Опыт исторической эстетики (рец. на: В. И. Тюпа, Художественность литературного произведения. Вопросы типологии, Красноярск, Изд. Красноярского университета, 1987, 224 с.; он же. Художественность чеховского рассказа, М., «Высшая школа», 1989, 136 с.)

Вопросы литературы, 1990, №12

Литературоведение и эстетика развиваются у нас в основном параллельно. Эстетики заняты логическими конструкциями и формулировками, анализ художественных произведений их не очень интересует, а многие литературоведы и особенно критики, как известно, ввиду недостаточности и устарелости существующей терминологии потеряли интерес к теории вообще. Даже специалисты по теории литературы не особенно охотно идут навстречу эстетике, основные ее категории используют только частично. Например, Г. Поспелов трансформировал их в разновидности пафоса – лишь одной из «сторон» содержания литературного произведения1. В. Тюпа в первой теоретической книге стремится сблизить эстетику и литературоведение, раскрыть специфику воплощения эстетических категорий в литературе, применить к конкретному материалу, кроме того, учесть условия возникновения в литературе того или иного категориального принципа, то есть, говоря словами автора, по аналогии с исторической поэтикой предложить опыт «исторической эстетики» словесного художественного творчества» (с. 12).

Исследователь разграничивает художественность как специфический признак искусства в целом и «литературность» как свойство именно литературы, прежде всего жанровое. Художественность в его понимании – это идейно-эстетическая целостность произведения. Литературоведы по-разному относятся к понятию целостности. Скажем, М. Гиршман или В. Федоров2 считают его ключевым и методологически наиболее продуктивным, а Л. Тимофеев3 и вслед за ним Б. Гончаров4 в связи с использованием этого понятия опасаются «приравнивания» отдельных элементов произведения к целому, но первый констатирует вообще его непродуктивность, противопоставляя ему принцип системности, второй же, наоборот, отождествляет то и другое: «Синонимом художественной системности является понятие целостности, обычно используемое по отношению к произведению»5. Разумеется, все зависит от того, что именно понимается под целостностью и системностью. В. Тюпа в этом отношении обстоятельнее всех, он всесторонне, по пунктам разъясняет свою концепцию. Система дискретна, это упорядоченная дифференциация элементов на основе оппозиций, управляемая и воспроизводимая, подверженная энтропии – самопроизвольному понижению организованности. Целостность непрерывна, интегральна, в ее основе доминантные, а не оппозиционные отношения, она саморазвивается, она уникальна и неисчерпаема, остается вне энтропии. «В отличие от системности, выступающей предметом опосредованного и последовательного (поэтапного) расчленяюще-логического рассмотрения, индивидуальная целостность – предмет непосредственного и сиюминутного («остановись, мгновенье, ты прекрасно!») эстетического усмотрения» (с. 22). То есть произведение искусства целостно, но это его свойство в научном анализе предстает как системность. Наверное, не все согласятся с выведением системности за пределы самого текста, но это будет вопрос чисто терминологический: реальные свойства художественного произведения В. Тюпа обосновал достаточно убедительно.

С позиций целостности произведения эстетические категории имеют отношение не только к одной «стороне» содержания, их нельзя сводить к идейному утверждению или отрицанию того или иного социального характера, как бывает в литературоведении6. Утверждение или отрицание не только не есть сама художественность, но «иной раз может оказаться и разрушительным для нее» (с. 90). В. Тюпа настаивает на необходимости выделить внутреннюю сторону (точнее было бы сказать – качество, свойство) содержания произведения, которая опосредует связь всех аспектов содержания со всеми аспектами формы в неразрывное целое, и называет ее модусом художественности. «Героизация, трагическая драматизация, «сатиризация» и тому подобные модусы художественности в отношении автора выступают как виды его пафоса; в отношении читателя – как разновидности катарсиса (сотворческого переживания); в отношении героев с их характерами – как традиционные, трансисторические стратегии типизации (в отличие от метода как явления непрерывно обновляющихся исторически стадиальных принципов типизации)» (с. 92). Без этой внутренней связи получаются лишь подражательные и неудавшиеся творения, в которых, конечно, форма и содержание, признаки метода, жанра и стиля тоже связаны, но чисто внешне, неубедительно.

Какие же аспекты, по мнению В. Тюпы, связываются воедино модусом художественности? Поскольку он относится и к автору и к читателю, находящимся вне произведения как такового, исследователь подчеркивает, что предлагаемая им схема – схема не собственно произведения, а «художественной реальности как идеологического отношения между автором, героем и читателем» (с. 75). Ее иерархия такова: психологическая реальность сознания – ситуация – сюжет – деталь – голос – композиция – ритм – лингвистическая реальность текста. Анализируются все составляющие. Эстетическая ситуация (новое научное понятие), которая сама по себе бывает героической, трагической, иронической и т. п., наиболее удалена в этой иерархии от полюса текста и заключается во всеобщности человеческого «я». Это «идентификация личного с инаколичным, восходящая к мифологическому строю мышления» (с. 76). Здесь исток художественной целостности. «Ведь подобно мифу и в отличие от биографического жизнеописания роман, например, несет в себе «обобщенный образ человеческих индивидуальностей и судеб»7, не сводимый без остатка к социальной характерности персонажей и конфликтов» (с. 77–78). Сюжет – это превращение ситуации (мифа). В лирике он не развит, и, по мнению ученого, в этом генетически запечатлена историческая стадия перехода от континуальности мифа к дискретности сюжета. Сюжет в строгом смысле – уже достаточно отчетливый контур текста.

Дальнейшее выявление текста осуществляется через детализацию. Если ее «отслоить», то даже при сохранении всех перипетий сюжета он будет совершенно неадекватен художественному целому. Организующая роль здесь отводится точке зрения (автора, рассказчика, героя). От произведения как системы точек зрения – переход к произведению как архитектонике «голосов», речевых характеристик. Ни эпизоды сюжета, ни речевые характеристики, обращенные к читательскому «стилистическому слуху» («фразеологическая точка зрения», по Б. Корману8), не относятся в рецензируемой книге к композиции; последняя определяется, как считает теоретик, участками текста, объединяемыми субъектом высказывания (повествователь, рассказчик, персонаж) и способом высказывания (повествование, описание, изложение, сказ, медитация, реплика, ремарка). В. Тюпа возражает Б. Успенскому, считающему центральной проблемой композиции «точку зрения»9: литература есть искусство слова, и применительно к ней центральная проблема композиции – это «проблема внешних (начало, конец, деление на главы) и внутренних (фрагментированность) границ текста как целого высказывания» и составляющих его отдельных высказываний разных «речевых жанров» (с. 84).

Заслуживает всемерной поддержки разграничение действительно разных пластов художественной реальности и их составляющих, но здесь еще много неясного. Логика автора не выдержана до конца. Перечисленные три разновидности субъекта высказывания явно находятся на разных уровнях произведения: повествователь может высказаться и о рассказчике, и о персонаже, рассказчик – только о персонаже, а персонаж о повествователе – никогда и о рассказчике – только если последний тоже действующий персонаж. Еще менее последователен ряд «повествование, описание, изложение, сказ, медитация, реплика, ремарка». В повествовании доминирует временной аспект, в описании – пространственный, а изложение – это пересказ событий, то есть схематическое, без подробностей, повествование. Сказ – уже фразеологический признак, может быть сказовое повествование, изложение, описание. Медитация включает в себя некоторый абстрактно-содержательный момент, это всегда в какой-то мере философствование. Реплика и ремарка в буквальном смысле принадлежат только драматургии, перенос в повествовательный ряд меняет их функциональное значение. Той четкости, которая есть, например, в разделе «Сюжет», в разделе «Композиция» нет. Кстати, для Б. Успенского, как и для Б. Кормана, «точка зрения» – совсем не только пространственная «точка зрения».

Цепь «превращенных форм» у В. Тюпы заканчивается ритмом – всей полнотой звучания текста. Это предпосылка «интонационного сопереживания» (с. 86). Ритмический уровень параллелен «мифологическому», поскольку оба нерационалистичны, чувственны.

Названные уровни, утверждает автор книги, есть всегда, но какие-то из них редуцируются, другие доминируют в стиле писателя; например, у Достоевского доминирует речевая характеристика, а у Хемингуэя предметная детализация.

Вторая часть монографии – попытка выстроить непротиворечивую систему модусов художественности, показать происхождение каждого из них и их воплощение в конкретном материале. Иногда в формах «литературности», то есть отдельных родах и жанрах, а иногда и в темах: «Лирический жанр, вопреки мнению Гегеля, наиболее труден для сатирической художественности, для непублицистической сатиры…» (с. 122), «вечные» темы любви, природы, смерти рождаются преимущественно в XVIII веке по мере становления идиллической и элегической модификаций художественности» (с. 132) и т. п. Но чаще для иллюстрации берутся отдельные произведения.

Здесь многое корректирует существующие представления. Например, стихотворение Пушкина «К Чаадаеву» («Любви, надежды, тихой славы…») рассмотрено как героическое, а не исполненное романтики или драматизма. Вообще героику некоторые теоретики считают не эстетической, а только эпической категорией10. Другие, продолжая гегелевскую традицию, покрывают этой категорией целый исторический пласт культуры; так, в концепции Д. Лихачева «стиль монументального историзма», позднее названный более точно (хотя и не вполне) стилистической формацией «динамического монументализма»11, или ранняя «национально-историческая» проблематика у Г. Поспелова»суть не что иное, как выражение художественного самоощущения гегелевского «века героев»12. В. Тюпа пишет о героическом сознании как основанном на совмещении личного со сверхличным («инфраличным», в сложной терминологии автора), подчинении личности миропорядку, его необходимости; показывает целостность художественного произведения в этом плане: даже плач Ярославны в «Слове о полку Игореве» предстает воплощением героического мироощущения (княгиня молит ветер и солнце за воинов своего «лады», без которых немыслимо его существование, «к Днепру же она обращается как к своего рода «союзнику» Святослава киевского против половцев», – с. 108). Вместе с тем исследователь говорит о разложении героического сознания, единого феодального мироощущения в рамках того же исторического периода, о противостоянии древнерусской аристократии, культивировавшей героику, и духовенства: согласно религиозной концепции, «держателем» сверхличных ценностей является только бог (а не герой). Интересен в связи с этим вывод, что героическое умонастроение способствовало феодальной раздробленности и перед лицом монгольского нашествия противовесом ему был призыв Серапиона Владимирского «не высокомыслити».

Это трактовано как высокая сатирическая позиция. Ее истоки усматриваются у Владимира Мономаха. В. Тюпа оспаривает мнение глубокочтимого и постоянно цитируемого им М. Бахтина «о весьма позднем происхождении обличающего смеха сатиры» (с. 113). Сам он считает сатиру наряду с героикой и трагизмом патетическим модусом художественности, предполагающим «искупительное самоосмеяние»; если художник слишком отделяет себя от эстетического объекта, сатира легко превращается в ходульную публицистику, как нередко бывало у русских писателей XVIII века: «даже в «Недоросле» Фонвизина фигуры положительных персонажей – чисто публицистические» (с. 119). Эталон сатирической художественности – «Ревизор» Гоголя, где безудержное самоутверждение всех героев становится их саморазоблачением в ходе «саморевизии». Такая интерпретация – попытка обосновать именно подлинную художественность высокой сатиры, которую начиная опять-таки с «Эстетики» Гегеля время от времени отвергают как «ложный род» искусства (например, И. Золотусский с одинаковой страстностью бичует тех литературоведов, которые допускают грубые фактические ошибки, и тех, кто характеризует творчество Гоголя как сатирическое, якобы принижая его13). Но все-таки – не слишком ли велико расстояние, не только хронологическое, между Серапионом Владимирским и Н. В. Гоголем? В дальнейшем же оказывается, что сарказм – это не наиболее желчная сатира и не сатира вообще, а вполне самостоятельная сущность, поскольку «сатира своими отрицаниями всегда косвенно утверждает некую сверхличную заданность миропорядка», а сарказм развивается на основе кризиса романтического сознания и утверждает непосредственную стихию жизни, «дискредитируя искусственность миропорядка» (с. 192). И Салтыков-Щедрин вовсе не сатирик, а «саркастик», что ли. Дело в том, что система модусов художественности, хотя и закрепленных в генезисе за определенным историческим временем, в книге универсальна, ибо опирается на два всеобщих критерия: то или иное соотношение личности с «инфраличным» (с миропорядком как должным, со своей заданной ролью) или с «ультраличным» (внеролевой, эмпирической причастностью к «событию жизни»). Личное может совмещаться или быть шире и уже инфраличного и ультраличного, а может в силу своей «неполноты» или «избыточности» для данного миропорядка отталкиваться от него, не принимать его. Эти пять возможностей взаимодействия личности с двумя вариантами внеличного дают десять модусов художественности: героику, сатиру, трагизм, трагическую и комическую иронию, идиллический модус, элегический модус, элегический драматизм, юмор, романтику и сарказм.

Логическая схема стройна и непротиворечива; в каждом конкретном случае автор усматривает какой-то новый исторически обусловленный тип мироощущения и художественного «завершения». Но нередко понимание «модусов» весьма далеко от традиционных представлений о тех или иных эстетических категориях. Например, трагедии Эсхила автор книги относит к стадиально более раннему героическому, а не трагическому типу мироощущения. Он прав и логически, и исторически. И все-таки почему же это трагедии, есть ли в них трагизм?

Не будем забывать, что В. Тюпа пишет о типах целостности произведений, а не об отдельных, хотя бы и иерархически высших пластах содержания. Но эти последние, видимо, не всегда покрываются в своей специфике общим для произведения «модусом»– как раз потому, что модус художественности (воплощение эстетической категории) не есть лишь одна «сторона» содержания («пафос»). В одной из современных теоретических работ справедливо говорится, что «может быть трагическая ситуация, но может не состояться трагический конфликт, может быть трагическая тональность, но не быть ни трагического конфликта, ни трагического героя, могут быть трагические обстоятельства, а противодействия им, героя, противостоящего им, не быть…»14. А как же с целостностью? Целостность – это не унифицированность. Например, один цвет создается цветовыми волнами разных спектров.

Возьмем понятие конфликта. Если конфликт позитивно неразрешим в данных условиях и сопряжен с утратой высоких ценностей – это трагический конфликт, который, видно, возможен в рамках и героического и идиллического мироощущения (в той трактовке, которую дает ему В. Тюпа, идиллический модус действительно, как говорится в книге, доминирует в «Войне и мире», но ведь хватает же там и героики, и трагизма, и юмора, и многого другого). И напрасно В. Тюпа упрекает все того же Гегеля в расширительной трактовке трагического, утверждая вслед за Г. Поспеловым (без соответствующей оговорки), что трагизм бывает только внутриличностным15.

Или возьмем понятие идеала. Ясно, что соотношение личного с внеличностным (в разных формах) может вбирать в себя это представление, но ведь может и не вбирать, идеал может быть выше даже и не отвергаемой действительности. Не случайно, например, романтика признается исследователем лишь как вид иронической, «отвергающей» художественности (в исторически раннем ее варианте), что, конечно, весьма сужает данное понятие. (Впрочем, в книге о Чехове В. Тюпа вообще отвергает понятие «идеал», предпочитая понятие «норма».)

Нет смысла сетовать на автора, говорить, что схема потянула его за собой и т. д., хотя первое впечатление от этой богатой мыслями книги может быть в пользу такого вывода. Повторим: В. Тюпа достиг единства логического и исторического подходов, но исторический принцип применяется им лишь к происхождению типов художественности, а не к их жизни в веках, с неизбежным при этом развитием и изменением, – автор на такой подвиг и не претендовал; логический же подход относится к неким объединяющим произведение началам художественности, а не к отдельным его, очень существенным параметрам. Перед нами именно теория типов художественности, а не теория литературного произведения со всеми его мыслимыми и немыслимыми индивидуальными особенностями и возможностями. Терминологические совпадения в той и другой теории – неудобство, которое, конечно, надо преодолевать.

Как доказывает книга «Художественность чеховского рассказа», В. Тюпа не собирался ограничиваться чисто теоретическими выкладками и классификациями. Зрелое творчество Чехова меньше всего поддается подведению под какие-то рубрики. И хотя иногда В. Тюпа позволяет себе это делать (например, рассуждая о том, что самоубийство Володи в одноименном рассказе – элегическое, а не трагическое), в целом книга отмечена стремлением найти специфически чеховский вариант художественности.

У Чехова даже противоположные разновидности художественности родственны: и драматизм, и комизм у него присущи самореализации человека, это «именно драматизм самореализации или комизм самореализации» (с. 58). Причем то и другое обычно не сами по себе, у зрелого Чехова есть единая эстетическая доминанта, которую В. Тюпа определяет как «драматизм, осложненный юмором и саркастической иронией» (с. 125). Когда личность – например, Иван Иванович в «Человеке в футляре», – прорывается за характерные контуры ее социального инобытия, сарказм перерастает в драматизм, что вообще показательно для чеховского творчества. По инерции слух противится утверждениям о сарказме – у кого, у мягкого Чехова? Как это так: «Душечка»– вершина чеховского сарказма? (Более жесткий, по определению В. Тюпы, сарказм «Человека в футляре» и «Ионыча» даже инерционных возражений не вызывает.) Но в принятой автором обеих книг терминологии сарказм как дискредитация искусственности миропорядка, обращенная на «антиличность», – действительно вполне чеховская категория. «Душечка» же, вызывавшая противоположные толкования, выступает проявлением «сарказма анонимной эгоцентрнчности человеческого «я» (с. 79). Это нечто до того небывалое: анонимная эгоцентричность, – но тоже вполне чеховское. Исследователь определяет общее свойство художественной философичности Чехова. Оно состоит в раскрытии диалектического противоречия между сущностью и существованием человека. Здесь четко противопоставлены характер и личность. Характер, основа всего предшествующего реализма, оказывается воплощением внешних признаков человека, личность же по этим признакам разгадать невозможно. В чеховском художественном мире характер – «анекдотически шаржированная внешняя данность человеческой жизни», а «личность – внутренняя заданность человека себе самому» (с. 57). Характер выступает способом адаптации личности к обстоятельствам. Ослабление личностного начала сводит персонаж к типажному характеру, в результате чего самое имя или прозвище героя нередко становится нарицательном. Душевная близость невозможна между характерами – только между личностями. Преодоление личностью характера – основа рассказа «Дама с собачкой», который В. Тюпа обстоятельно рассматривает в ряду таких произведений, как «Архиерей», «Невеста» и т. д., в качестве средоточия, «центра» эстетической системы писателя, «ключа к Чехову».

Знаменитая чеховская «мягкость» в этих разборах предстает по-новому. Так, в «Невесте» писатель не позволяет себе слишком возвысить Надю над окружающими (как и Аню в «Вишневом саде»). Все они, в том числе покинутый ею жених, имеют свои достоинства. «Вокруг нее не «толпа», а другие личности – каждая с драматизмом собственной «личной тайны» (с. 102). С другой стороны, Надин вдохновитель и спаситель Саша, «который постоянно повторяется, который остановился в своем духовном развитии на идее переворачивания чужих жизней и не умеет устроить собственную, совершенно закономерно, а не «почему-то» ассоциируется в воображении Нади с ее прежним женихом» (с. 103).

Подобными серьезными «расшифровками» изобилует небольшая книга В. Тюпы. Ее вообще отличает не только концептуальная четкость, но и редкостное внимание к художественным текстам. Вот, например, трактовка финала «Ионыча». У Чехова «персонажи окружения» наделяются характеристическими внешними чертами вплоть до карикатурности, о внешности же центральных героев мы почти ничего не знаем (так, о внешности Гурова в «Даме с собачкой» говорится, когда он случайно смотрит на себя в зеркало). «Портрет Старцева появляется в коротенькой заключительной главе «Ионыча». И это не случайно: деградация личности центрального героя словно переводит его в разряд персонажей фона; в концовке рассказа, отданной Туркиным, он уже не упоминается» (с. 23–24).

Сугубо «индивидуализирующие» наблюдения, раскрывающие в то же время проблемы характера и личности, видов художественности (сарказма, драматизма), нравственной нормы в чеховских рассказах, предварены в книге соображениями об их жанровых корнях. В этих рассказах усматривается удивительный синтез взаимоисключающих начал: анекдота и притчи. «Человек в футляре» – притчевый анекдот, «Студент» – анекдотическая притча. В разных соотношениях эти два начала встречаются и в других рассказах. «Таков был чеховский путь созидания художественной реальности, резко отличавшийся от эпигонского реализма сплошной социальной обусловленности. Если без корректировки со стороны анекдота подобный путь уводил из реализма в символизм, то без притчи Чехонте, по-видимому, не стал бы настоящим Чеховым» (с. 32)». Такие обобщения, подтверждаемые материалом, говорят о взаимной необходимости разных теоретических категорий и об их практической целесообразности.

Как и в книге «Художественность литературного произведения», в последней книге В. Тюпа иногда увлекается своей специфической фразеологией, которая диссонирует со стилем анализируемых им произведений («замирание» сердца – чеховский символ неподлинности существования человеческого «я», составляющий оппозицию сердцебиению Гурова, например», – с. 98), однако и неуклюжая фраза наполняется в работе достаточно серьезным содержанием.

Две книги В. Тюпы, теоретическая и «практическая», как будто ни в чем не повторяют одна другую, но, пронизанные единой методологией и едиными исходными мыслями, составляют оригинальную и ценную научную дилогию.

  1. См.: Г. Н. Поспелов, Проблемы исторического развития литературы, М., 1972, с. 63–151.[↩]
  2. См.: М. М. Гиршман, Анализ поэтических произведений А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Ф. И. Тютчева, М., 1981; В. В. Федоров, О природе поэтической реальности, М., 1984.[↩]
  3. См.: Леонид Тимофеев, Слово в стихе, М., 1982, с. 17–18.[↩]
  4. См.: Б. П. Гончаров, Анализ поэтического произведения, М., 1987, с. 14–15.[↩]
  5. Там же с. 17.[↩]
  6. См.: Г. Н. Поспелов, Проблемы исторического развития литературы, с. 17–35; Е. Г. Руднева, Идейное утверждение и отрицание в художественном произведении, М., 1982.[↩]
  7. А. А. Федоров, Томас Манн. Время шедевров, М., 1981, с. 205.[↩]
  8. Б. О. Корман, Лирика и реализм, Иркутск, 1986, с. 57.[↩]
  9. Б. А. Успенский, Поэтика композиции, М., 1970.[↩]
  10. См.: К. П. Фролова, Теория и методика применения эстетических категорий в литературоведческом анализе, Днепропетровск, 1985, с. 14; А. В. Гулыга, Принципы эстетики, М., 1987, с. 113.[↩]
  11. См.: Д. С. Лихачев, Человек в литературе Древней Руси, М., 1970, с. 25–62; он же, Земля родная, М., 1983, с. 245, 252.[↩]
  12. Г. Н. Поспелов, Проблемы исторического развития литературы, с. 169–175.[↩]
  13. См.: Игорь Золотусский, Доколе? – «Литературное обозрение», 1987, N 4, с. 42–48.[↩]
  14. К. П. Фролова, Теория и методика применения эстетических категорий в литературоведческом анализе, с. 53.[↩]
  15. См.: М. А. Лазарева, Трагическое в литературе, М., 1983, с. 56–61, 64.[↩]

Преодолевая непреодолимое (рец. на: «Русская эстетика и критика 40–50-х годов XIX века». Подготовка текста, составление, вступительная статья и примечания В. К. Кантора и А. Л. Осповата, М., «Искусство», 1982, 544 с.)

Вопросы литературы, 1984, №2

40–50-е годы XIX века – не один период в истории русской общественной мысли, а три периода: собственно 40-е годы, «мрачное семилетие» 1848–1855 годов и начало следующего периода, который воспринимается уже как 60-е годы или, во всяком случае, как самая непосредственная подготовка к ним. В. Кантор и А. Осповат обоснованно решили ограничить свой материал 1857 годом – дальше в критике центральной фигурой стал «шестидесятник» (хотя и умерший в 1861 году) Добролюбов, на мнения которого по-своему ориентировались все – друзья и враги1. В антологии, составленной В. Кантором и А. Осповатом, Добролюбова нет, и это не столько недостаток, сколько умение четко определить границы предмета, хотя при этом название книга, если его понимать в буквальном, календарном смысле, оказывается расширительным.

Составители претендуют на общую характеристику столь неоднородной эпохи – вступительная статья носит «собирательное» заглавие «Русская эстетика середины XIX века: теория в контексте художественной культуры». Задачи, поставленные ими перед собой, трудны, поскольку нужно показать, во-первых, главные для эпохи тенденции, во-вторых, наиболее интересные имена, в-третьих, самые репрезентативные работы каждого автора, причем не в сокращении. Сборник статей – не хрестоматия, создан не в учебных целях, для читателя важен весь контекст, единство критической статьи не только как интерпретации художественного произведения, но и как произведения относительно самостоятельного, цельного текста, имеющего свою поэтику.

Все эти задачи в рамках однотомника были невыполнимы. Главные имена в тогдашней критике и эстетике – Белинский, Герцен, Чернышевский. Но их работы широкоизвестны и общедоступны, а серия «История эстетики в памятниках и документах» публикует именно памятники, малодоступные материалы (в противоположность всем хрестоматиям, половина объема которых нередко заполняется действительно важными, идейно наиболее ценными, но и без того любому известными публикациями). Работы классиков революционной демократии в сборник включены, но не из очень длинных (по отношению и к другим их работам, и к статьям прочих; авторов, напечатанным в сборнике). Это и выход, и не выход. «Письмо к Гоголю» Белинского, конечно, «завещание» его и документ огромного значения, но значения общественно-политического, а не непосредственно критического или эстетического: это публицистическое высказывание в связи с публицистической же, а не художественной книгой Гоголя.

«Литература и общественное мнение после 14 декабря 1825 года» Герцена – концентрированный анализ исторической ситуации, литературы и общественной мысли России вообще, к тому же это не самостоятельное произведение, а глава из работы «О развитии революционных идей в России», писавшейся для иностранного читателя, бесспорно, с рядом обусловленных этим акцентов.

Рецензия Чернышевского «О поэзии. Сочинение Аристотеля» выбивается из ансамбля сборника, наоборот, тем, что она – единственная «академическая», научно-эстетическая публикация в нем, не относящаяся впрямую к конкретным проблемам текущего литературного процесса. В этом смысле более оправданно было бы включение в книгу диссертации Чернышевского или хоть авторецензии на нее, поскольку теоретики «чистого искусства» спорили главным образом с идеями, выраженными именно в «Эстетических отношениях искусства к действительности»; однако диссертация не только намного больше статьи по поводу Аристотеля, но и известнее и доступнее…

Ясно, что при определении ведущих тенденций и наиболее интересных и важных работ составители всегда оказывались между Сциллой и Харибдой. С прочими авторами положение было и проще и сложнее. Например, И. Киреевский в книгу не попал, так как его работы вышли в той же серии в 1979 году и составители на них ссылаются, о других же аналогичных случаях деликатно умалчивают. Например, у них не отражены такие: разные, но важнейшие авторы, как В. Одоевский, Тургенев и Некрасов – критики. Можно только предполагать, что В. Кантор и А. Осповат были осведомлены о подготовке вышедших в том же 1982 году в аналогичной серии издательства «Современник» трудов Одоевского и Некрасова.

Но одной лишь заботой о читателе, не посещающем залов крупнейших библиотек, состав сборника тоже не объясняется. Издательство «Современник» в 1981 году выпустило и труды братьев Аксаковых, а из сборника В. Кантора и А. Осповата они не исключены. Статьи С. Шевырева о «Мертвых душах», Ю. Самарина «О мнениях «Современника» исторических и литературных», А. Дружинина «Критика гоголевского периода русской литературы и наши к ней отношения» напечатаны полностью или частично в упомянутой составителями хрестоматии В. Кулешова «Русская критика XVIII–XIX веков» (М., «Просвещение», 1978), вышедшей стотысячным тиражом. Перепечатка их в рецензируемом издании, конечно же, свидетельство большой важности, «незаменимости» этих статей. Но подлинной новизной для современного широкого читателя обладают лишь остальные статьи (их, впрочем, не так уж мало): «Нечто о русской литературе в 1846 году» В. Майкова, «Гоголь и его последняя книга» Ап. Григорьева, «О возможности русской художественной школы» А. Хомякова, «Несколько слов о современном состоянии и значении у нас эстетической критики» Е. Эдельсона, «О мысли в произведениях изящной словесности» и «О значении художественных произведений для общества» П. Анненкова (двумя статьями представлен только Анненков), «Пушкин» М. Каткова, «Стихотворения А. А. Фета» В. Боткина. Фельетон Б. Алмазова «Сон по случаю одной комедии» – исключение в сборнике еще более броское, чем рецензия Чернышевского, однако совсем другого плана: это вообще не трактат и не статья (во вступлении к сборнику, на стр. 35, «Сон…» назван статьей совершенно напрасно), а сатира в форме даже не то чтобы драматической, но имитирующей драматическую. Читатели должны быть благодарны за возможность с ней познакомиться, но цельности издания Она не способствует, да и Алмазова представляет только раннего2, не будучи типичной для его критического лица в целом (хотя, с другой стороны, по-своему хорошо отражает общую литературную ситуацию).

Главное в развитии эстетики и критики составляют не одни лишь имена авторов статей, но и имена художников, о которых идет речь. В рецензируемом сборнике доминирует Гоголь: из семнадцати статей шестнадцати авторов шесть содержат его имя в названии, оба брата Аксаковы представлены исключительно их высказываниями о Гоголе. Ясно, что «гоголевское направление» стояло в центре внимания всех, и тем не менее – не слишком ли много самого Гоголя, бывшего в рассматриваемый период уже скорее знаменем, а не реально работающим художником? Об Островском в сборнике специально говорит только Б. Алмазов, а не Чернышевский и даже не Ап. Григорьев (избранный Григорьев тоже выходил в этой серии).

Понятно, почему так сделали составители, и хорошо, что читатель может познакомиться со статьей молодого Каткова «Пушкин», но все-таки есть какое-то ощущение неловкости: как бы получается, что в критике 40–50-х годов пушкиноведение представляет Катков, а не Белинский (Анненков «особь статья», он занимался Пушкиным уже как литературовед, а не критик). Разумеется, составители так не думают, вероятно, из такого положения и нельзя было выйти без существенных потерь и перекосов, но отметить это в рецензии – не в упрек составителям и вместе с тем во имя истины – необходимо.

Замысел дать в одном томе русскую критику и эстетику без малого двух сложнейших десятилетий объективно и нешаблонно был почти невыполним еще в по той причине, что многие из авторов (не только Б. Алмазов), представленных здесь одной работой, пережили весьма существенную эволюцию, иногда в пределах одного года. Это всесторонне показано в упоминавшейся книге Б. Егорова и предшествующих его публикациях, на которые В. Кантор и А. Осповат постоянно ссылаются, но больше по частным вопросам.

Возможен ли был иной путь? Принципиально иной – вряд ли, но кое в чем, пожалуй, большая гибкость и изобретательность не исключалась. Так, хотя бы к революционным демократам можно было бы все-таки применить «хрестоматийный» принцип: дать несколько самых значительных отрывков, даже отдельных формулировок из работ разных лет. Тем более что принцип цельности текстов в книге все равно соблюден не до конца: приведена только вторая статья Шевырева о «Мертвых душах», статья Самарина против «Современника» дана без первой части, где анализировался исторический труд К. Кавелина, к эстетике и литературе не имеющий отношения; из обширной статьи Каткова о Пушкине печатается первая ее половина, имеющая общетеоретический, а не собственно критический характер.

В. Кантор и А. Осповат выходят из положения другим путем. Не давая подробно говорить критикам-классикам, они говорят о них словами других авторов и собственными словами, с помощью сопроводительного аппарата. Так, «О мнениях «Современника»…» пишет Ю. Самарин, комментируемый с позиций современной науки, В. Майков полемизирует с Белинским, Анненков в своих теоретических построениях пытается опровергнуть эстетику Чернышевского, не отрицая значения «мысли» в искусстве, Дружинин спорит с Белинским и с защищаемой Чернышевским концепцией истории литературы, но читатель в свете последующих событий и тенденций, еще неизвестных авторам, находит у них, по сути, самоопровержение и подтверждение правоты революционных демократов в главном, видя вместе с тем и правоту их оппонентов в частностях, иногда значительных (например, Майков справедливее оценил Достоевского периода после «Бедных людей», нежели Белинский).

Вступительная статья к сборнику менее всего похожа на пересказ или даже комментирование напечатанного ниже. В ней разговор об эпохе начинается с Пушкина и Лермонтова, в общем-то, не самых главных «героев» книги, но действительно стоящих у истоков. Белинский (и не только он) охарактеризован с опорой на многие его работы, и в примечаниях упоминания их постоянны: расшифровываются многочисленные ссылки и намеки на них в статьях последователей, противников и «ревизионистов». Однако Чернышевскому решительно не повезло: в предисловии непосредственно ему посвящено всего полстраницы.

Примечания к текстам составлены весьма основательно. Они обращены и к специалисту, и к любому читателю, который не имеет под руками справочника со сведениями о датах жизни, образовании и основных взглядах Хомякова, Эдельсона или Боткина. Благодаря этому вступительная статья носит концептуальный характер, не загромождена элементарными фактами. Если критики неточно приводят название какой-нибудь книги или дату (обычное дело для XIX века), в примечаниях указываются правильные данные. Комментируются малоизвестные имена, произведения и т. д. Вообще в пояснении фактической стороны своего труда составители сделали чрезвычайно много. Вместе с тем примечания – не только статья – далеко выходят за рамки реального комментария: приводятся параллельные, поясняющие и развивающие смысл места из других статей тех же и других авторов, в том числе из позднейших статей, где точка зрения меняется, а также из писем и других документов, называются источники тех или иных идей, прежде всего страницы «Эстетики» Гегеля. В смысле оснащенности пояснительным аппаратом издание выполнено безусловно на высоком уровне и демонстрирует эрудицию и кропотливость труда составителей. Но иногда «физический» перевес нехрестоматийных материалов отражается и на комментировании, что приводит к смещению акцентов. «По достоверности, широте охвата и объективности «Литературные воспоминания» Анненкова – вершинное достижение русской мемуаристики XIX в.», – заявлено в примечаниях (стр. 527). Конечно, мы знаем, что Герцен в «Былом и думах» часто художник, а не фактограф, но ведь достоверность бывает разных уровней, не только достоверность деталей. Так неужели теперь уже не «Былое и думы», а «Литературные воспоминания» вершина русской мемуаристики всего XIX века?! Да и «Воспоминания» П. Д. Боборыкина, появившиеся в начале XX, но по характеру своему принадлежащие XIX веку, хоть в широте уж никак не уступают анненковским.

Примечания имеют и другие недостатки, отчасти зависящие от несовершенства именного указателя. Указатель составлен небрежно – не в смысле ошибок (хотя в связи с Кольцовым, упомянутым на стр. 417, указатель отсылает к стр. 416), а в смысле неполноты. Неполнота указателя не только затрудняет специалисту работу со сборником, но и досадна для большинства читателей; которые не знают и не могут узнать из указателя или примечаний, что, например, Антуанетта Дезульер – французская поэтесса XVII века, а Сигов и Федот Кузмичев – лубочные писатели,; хотя, скажем, вождь херусков Арминий по крайней мере в примечания попал. С другой стороны, в примечаниях есть, пусть сравнительно немного, пояснения типа того, что «Эмиль» и «Новая Элоиза» – «произведения Ж.-Ж. Руссо», а «Последний день Помпеи» – «картина К. П. Брюллова» (стр. 526), что Тентетников – «персонаж второго тома «Мертвых душ», а «Жилблаз» – это «роман А.-Р. Лесажа «Жиль Блаз» (стр. 528), или что слова Дружинина: «…Побежал Евгений Пушкина… от бронзового исполина, тихо повернувшего к нему свою величественную голову» (стр. 434) – это «вольная реминисценция из «Медного всадника»» (стр. 535). Такие излишества тем поразительнее, что они совсем не в духе В. Кантора и А. Осповата.

Жаль также, что в именном указателе содержатся отсылки только к основному тексту и не отмечены упоминания тех или иных имен в примечаниях, ведь в них широко представлены дополнительные тексты (извлечения), а не одни лишь пояснения составителей.

Заключая, следует сказать, что книга требует очень вдумчивого чтения и при этом условии весьма полезна для усвоения история русской литературы, критики и эстетической мысли.

  1. См.: Б. Ф. Егоров, Борьба эстетических идей в России середины XIX века, Л.. «Искусство», 1982. с. 119–120, 123–125, 208.[↩]
  2. См.: Б. Ф. Егоров, Борьба эстетических идей в России середины XIX века, с. 32–33.[↩]