны Ахматовой. СПб.: Нева, 2002.[↩]

Ваш М. Г. Из писем Михаила Леоновича Гаспарова

Вопросы литературы, 2009, №4

Письма академика Гаспарова кажутся интереснее, подчас даже содержательнее его блестящих научных трудов. Там он скрывал или маскировал свои чувства и предпочтения, а формулы мысли следовали этикету, обязательному и для внутренне свободного ученого. Обращаясь же не публично к близким людям, он обнаруживал все богатство и неординарность своей уникальной личности.

Гаспаров себя считал прежде всего стиховедом. Переписка его со стиховедами еще ждет публикации. В вышедшей книге собраны письма к Н. Брагинской, филологу-классику, переводчице, И. Подгаецкой, «зарубежнице», увлекшейся вместе с Гаспаровым комментированием трудных для понимания стихотворений русских поэтов ХХ века (особенно раннего Пастернака), и Н. Автономовой, троюродной племяннице (но душевно очень родному человеку), филологу, ставшему историком философии. Поэтому у каждой из трех подборок свое «лицо».

Однако стиховед и в них проглядывает. Двум последним корреспонденткам он сообщает о М. Тарлинской как об авторе «двух единственных на свете научных книг по английскому стихосложению» (хотя исследовательница, добавим, — российского происхождения!), которые «никто не читает, потому что в моде не факты, а красивые концепции» (с. 139, 315). Есть ссылка на французского коллегу: «…получил от Окутюрье ответ на мой запрос о его метрических экспериментах. Пишет, что все остались к ним абсолютно равнодушны, даже не возмущались: верлибр (полностью завоевавший западную поэзию. — С. К.) у всех отбил ощущение стихотворной формы, и даже традиционные стихи столетней (всего лишь) давности ощущаются как глубокая архаика. Он боится, что из-за этого и Пастернак в его метрическом переводе может показаться французам архаистом, чего не хотелось бы» (с. 143). В Стэнфорде тамошний аспирант, «страшноватый русский поэт-авангардист Алексей Парщиков», спрашивает Гаспарова: «какой стихотворный размер был у нас государственным? не 5-ст. ли ямб? (это чтобы понимать диссидентство в поэзии)». Ответные ирония и юмор ученого искрометны. «Нет, если бы я был государство, я предпочел бы 4-ст. ямб, он заверен классиками и скуднее оборотами, в нем легче выследить неположенное. Но я, наверное, был бы плохим государством, поэтому не полагайтесь на меня и тд.» Ответ на вопрос о белом стихе: «Подозрителен как симптом бурж. разложения и преследовался; допускался в больших формах, где можно статистически уследить, случайны ли были отклонения от оптимума» (с. 297). Самое интересное, что под этими шутками — вполне научная подоплека.

Кстати, Гаспаров не только переводил и изучал «чужие стихи, но изредка позволял себе сочинять и собственные», правда, «их почему-то стеснялся»1. В письмо к Подгаецкой (1994) включено старое стихотворение «Дорога искала дорогу…» (с. 181), тоже с иронией, но горькой. Немало переводивший античных философов, он не приписывал им лишнего по принципу «в Греции все есть». Н. Брагинской он писал, «что предмет сочинения Аристотеля, конечно, не поэтика в целом, а только сюжет, мютос («миф, сюжет или фабула, в переводе М. Л. — сказание» — прим. Брагинской на с. 49): это, так сказать, первая в мире работа по сюжетосложению» (с. 47). Племяннице-философу он заявил, что «самая полная формулировка античной жизненной мудрости — не у философов, а в басне Федра: «И радости и горя в жизни поровну»»2 (с. 331). Тем не менее, как убедительно доказывает переписка, Гаспаров разбирался не только в античной философии, но и во всякой другой, включая современную; всемерно предпочитая объективные, научно выверенные факты «красивым концепциям», в 1996 году он выражал надежду: «Чем больше я гляжу на современную литературу и науку, тем мне больше кажется, что эпохе субъективизма, начавшейся (скажем) с Ницше и кончающейся с Деррида, осталось уже немного времени. А на смену ей, по законам исторического волнообразия, придет опять полоса объективистского рационализма и прозрачного стиля, сравнимого с 18 веком» (с. 366-367). Ученый напоминал, что «конец объективности» провозглашался много раз. Это несерьезно. «Объективности как полного соответствия мысли абсолюту не было никогда, а объективность как интерсубъективный консенсунс была всегда и продолжает быть — конец ее наступит, когда люди перестанут понимать друг друга и вымрут…» (с. 358).

Последнее утверждение не очень согласуется с недоверием Гаспарова к концепциям «диалогизма», особенно бахтинской: «…послебахтинские рассуждения о диалогичности всего на свете — это непростительный оптимизм. Нет диалога, есть два нашинкованных и перетасованных монолога. Каждый из собеседников по ходу диалога конструирует удобный ему образ собеседника <…> и получает от него именно те ответы, которые ему хочется услышать»3 (с. 337-338). Когда переспросишь про непонятное, «твой собеседник то и дело сам обнаруживает, что недостаточно знает предмет, чтобы сказать о нем коротко и просто» (с. 366). В другом письме, по поводу рецензии С. Зенкина на книгу Ж. Деррида в переводе и с предисловием Н. Автономовой, которого тот, как она писала, не понял, и вовсе категорично сказано, что «взаимонепонимание — это норма человеческих отношений…» (с. 389). Но ведь для того и «переспрос» о непонятном, чтобы в итоге все-таки понять. «Меня такой прямоте, — сообщал Гаспаров, — научило общение с Аверинцевым: в разговоре с ним притвориться, будто понимаешь то, чего не понимаешь, было невозможно» (с. 366).

Письма Михаила Леоновича, открещивавшегося от философичности, полны житейской мудрости, как и тонкой наблюдательности. Вот — Н. Брагинской: «Вы пишете тяжело и живо, — это не оксиморон, Фрейденберг тоже так писала» (с. 17); «… я хочу, чтобы Вам жилось получше и полегче (боюсь, что это разные вещи)…» (с. 76) — для него это точно были вещи разные. Н. Автономовой: «… никто из нас не нужен тому, кому хотелось бы». Далее ссылка на слова Горация о том, что один любит другую, та — другого, тот еще кого-нибудь и т. д. «Наверное, это нужно просто для того, чтобы человеческий мир существовал как целое, а не распался на взаимовлюбленные пары, которые бы, ни о ком и чем другом не думая, залюбили бы друг друга до телесного изнеможения и голодной смерти: цель Шопенгауэра средствами Рабле» (с. 324).

Гаспаров скромно называл себя как античника компилятором: «…мое усвоение любого материала (часто из вторых рук) сводится к его более компактной и удобной для запоминания переупаковке, после чего я иногда слышу «это оригинально!», хотя знаю, что к генерированию идей я неспособен» (с. 70), — писал он Брагинской, а ранее — о своих предисловиях к сочинениям античных авторов: «…я стараюсь замаливать их тем, что я делаю по стиховедению» (с. 29). Но оригинальность в его «античных» работах видели не зря. И не только оригинальность. Н. Автономова в своем послесловии рассказала, как Михаил Леонович учил студентов и аспирантов писать, например, про Вергилия. Сначала прочитать его всего, потом — все написанное о нем на основных европейских языках, «а потом — изложить результаты прочтения и обдумывания своим собственным языком. При этом неизбежно получится что-то новое, потому что возникнут новые связки между элементами, которые раньше не приходили в соприкосновение. Были случаи, когда, услышав такую максималистскую программу, люди навсегда отказывались от занятий наукой» (с. 407). Но и не отказавшиеся работать по-гаспаровски не могли.

Михаил Леонович не раз высказывал точнейшие суждения и о таких предметах, которые отнюдь не подвергал скрупулезному изучению. Например: «…образец «рыхлости и рассыпчатости» греческого прозаического текста — евангельские проповеди. Нет ли в них характерной для устного (вновь и вновь возвращающегося к главному, вопреки логич. композиции) стиля спиралевидной повторности?..» (с. 65)4. Почти не занимавшийся прозой Нового времени, Гаспаров в письме к Подгаецкой написал полстраницы о Лескове, более ценных, чем монографии специалистов.

Для него не было священных коров. В письмах встречаются далекие от пиетета высказывания о таких фигурах, как Ахматова, Цветаева, Пастернак, что не мешало ученому досконально исследовать их поэзию. Не жалеет он и некоторых своих почтенных коллег. Занимаясь Мандельштамом, он, однако, не преминул упомянуть: «А тихая бахтинистка Нина Перлина подсказала, что «жаркой шубы сибирских степей» — это от ремарки Хлебникова «Перун подает Юноне черную шубу сибирских лесов» в той заумной пьесе «Боги», о которой я же и докладывал. А я не заметил» (с. 201). И завещанием не только племяннице, но и всем нам звучат слова о том, что «у русского солдата кроме общеизвестных его достоинств есть еще одно — неприхотливость к начальству. Это значит: когда над французским солдатом офицер (генерал) дурак, то его боеспособность падает до нуля, а у русского — только наполовину. На начальство России всегда не везло (и нам в частности), давай же и дальше быть русскими солдатами на своих научных местах. А причисляя к начальству и все жизненные неблагоприятные обстоятельства — помнить, что снижаться нам свойственно только наполовину» (с. 365).

Примечания

  1. Зотова-Гаспарова А. М. «История — ни в чем не виноватая…» // Филологическому семинару — 40 лет. Сборник трудов научной конференции «Современные пути исследования литературы». Т. 2. Смоленск: СмолГУ, 2008. С. 276. Здесь напечатаны статьи и воспоминания о Гаспарове и подборка его стихов.[↩]
  2. Сказанное касается не только древности. «Во Франции философия спокон века считалась частью изящной словесности: в XIX в. это означало ясность и прозрачность мысли и стиля (так — еще у Бергсона), а в ХХ в. стало означать нарочитую темноту и бесшабашную громоздкость <…> Деррида в своей словесной акробатике оперирует и тем и другим», стремясь «завораживать своим эпатажем» (с. 358).[↩]
  3. Бахтина Гаспаров уличил в несоответствии его теорий и жизненной практики. Он так охарактеризовал Н. Брагинской книгу К. Кларк и М. Холквиста «Mikhail Bakhtin»: «Очень хорошая. Конечно, в жизни у него все было наоборот взглядам: несмотря на культ романа, любил («авторитарную») поэзию и зачитывал собеседников наизусть; и несмотря на культ диалога, не замечал своих собеседников и не всегда отличал их друг от друга» (с. 128). Гаспаров считал творческой, но не исследовательской натурой не только М. Бахтина (по его убеждению, философа, а не филолога), но и О. Фрейденберг (с. 24), и Ю. Тынянова — «не по знаниям, а по темпераменту» (с. 198).[↩]
  4. Лучший специалист в этой области указывал, что «Новый Завет написан на простом и ясном греческом языке» «безыскусными авторами», обращавшимися «к самым простым людям»; этот язык «вызывал презрение образованных современников, сформировавших свой вкус на изысканной эллинистической прозе и поэзии» (Мурьянов М. Ф. Гимнография Киевской Руси. М.: Наука, 2003. С. 226, 204).[↩]