«Внутренний человек» в литературе (рец. на: Е. Г. Эткинд, «Внутренний человек» и внешняя речь. Очерки психопоэтики русской литературы XVIII-XIX вв., М., «Языки русской культуры», 1998, 448 с.)

Вопросы литературы, 2000, №4

В заглавии книги Е. Эткинда нет слова «психологизм», не часто фигурирует оно и на ее страницах, вероятно, потому, что употреблялось в разных смыслах и заезжено литературоведением, не всегда лучшим, наряду с некоторыми другими теоретическими терминами. Слова «внутренний человек» и «психопоэтика» – не термины, но раскрытию одной из важнейших литературоведческих тем помогают, следовательно, оправданы научным результатом.

Основным инструментом автора стало пристальное чтение отдельных произведений, даже, точнее, особенно показательных в аспекте данной темы отрывков. Анализируется именно поэтика, через художественные средства выявляются принципиальные содержательные принципы творчества писателей. Не лишено полемического подтекста заявление Е. Эткинда, что «содержание – производное сюжета и стиля; обычно стиль поддерживает и углубляет сюжет, хотя нередки случаи, когда стиль его опровергает» (с. 398). Но главное в книге не методология и не методика, а острота наблюдения.

Для российского литературоведения непривычно столь обстоятельное цитирование: привлекаемые отрывки насчитывают до нескольких страниц, наиболее пространные помещены в приложение. В современных условиях это себе может позволить только очень авторитетный литературовед. Безусловно, Е. Эткинд представляет здесь опыт и традиции западной филологической науки. Вопрос об их освоении давно ставил Л. Щерба, прибегая к подробному лингвистическому толкованию стихотворений Пушкина в процессе преподавания русского языка на Высших женских курсах: такое «объяснение текста, к которому на три четверти сводится преподавание литературы во всяком французском университете, у нас почти отсутствует» 1. Плодотворность скрупулезного «копания» подтверждает и посмертный сборник статей М. Мурьянова, цитирующего это высказывание Щербы 2, и рецензируемая книга Е. Эткинда, сколь ни различны авторы в отношении к контексту мировой культуры. Исследование «внутреннего человека» в русской литературе базируется на тексте, а не на контексте. Однако начинается оно все же с сообщения о том, что понятие «внутренний человек» возникло в конце XVIII века, что оно обнаружено у предшественника немецких романтиков Жан-Поля (Рихтера) в трактате «Кампанская долина, или О бессмертии души» (1797), где, правда, акцент делается на неразрывности внутреннего и внешнего, на выраженности всякой эмоции вовне. Е. Эткинд не исключает использования важного для него словосочетания кем-нибудь до Жан- Поля, но уверен, что оно появилось именно в это время (на самом деле оно восходит к апостолу Павлу, но в другом значении).

К тому же источнику восходит словосочетание «внутренняя Вселенная». Романтизм признал превосходство «внутренней Вселенной» над внешней. Два Универсума соприкасаются. «Это открывается нашему духовному взору ночью, ибо Ночь – освобождение от покрова, наброшенного на мир светом Дня. Ночь – стихия внутренняя, тогда как День – внешняя. Великолепие Ночи – это ее таинственное, несказанное, невыразимое, бесконечное, незримое, – об этом написал Новалис в «Гимнах к Ночи» (1799)» (с. 17). Е. Эткинд признает решающую роль немецких романтиков не только для Жуковского, но и для Лермонтова, как известно, больше ориентировавшегося на англичан. Собственно, и «Невыразимое» Жуковского, которое в книге упоминается неоднократно, говорит не столько о «внутреннем человеке», сколько о божественной природе окружающего мира, о проявлении запредельного, неземного в земном: «…Сия сходящая святыня с вышины,/Сие присутствие создателя в созданье – /Какой для них язык?..» В книге эти стихи приводятся, но интерпретируются по преимуществу соответственно принятой концепции. «Поразительно, что для Пушкина не сыграло никакой роли открытие Жуковского (перенесенное «из Германии туманной» – скорее всего, от Новалиса)… о том, что словами может быть названо лишь то, что «видимо очам»…» (с. 64). Поразительного тут ничего нет, поскольку Пушкин следовал французской традиции, оставаясь верен сохраненным от классицизма ясности и рационалистичности, и никогда не был таким религиозным человеком, как Жуковский. Но спорные положения не отменяют главной мысли: «До «литературной революции» романтизма внутренний мир изображался лишь внешне» (с. 27).

Не все обращают на это внимание. В новейшей словарной статье психологизм, хотя и примитивный, «с полным правом» усматривается уже в поздней античности, у Гелиодора и Лонга, и в Ренессансе: «С этого времени плодотворное развитие психологизма в европейских литературах не прерывалось, и на рубеже XVIII-XIX вв. не только в зарубежных, но и в русской литературе в главных чертах сложился тот психологизм, который мы затем наблюдаем в литературах XIX-XX вв….» 3Во всяком случае, здесь как-то подразумеваются отличия литератур XIX-XX веков от того, что им предшествовало. Е. Эткинд называет со всей определенностью время появления «внутреннего человека» в словесном искусстве. В «Житии» протопопа Аввакума «мысли героя выражены объективированно: молитвой, волхвованием, речами бесов или монологом, непременно произносимым вслух» (с. 27), пусть даже изложением сна, но всегда внешним образом. «Карамзин в «Бедной Лизе» не отличает и бытовой речи от театральной, не только внутренней от внешней…» (с. 30). Для него мысль тождественна речи, даже речи театрального персонажа с монологом a parte («в сторону»). Это действительно следствие не только неразработанности прозы, но и мощного влияния классицистического театра, где мысль «непременно становится речью, которая зачастую так же условна, как условен балет, требующий перевода мыслей и чувств на язык ритмических движений» (с. 31). Впрочем, традиция эта гораздо более давняя. В античном романе «Дафнис и Хлоя» приемы те же: душевное состояние героини дано с помощью перечисления физических признаков или условного монолога. «Ей пришли на ум такие речи», – вводит этот монолог Лонг за полторы тысячи лет до появления «Бедной Лизы». «Рассказывая о крестьянской девушке своего времени, Карамзин в точности повторил повествовательные приемы Лонга» (с. 32).

Безусловной вербальностью мысли и риторичностью ее изложения с Карамзиным сходствует Радищев. Даже в «предгоголевском» произведении В. Нарежного «Два Ивана, или Страсть к тяжбам» (1825), которое Белинский считал первым русским романом, «любые события важнее всяких мыслей, и, разумеется, произнесенные речи несравненно важнее непроизнесенных» (с. 35).

Опять-таки не без полемического заострения Е. Эткинд утверждает: «Проза Пушкина далека от психологизма» (с. 62). В другом месте приводится цитата из «Пиковой дамы» – мысли Германна о своих личных качествах: «…расчет, умеренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усемерит мой капитал…». Внимательный литературовед отмечает, что три карты, подсказанные герою призраком графини, он как бы уже предвидел. Это говорит о его больном воображении. Но, конечно, и в «Пиковой даме» – отнюдь не лермонтовский психологизм. Е. Эткинд не без оснований подчеркивает: «Лермонтов занимает в русской литературе необыкновенное место, – хотя о нем написано много статей и книг, он все еще недооценен. В той области, о которой речь идет в настоящей книге, он сделал очень многое» (с. 111) 4. Без Лермонтова, указывает автор, такое грандиозное явление, как русский роман, понять нельзя.

Вместе с тем Пушкин все же его прямой предшественник и в изображении «внутреннего человека», только не в прозе, а в стихах. Проза Пушкина, пишет Е. Эткинд, традиционнее его поэзии, она ближе к повествовательным принципам XVIII столетия, ей «почти чужда поэтика прямого показа» (с. 77), и эпическое начало в ней гораздо сильнее, чем в поэзии, «где Пушкин нередко оттесняет его драматическими сценами и лирическими отступлениями» (с. 78). А пушкинские стихи действительно подготовили последующую прозу, в том числе психологическую. Первый полноценный русский роман – стихотворный – начинается прямо с внутреннего монолога, пока еще непонятного, ведь герой в первой строфе даже не представлен читателю. «Перед нами – многослойная психология некоего племянника, выражающаяся в отношении к умирающему дяде: 1) уважительно-ироническом, 2) лицемерно-заботливом, 3) циничном и к самому себе, причем отношение к себе содержит 1) жалость («…какая скука С больным сидеть…») и 2) самоосуждение («Какое низкое коварство…»). В целом, таким образом, пять слоев психологии, сосуществующих и друг друга опровергающих» (с. 41).

Подобные примеры «разложения» чувств литературных персонажей характерны для книги Е. Эткинда. Отмечен, в частности, внутренний монолог Евгения из «Медного всадника», где смена тем осуществляется малыми и большими скачками, включая логические разрывы и, как в первой строфе «Евгения Онегина», неясность для читателя, который должен догадываться, кто такая Параша. Та же поэма содержит противопоставление внутренних монологов Петра (во Вступлении) и Евгения. Первый в отличие от второго построен с геометрической точностью: по три стиха относятся соответственно к Швеции, Европе и всем странам. «Император Петр «думает», но, вернее, обращается с торжественной речью ко всей стране, масштаб его мысли-речи – грандиозный; государство, нация кажутся ему как бы частным лицом или крестьянским хозяйством – не шведы, а швед, являющийся неуживчивым соседом, которому надо поступать назло; Россия подобна деревянному дому, избе, в которой следует прорубить окно, выходящее на Запад, в Европу; и корабли всех стран – все флаги – прибудут к России в гости, и хозяин задаст веселый пир» (с. 49). Только исторический Петр к моменту закладки Петербурга еще не величался императором. Отметим также ошибку в цитате, фактическую и логическую, очевидно, следствие автоматического воспроизведения текста по памяти: «Над морем город основался…» (с. 54) – над вместо пушкинского под, для языка в таком контексте непривычного 5(из других ошибок при цитировании стоит упомянуть пропуск стиха с рифмой на с. 57, где цитируется «Полтава», и слово «четверка» вместо «четвертка» – в данном случае табак, завернутый в четвертую часть листа бумаги, – на с. 353).

В центре главы о Лермонтове, естественно, образ Печорина. Исследователь показывает, насколько по-разному «герой нашего времени» проявляет себя в общении с другими персонажами и наедине с собой, причем и его дневниковый «философский трактат от 3 июня» подвергается сомнению: «Каков он на самом деле, этот сильный и слабый, твердо уверенный в самом себе и ничего в себе не понимающий, презирающий женщин и любящий их, этот расчетливый тактик, соблазнитель, властолюбец, холодный аналитик Печорин?» (с. 106). Он же говорил, что у него две половины души, одну из которых он якобы «отрезал и бросил». Следует выписка из романа, рассказ о безумном порыве героя после отъезда Веры, о том, как он плакал один в степи, не догнав ее.

Литературовед оговаривает, что весь эпизод написан в духе Шатобриана, местами – даже Марлинского. Но этот отрывок помогает лучше понять поведение героя-соблазнителя и его скептицизм как маску. «Сбросив ее, как и все остальные, он оказался беззащитным, уязвимым, слабым, чувствительным. Недаром в том «трактате»… Печорин выдвинул романтическое утверждение о том, что «страсти не что иное, как идеи при первом своем развитии: они принадлежат юности сердца…» – иначе говоря, что началом всякой идеи является страсть. Согласно мысли Лермонтова, идею выразить в словах всегда возможно, страсть же – невыразима» (с. 110). Создатель первого русского психологического романа опять сравнивается – как поэт – с немецкими романтиками и с Шиллером, лермонтовское «Не верь себе» сопоставляется со стихотворением последнего «Встреча» (вероятно, конца 1780-х годов), хотя и отмечено, что о знакомстве Лермонтова с ним прямых свидетельств нет, и делается вывод о близости понимания в том и другом случае «звуков», отличных от слов, того, что, по Шиллеру, обнаруживается в «глубочайших глубинах» души. Лермонтовский байронизм здесь словно оттеснен и даже забыт, но ведь книга Е. Эткинда преследует не универсальную цель построения общей истории литературы.

Еще во вступительной главе ученый заявил свое понимание – в предварительных формулировках – изображения «внутреннего человека» русскими прозаиками. «У каждого из них – собственное представление о внутренней доминанте: у Гончарова это борьба естественной сути человека с книжностью; у Достоевского – рождение в сознании неодолимо-растущей и подчиняющей себе всего человека идеи, ведущей к расщеплению личности, к патологическому «двойничеству»; у Толстого – борьба между духовной и греховно-плотской силами внутри тела и души, борьба, определяющая и любовь, и смерть; у Чехова – конфликт между социальной ролью и собственно-человеческим в человеке» (с. 22). Ясно, что в разные периоды творчества писателей, в тех или иных произведениях ситуации неравноценны. Е. Эткинд это хорошо понимает и, как правило, не повторяется буквально при анализе конкретных текстов, лишь повторения некоторых основных положений работы, писавшейся много лет, безусловно, по частям, «автор не захотел устранить» (с. 22).

У Гончарова конфликт естественности и книжности очевиден в «Обыкновенной истории», не лежит на поверхности в «Обрыве» и определенно не доминирует как таковой в «Обломове», но знаменитый роман рассматривается в качестве произведения все-таки отнюдь не антикрепостнического, а рассказывающего «о трагедии непонимания людьми друг друга; об одиночестве, преодолеваемом любовью; о месте человека в мире» (с. 132). Если бы книга Е. Эткинда была не о «психопоэтике», можно было бы возразить: уж это ли не роман о барстве (чего стоит один монолог Ильи Ильича, возмущенного тем, что Захар осмелился сопоставить его и «других»), созданный писателем, пришедшим в дворянскую среду из среды купеческой, по тем временам «демократической»? Однако в контексте книги те места романа, которые представлялись антикрепостническими, могут выглядеть совершенно иначе. Когда Обломов рассказывает Штольцу о своем идеале деревенской жизни и представляет себе крестьянку с «загорелой шеей, с голыми локтями, с робко опущенными, но лукавыми глазами», которая «чуть-чуть, для виду только, обороняется от барской ласки, а сама счастлива», он, как пишет Е. Эткинд, вероятно, смутно помнит о поразивших его в детстве женских локтях и шее. «Вот к какому прошлому восходит его последнее любовное переживание – этот простонародный женский образ томил его всю жизнь. Оказывается, брак с Агафьей – осуществление давней, загнанной в далекое подсознание, чувственной мечты. Обломов этого не знает, отчета себе в своем увлечении не отдает, а постоянное фиксирование внимания на локтях осознается читателем как некое наваждение…» (с. 141). Объяснение несколько прямолинейно фрейдистское, но явно не беспочвенное, просто целомудренная русская классика не откровенничает о том, что вдумчивому читателю все же становится понятно. В Илье Ильиче физиологическая тяга к комфорту действительно перевесила порыв к духовности, который поставлен в центр сюжета четырехчастного произведения. «Половина романа – части II и III – посвящена любви Обломова и Ольги Ильинской; причем в части II… – ее возникновение и рост, в части III… – угасание. В русской литературе – да и во всей европейской – трудно найти страницы, способные соперничать с романом Гончарова по тонкости, проникновенной силе и глубине, с которыми анализируется любовь на всем ее недолгом протяжении, от рождения до смерти» (с. 141-142).

В тургеневском «Дворянском гнезде» Е. Эткинд выделяет отношения Лаврецкого не с Лизой Калитиной, на чем обычно ставят акцент литературоведы, а с его неверной женой Варварой Павловной. Первоначальное чувство героя к ней – «сложное соединение умиленности, восторга и неопределенных надежд на счастье» (с. 191). Показывая отчаяние Лаврецкого в главе XVI, писатель предпочитает остановиться на внешних проявлениях его переживаний. Это не только стабильное предпочтение Тургенева, но и средство противопоставления Лаврецкого и Паншина. «Насколько о Паншине и его переживаниях говорить легко, настолько о Лаврецком трудно: подлинная душевная жизнь в адекватную ей речь не облекается – она, эта речь, еще не создана, не существует. Конец этой главки посвящен постепенному «выздоровлению» Лаврецкого…» (с. 193). Анализируются также повести «Ася», «Первая любовь», «Вешние воды». Делается заключение: «Тургеневская концепция любви – несвобода выбора; мужчина оказывается жертвой женщины» (с. 211). Можно было бы это обосновать биографически, но автор исследования сосредоточен на художественном тексте. Среди выводов находим немаловажное, хотя, наверно, требующее дифференциации, утверждение: «Прославленные тургеневские описания природы – это не словесные пейзажи, как часто полагают; это чаще всего переживания «внутреннего человека», достигающего высокой точки духовного напряжения» (с. 212).

Достоевский представлен в книге двумя романами – «Преступление и наказание» и «Идиот». Характеризуются детали, патологическая сосредоточенность героя на них (слишком заметная старая круглая шляпа Раскольникова, по поводу которой он думает: «Мелочи, мелочи главное!.. вот эти-то мелочи и губят всегда и все…» – или окровавленный носок, сначала надетый с надеждой, что «следы пропадут», тут же в ужасе сдернутый и опять надетый с нервным смехом: «…ведь вот надел же!..»), предчувствия своего состояния после задуманного «дела» («И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!»), постоянный взгляд героя на себя со стороны и ощущение невозможности справиться с собой, подозрение окружающих в подозрительности и вместе с тем «мысль о мысли: не кажется ли ему эта всеобщая подозрительность?» (с. 230). Подробное описание двора, в котором Раскольников прячет принадлежавшие убитой старухе деньги и вещи под камень, «отражает, вероятно, болезненный взгляд Раскольникова, зацепляющийся за любую мелочь, но и его, может быть, бессознательное желание запомнить выбранное для «вещей» место» (с. 232). Анализ первого великого романа Достоевского не будет преувеличением назвать во многих отношениях образцовым, лишь причисление следователя Порфирия Петровича к числу «уродов», в которых «нередко социальная роль начисто вытесняет естественного человека» (с. 268), наряду с Топким, Лебедевым, Фердыщенко, Ганей Иволгиным, генералом Иволгиным из «Идиота» и Карамазовым-отцом, вряд ли заслуживает признания. Даже в названных неприятных персонажах главное объясняется далеко не всегда их социальной ролью, а применительно к Порфирию бросить вскользь определение «страшен» значит игнорировать его заслугу в итоговом спасении героя, допускающего роковую для него самого ошибку.

По мнению Е. Эткинда, в «Идиоте»»внутренний человек» показан с точки зрения антиномии ложь – правда. Первая бесконечно разнообразна, вторая выражает себя реже и с трудом находит словесную форму. Исследователь и в этом романе акцентирует роль детали и бессознательных импульсов персонажей. Так, князь Мышкин «за сто шагов угадал» дом Рогожина на Гороховой, а потрясенный разговором с его хозяином, два часа (отмечено время: четыре и шесть часов) «без цели» бродил по Петербургу и вдруг «очутился на дебаркадере Царскосельской железной дороги», то есть, считает автор работы, на самом деле «шел он не «куда глаза глядят», а к вокзалу, чтобы поехать в Павловск, где мог надеяться увидеть Настасью Филипповну или Аглаю Епанчину…» (с. 250). Здесь необходимо уточнение: Гороховая улица хоть и длинная, но выходит почти прямо к Царскосельскому вокзалу, два часа князь Мышкин определенно бродил по другим улицам, значит, неосознанная «цель» обнаружилась отнюдь не сразу. И, как отмечает Е. Эткинд, в Павловск герой все же не поехал, бросил билет и пошел искать что-то ранее им виденное. Это что-то оказалось выставленным в окне лавки ножом, «товаром», который и персонаж, и автор долго избегают прямо называть. Потом нож с оленьим черенком купил Рогожин, а «только что была речь о том, что, выходя за Рогожина, Настасья Филипповна «в воду или под нож идет»… Подобные зловещие детали встречаются в романах ужасов, в авантюрных повествованиях поздних французских романтиков или Эдгара По, однако Достоевский, используя банальный прием сюжетного напряжения, оправдывает его глубокой психологической мотивированностыо» (с. 253). Несколько парадоксально, но метко схвачено сходство высказываний романного «идиота» со стилем реального человека, великого писателя: «В известном смысле позиция князя Мышкина близка к позиции другого Льва Николаевича – автора «Войны и мира», который говорит о событиях исторических и военных не так, как профессиональные историки, русские или французские, не так, как генералы, поэты-романтики и салонные краснобаи, и даже не так, как летописцы, а с наивно-остраняющей простотой» (с. 258).

Толстовский психологизм даже в одной фразе, например: «По выражению лица и пальцев Якова заметно было, что последнее приказание доставило ему большое удовольствие» («Детство»), позволяет раскрыть одновременно три внутренних мира: приказчика, получившего в распоряжение отдельные господские средства, наблюдающего за ним мальчика (пальцы Якова у него прямо перед глазами, жесты ему понятнее расчетов, и видит он их с яркостью, свойственной первому разу), наконец, рассказывающего об этом взрослого Николая Иртеньева, за которым стоит сам Л. Толстой. В «Войне и мире» гувернер-немец, старающийся во время застолья у Ростовых запомнить все кушанья и вина, чтобы описать их в письме к домашним в Германию, обижающийся на дворецкого, который его обносит, и делающий вид, что он и не желал этого вина, но оно было нужно ему «из добросовестной любознательности», – фигура десятистепенная, больше почти не появляющаяся, но все же представляемая Толстым «с ее, пусть мелкими, но для нее важными переживаниями» (с. 295). Зато Элен, при появлении которой непременно называются ее «античные» или «мраморные» плечи, – только красивый предмет, неживая статуя, проникнуть в ее внутренний мир писатель ни разу не пытается. Если в «Анне Карениной» Толстой обращается к мыслям и переживаниям рационалистичного Алексея Александровича (глава VIII второй части), то даже глаголу думать не суждено закрепиться, «ему предстоит формула иная, употребленная с поразительной настойчивостью – 12 раз: говорил себе, спрашивал себя, сказал себе. Так писали в старину – когда не видели (и не могли видеть) разницу между мыслью и речью (особенно во французской прозе XVII века: il se dit). Для Каренина разницы в самом деле нет» (с. 316). Когда же дается портрет Анны в восприятии Вронского, сам факт, что он успел заметить так много и так проницательно, хотя в портрете остается место и для загадочного, служит художественным объяснением того, почему Анна полюбила этого офицера и, конечно, он – ее.

«Мысль есть первое упорядочение, осмысление душевного хаоса, которое, в свою очередь, нуждается в осмыслении и экстериоризации посредством слова, – излагает Е. Эткинд творческую позицию писателя. – Во внутреннем мире человека, по Толстому, устанавливается иерархия: А – непроизвольное начальное ощущение, инстинкты, физиологические реакции, В – хаос эмоциональных душевных движений, чувства и страсти, С – упорядоченный волей эмоциональный мир, когда чувства расчленены, отделены друг от друга, D – мысли, оформляющие первоначальный внутренний хаос, Е – мысль о мыслях, оценивающая их устойчивость и истинность, а также их этическую ценность» (с. 317). Сказанное относится и к произведению о человеке в особой ситуации – предсмертной («Смерть Ивана Ильича»). Заключая главу, исследователь констатирует (жаль, что без ссылки на предшественников 6; скажем, Д. Святополк-Мирский утверждал то же еще в 1926 году 7): «Лев Толстой предпринял грандиозную попытку рационализировать все, что, казалось бы, бесконечно далеко от логического разума: и христианскую религию, и «внутреннего человека» с его пониманием любви, родины, «других» людей, истории, смерти» (с. 336).

Внимание Е. Эткинда привлекают не только бесспорные классики. Одна глава книги посвящена Вс. Гаршину, на наш взгляд, предшественнику экспрессионистов, в рассказе которого «Четыре дня» (1877) – об ощущениях и переживаниях раненого солдата, пролежавшего несколько дней почти без воды на жаре около разлагающегося трупа убитого им турка, – «проникновение вовнутрь героя достигает наивысшей, казалось бы, немыслимой степени» (с. 341); глава имеет емкий подзаголовок «Поэтика сиюминутности и крупных планов». Другая, «В тени Чехова», демонстрирует в рассказах Алексея Лугового, Вл. Тихонова и повести Вл. Немировича-Данченко «С дипломом!» (конец 80-х – первая половина 90-х годов) в основном те же приемы психологического анализа, которые современное массовое сознание приписывает одному лишь последнему классику литературы XIX столетия. Именно здесь ученый считает нужным сказать, что Чехов и его современники часто писали о простых и обыкновенных людях, не владевших речью настолько, чтобы выражать даже несложные чувства и мысли; вообще «непонимание человеком самого себя – важнейшая черта чеховского психологизма» (с. 357). По мнению Е. Эткинда, преимущественный интерес к «внутреннему человеку» в прозе конца XIX – начала XX века и даже еще у шестидесятников, гораздо больший, чем к приключениям и событиям внешнего мира в целом, явился одной из важнейших причин перехода (как выражается исследователь) от прозы к поэзии в 1890-х годах. Но обстоятельным завершением книги стала все же глава, непосредственно посвященная Чехову.

Убедительно утверждение о том, что для зрелого Чехова социально- разоблачительная тенденция, многократно проявившаяся и в русской литературе, и во французской от Бальзака до Мопассана, была неинтересной и архаичной. Рассказ «Попрыгунья» внешне сатиричен, и когда Ольга Ивановна четвертый раз кричит умершему мужу, которого при жизни не могла оценить: «…Дымов же!» (внешняя речь сводится к повторению фамилии), – это звучит едва ли не комично, «мы слышим в этом же свойственное Ольге Ивановне кокетливо-капризное нетерпение» (с. 374); однако не приходится сомневаться в искренности раскаяния «попрыгуньи» и ее неодолимой тоске, вопреки своей внешней речи она проявляет себя как «сложно чувствующий и по-своему замечательный человек», Чехов позволяет внимательному, чуткому читателю «разглядеть в примитивной, дурной и суетной женщине настоящую душу» (с. 377). Равным образом писатель, сумевший придать содержательность пустым разговорам (важное для теории литературы положение: бессодержательное в жизни может быть глубоко содержательным в искусстве), как будто долго и настойчиво убеждает нас, что герой «Дуэли» ненавидит свою сожительницу, а заканчивает повесть неожиданной счастливой развязкой: застав Надежду Федоровну изменяющей ему, Лаевский вдруг понимает, что на самом деле любит ее, и женится на ней. В отличие от литературоведов весьма различного профессионального уровня, считавших финал «Дуэли» неудачным, Е. Эткинд заявляет, что как раз в этом произведении Чехов полнее всего раскрыл свое понимание человека.

Свойственное Чехову соединение комического и трагического показано на примере «Скрипки Ротшильда». Гробовщик Яков дан не только с его примитивным и все же радикально меняющимся сознанием, но и с подсознанием, что приближает Чехова-психолога к Достоевскому: после похорон жены он, бродя как будто без цели, выходит на реку и видит старую вербу, о которой говорила Марфа, вспоминая их молодость. Еще один слой сознания выражается не в словах, мыслях или представлениях, а в музыке. «Содержание рассказа «Скрипка Ротшильда» образуется взаимодействием всех… смысловых, стилистических и формальных факторов, – пишет Е. Эткинд, для которого в данном случае несуществен теоретический вопрос о том, принадлежит ли стиль форме или еще чему-нибудь. – Его трагизм носит более общий характер, нежели отношения между русскими и евреями, хотя именно этот конфликт – в основе сюжета. Трагизм «Скрипки Ротшильда» – в немоте людей и их обреченности на обоюдное непонимание; это относится ко всем действующим лицам рассказа: к Якову, Ротшильду, фельдшеру, Марфе» (с. 410).

В главе «А. П. Чехов» автор книги особенно настойчиво противопоставляет социальные маски (роли) и человеческое естество. По его мнению, принадлежащие внешнему миру персонажи «Дуэли» – Мария Константиновна, доктор Самойленко, во всех видящий людей «величайшего ума», смешливый дьякон – суть «марионетки – персонажи кукольного театра» (с. 379). Это уже несправедливо, совсем не по-чеховски сурово. В конце концов возникают вопросы: разве человек асоциальное существо? Почему социальное – всегда плохо? Думается, Е. Эткинд не имел в виду крайних выводов, а просто заострил полемику с односторонне социологическим литературоведением.

Замыкает книгу заметка «О прогрессе в литературе (Вместо заключения)», где говорится, что искусство не знает прогресса, оно меняется, но не совершенствуется, это не наука и техника, однако литература все глубже внедряется в душевную жизнь, открывает в ней новые области и в этом смысле прогресс знает. На страницах своего исследования Е. Эткинд тоже мыслит категориями прогресса: «В первой половине прошлого столетия стихи опережали прозу» (с. 39). Нет, не «опережали», а были изначально более развиты, мировая литература из преимущественно стихотворной, какой была века и тысячелетия, становилась преимущественно прозаической. Пожалуй, относительный прогресс в литературе на исторически обозримых отрезках времени признать все же можно. Неточно сказано, что «Лермонтов не лучше Державина…» (с. 413), объективно он поэт более совершенный, хотя природный талант Державину был дан едва ли не больший. Картина же торжественного марша литературного психологизма все выше и все глубже чересчур мажорна 8. Надо ли полагать, что если глава о Достоевском предшествует в книге Е. Эткинда главе о Толстом, то психологизм у последнего во всех отношениях выше, чем у первого? А у Чехова выше, чем у них обоих? А в XX веке, о котором в книге не говорится, выше, чем у них всех? Определенно Е. Эткинд так не считает, но неосторожно и опрометчиво выражается довольно часто 9.

Автор книги небрежен в датах и вообще в хронологии. «Цыганы» Пушкина датированы 1828 годом вместо 1824-го, «Дубровский» – 1832-м вместо 1832- 1833-го, «Валерик» Лермонтова – 1839-м вместо 1840-го, «Обрыв» Гончарова, задуманный в 1849 году и опубликованный в 1869-м, датирован 1859-м, начало работы Л. Толстого над «Войной и миром» – 1856-м вместо 1863-го (с. 58, 64, 342, 115, 290). Современниками Пушкина названы Э. Парни (с натяжкой: умер в 1814 году, основные произведения опубликовал в 70-90-е годы XVIII века) и А. Шенье, казненный в 1794 году (с. 55). Другие неточности: заглавие стихотворения Лермонтова «1831-го июня 11 дня» приобрело вид «1831 года, июня 11» (с. 111), а заглавие «Записок ружейного охотника Оренбургской губернии» С. Аксакова – «Записки оружейного охотника…»  (с. 167), Софья Беловодова из гончаровского «Обрыва» один раз превратилась в Беловидову (с. 149), тургеневский Паншин назван «российским провинциалом», хотя раньше в цитате фигурировал как камер-юнкер, то есть имеет придворное звание (с. 189, 183), литературовед Г. Бялый увял и стал Вялым (с. 348). На с. 290 говорится, что в «Войне и мире»»сталкиваются могущественные державы: две великие империи, Россия и Франция, а также Пруссия, Австрия, Италия». Австрия тоже была империей, а Италия зависела от нее и, раздробленная, не была державой, в эпопее Толстого она ни с кем не сталкивается. На с. 388 сказано, что Чехов снабдил главу XVII своей «Дуэли» необычно большим эпиграфом (восемь стихов) и что это случай уникальный, ведь и вся повесть эпиграфа не имеет: «Такого не бывает даже у писателей, склонных к частому и многообразному использованию эпиграфов (Пушкин, Ахматова, Стендаль). Единственный случай в русской классической литературе – 8 строк из пушкинских «Бесов» к роману Достоевского «Бесы», но они даны к целому большому роману, не к одной главке». Однако ко второй части (или большой главе – там стоит римская цифра II) «Записок из подполья» Достоевский дал эпиграф, насчитывающий 14 строк, – начало стихотворения Некрасова «Когда из мрака заблужденья…» – с ироническим «И т. д., и т. д., и т. д.» и подписью «Из поэзии Н. А. Некрасова», а к IX главке этой части – последние две строки того же стихотворения с еще более иронической подписью: «Из той же поэзии». К «метонимическим перифразам» причислена на с. 58 бесспорная метафора «оковы просвещенья» («Цыганы»).

Голословно сказано о цветистой прозе Марлинского и лаконичной – Пушкина: «Если тот склонен к гиперболам, то у Пушкина неизменно преобладают литоты» (с. 67). В приводимой цитате из «Капитанской дочки» ни одной литоты нет; разве что под литотами подразумевается отсутствие гипербол. Терминологическая сверхнебрежность – именование более или менее ритмичной прозы Карамзина, Марлинского, Тургенева стихами в прозе, не «стихотворениями» (привычная условность), а именно стихами (с. 30, 113, 178- 179, 195-196), автор дает схемы расположения ударений в них (кстати, разговор о Бодлере с его строкой «У Паскаля была бездна, передвигавшаяся вместе с ним» уместно было бы перенести из начала книги в главу «И. С. Тургенев»: «маленькие поэмы в прозе» Бодлера предвосхищают тургеневские «стихотворения в прозе», а в «стихотворении»»Старуха» есть жуткий образ ямы, которая сама ползет к герою). Такая же схема, примененная к настоящим стихам на с. 90, оказывается ложной иллюстрацией, на ней обозначена полноударность вместо названных в тексте пиррихиев. Следовало бы поостеречься даже от того, чтобы называть «Дубровского» и «Капитанскую дочку» Пушкина, «Дворянское гнездо» Тургенева повестями (с. 71, 182, 196), а не романами, или В. Гроссмана – «крупнейшим прозаиком XX века» (он упомянут Эткиндом в связи с тем, что один из персонажей его романа «Жизнь и судьба» верно и проницательно усматривает в Чехове «наиболее полное выражение еще только оформляющейся русской демократии» – с. 410). На с. 414 Е. Эткинд категорично заявляет, что, поскольку литература не может не быть открытием, «автор «Облака в штанах» и «Флейты-позвоночника» – огромный поэт, а сочинитель поэмы «Хорошо!» – эпигон». Пусть «октябрьская поэма» слабее ранних поэм Маяковского, но нельзя сказать, что он в ней повторяет кого-то или хотя бы самого себя. Между прочим, чуть раньше, на с. 411, форма буден вместо правильного будней скорее всего неосознанно позаимствована из поэмы «Хорошо!». Не все в порядке с библиографическим оформлением.

Есть и уязвимые или спорные трактовки, не кажущиеся уязвимыми с первого взгляда. По Е. Эткинду, Пушкин всегда верен представлению, преодоленному позднее Лермонтовым, Тютчевым и особенно Л. Толстым, о двойственности человека («всех ничтожней он» – «божественный глагол»). «Таковы, в сущности, все его герои: Моцарт («Ты, Моцарт, не достоин сам себя», – говорит Сальери) и Сальери, Алеко и Мазепа, Чарский и импровизатор, Дубровский и Пугачев, Онегин и Петр» (с. 77). Но внешняя противоречивость не исключает у Пушкина внутренней цельности. «Друзья мои, прекрасен наш союз!/Он как душа неразделим и вечен…» («19 октября»), – уже в 1825 году душа для поэта не только вечна, но и неразделима 10. Таков, по сути, и наиболее показательный здесь образ Моцарта, который глубок даже тогда, когда дурачится.

В «Идиоте» Достоевского рассказанная Лебедевым история о его якобы отстреленной ноге, которую он похоронил на Ваганьковском кладбище, поставив памятник с эпитафией «Покойся, милый прах, до радостного утра», по Е. Эткинду, «просто смешна» (с. 242). Нет, не просто. Хотя князь Мышкин и называет это нелепое вранье невинной шуткой, Ю. Тынянов в работе «Достоевский и Гоголь (к теории пародии)», обращаясь к данной сцене, приносит извинения за «тяжелый пример» 11. По свидетельству А. М. Достоевского, эту эпитафию (моностих Карамзина) братья Михаил и Федор Достоевские поместили на надгробном памятнике своей горячо любимой матери 12. Глумление Лебедева было для писателя нравственной пыткой себя самого, растравливанием собственной душевной раны.

Упрощенным представляется и такой вывод Е. Эткинда: «Если естественный человек отторгает от себя все так или иначе липнущие к нему социальные роли, он остается незапятнанно-естественным, приобретает черты святости; таков Лев Николаевич Мышкин, такова Соня Мармеладова» (с. 268). Истинно святой Мышкин никого не спасает своей святостью и сам становится настоящим идиотом, а Соне удается спастись от ее «социальной роли» лишь благодаря себялюбцу и цинику Свидригайлову, который обеспечил сирот, детей Катерины Ивановны, но, раздавленный собственной мерзостью, покончил с ней, совершив тягчайший грех самоубийства; при бесспорных чертах святости Соня все же «блудница» и, подобно убийце-гуманисту Раскольникову, вызывает у автора романа не только глубочайшее сочувствие и любовь, но и с трудом подавляемую брезгливость: она не виновата в своем предельном унижении, но и не чиста, Достоевский, как обычно, ставит мучительные для него и по существу неразрешимые проблемы.

Впрочем, материал русской классики, почти всегда глубоко и тонко анализируемый Е. Эткиндом, не может быть до конца объяснен никакими интерпретациями. Рецензируемая книга, написанная в высшей степени доступно, поможет неспециалисту лучше понимать литературу, а специалисту – усовершенствоваться в своей профессии.

  1. Л. В. Щерба, Избранные работы по русскому языку, М., 1957, с. 26.[↩]
  2. М. Ф. Мурьянов, Пушкин и Германия, М., 1999, с. 435.[↩]
  3. А. Б. Есин, Психологизм. – В кн.: «Введение в литературоведение. Литературное произведение: основные понятия и термины», М., 1999, с. 316.[↩]
  4. За год до выхода книги в ходе дискуссии «Каким должен быть курс истории литературы?» К. Исупов назвал Лермонтова в числе тех писателей (от Радищева до Горького), роль которых «явно преувеличена» (Константин Исупов, Оглянись на дом свой, или История литературы как исповедь духа. – «Вопросы литературы», 1997, № 2, с. 69).[↩]
  5. См. то же самое: В. Сквозников, Державность миропонимания Пушкина. – В кн.: «Пушкин и теоретико-литературная мысль», М., 1999, с. 213.[↩]
  6. »Толстому необходим анализ («рассудительство», «генерализация») и необходим совершенно конкретный предмет анализа – прежде всего человек, внутренний и внешний, вплоть до его жеста, слова», – писала, например, Л. Гинзбург (Лидия Гинзбург, О психологической прозе, Л., 1977, с. 358). [↩]
  7. См.: Д. С. Мирский, История русской литературы с древнейших времен по 1925 год, London, 1992, с. 403.[↩]
  8. О. Мандельштам в статье «О природе слова» отрицал развитие без утрат и в отношении изображения психологии: «Где у Толстого, уловившего в «Анне Карениной» психологическую мощь и конструктивность флоберовского романа, звериное чутье и физиологическая интуиция «Войны и мира»? Где у автора «Войны и мира» прозрачность формы, «кларизм» «Детства» и «Отрочества»?» (Осип Мандельштам, Сочинения в двух томах, т. 2, М., 1990, с. 174-175).[↩]
  9. В связи с одной из предшествующих книг Е. Эткинда о нем было сказано: «Трепетная любовь к каждой цитируемой строчке. Эмоциональность каждого высказывания. Постоянная установка на убедительность (подчас в ущерб доказательности). Связанное со всем этим великолепное пренебрежение точностью слова и точностью мысли. Кое-где – неправдоподобное для ученого такого масштаба незнание фактов» (В. В. Николаенко, Письма о русской филологии (Письмо второе). – «Новое литературное обозрение», № 27 (1997), с. 345).[↩]
  10. Той же осенью, в ноябре, он писал Вяземскому: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе» (А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10-ти томах, т. 10, Л., 1979, с. 148).[↩]
  11. Ю. Н. Тынянов, Поэтика. История литературы. Кино, М., 1977, с. 215.[↩]
  12. См.: «Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников», т. 1, М., 1964, с. 86.[↩]