Вопросы литературы, 1997, №1
Культурное и художественное значение надписей, преимущественно мемориальных, на предметах и особенно памятниках, среди которых преобладают надгробные, наукой осознано давно. Существуют, например, исследования латинских эпиграмматических (в первоначальном значении слова) текстов1. Недавно же появились еще две книги: А. Хоментовской (1881–1942) о ренессансных эпитафиях, написанная около шестидесяти лет назад2, и немного не дожившего до выхода своего труда М. Мурьянова – о пушкинских литературных эпитафиях.
В предпосланном книге М. Мурьянова предисловии А. В. Михайлова, еще одного автора, не дожившего до этой публикации, ничего не говорится об эпитафиях и конкретном содержании рекомендуемого исследования. Это довольно общие лирико-патетические размышления о филологии и пушкинистике с выходом на самую обширную проблематику: «Та проблема, какой некогда занимался Иоганн Якоб Бахофен, – о связи искусства с культом мертвых, о происхождении первого из второго, – эта проблема (одна среди нескольких подобных) приближается к нам и оказывается относящейся вовсе не к седой и непроглядной древности, в дали которой она теряется, но взаимозависящей с тем, что мы привыкли считать относительно недавним» (с. 10).
Зато сама небольшая книжка М. Мурьянова в высшей степени конкретна, обстоятельна и скрупулезна. Удивляет лишь, что в главе «Из истории жанра» из работ о претендующих на художественность реальных эпитафиях названы только статьи «Эпитафия» М. Гаспарова в «Краткой литературной энциклопедии», «Русская эпиграфика в советское время» М. Сотниковой в издании «Вспомогательные исторические дисциплины» (т. 3, Л., 1970) и «Российский лапидарный слог» автора настоящей рецензии в «Вопросах литературы» за 1991 год (без подзаголовка «Маргинальные метро-ритмические формы» и с неверным указанием номера журнала – 6-й вместо 11–12-го). М. Мурьянову вполне могли быть известны и другие специальные работы3, а также публикации памятных надписей в альбомах, путеводителях, сборнике «Эпитафии» (Ярославль, 1991) и т. д. Впрочем, исследователю не обязательно было учесть все, его задача другая, ведь из эпитафий Пушкина лишь одна – маленькому сыну декабриста С. Г. Волконского и его жены Марии Николаевны, умершему, когда родители были в Сибири, – оказалась действительно выбита на кладбищенском памятнике. К тому же литературное качество «кладбищенских эпитафий золотого века русской поэзии на материале столицы» (с. 20) охарактеризовал сам Пушкин:
Купцов, чиновников усопших мавзолеи.
Дешевого резца нелепые затеи,
Над ними надписи и в прозе и в стихах
О добродетелях, о службе и чинах;
О старом рогаче вдовицы плач амурный.
В первой четверти XVIII века отделка силлабической эпитафии «могла доводиться до такого изыска, как акростих, воспроизводящий имя усопшей» (с. 19). В конце века, как известно, огромную популярность в кладбищенской поэзии приобрел моностих Карамзина «Покойся, милый прах, до радостного утра!», трогавший многих. Но в XIX столетии ситуация изменилась4.»Виднейшие национальные поэты писали эпитафии для кладбищенских монументов очень редко. Эти поэты по меньшей мере не хуже других знали горечь утрат, они тоже хоронили своих близких – но они молчали, как и поныне молчат ближайшие родственники на траурных церемониях, по неписаному закону речи произносят другие люди» (там же). Пушкинская мысль о ненужности эпитафий, как считает М. Мурьянов, иллюстрируется в «Станционном смотрителе» упоминанием груды песку на печальном кладбище, «в которую врыт был черный крест с медным образом». Православное сознание находит высшую связь между словом и иконой, икона способна выступать наравне с писанием: «Евангелие – это словесная икона Бога» (с. 22). В «Послании Дельвигу» (1827) Пушкин, не бывавший в Риге, тем не менее утверждает, что прадед его друга был почтен
Гербом гробницы феодальной
И эпитафией плохой, —
ибо таковая «не может быть, не бывает иной -таков, видимо, взгляд Пушкина на природу этого жанра – или, во всяком случае, на фазу упадка в его истории. Французское изречение etre menteur comme une épitaphe «быть лживым, как эпитафия» выявило и обобщило как раз то в стихии словесности, на что Пушкин всегда реагировал бескомпромиссно» (с. 22–23). То есть он считал ненужными, по-видимому, не только русские эпитафии.
Тем не менее М. Мурьянов предполагает, что эпитафию Николино Волконскому «В сияньи, в радостном покое…» поэт сам предложил его деду Н. Н. Раевскому. Помещенное на надгробии (с искажениями в записи) четверостишие, пишет автор книги, «стало трепетной связью с особенно дорогими его сердцу людьми. Интимная тайна закрылась от чужих взглядов, в течение своей жизни Пушкин эти строки не публиковал» (с. 27). Думается, однако, что дело здесь не в «интимности». Надпись на памятнике обычно вещает нечто не подлежащее сомнению от лица истины, а не какого-либо человека. Она анонимна. В XX веке авторы надписей на мемориальных сооружениях также не печатали их, считая атрибутом только именно этого памятника, не подлежащим тиражированию.
М. Мурьянов дотошнейше разбирает четверостишие буквально по каждому слову как образец религиозной лирики5, убедительно оспаривая мнение Н. Удимовой (1956) о нем как о доказательстве декабристских умонастроений Пушкина (имеются в виду последние стихи: «С улыбкой он глядит в изгнание земное, / Благословляет мать и молит за отца»): «Выставить на всеобщее обозрение каменную скрижаль с текстом такого содержания было еще более невозможно, чем предать его тиснению на бумаге. Для печатания требовалось только цензурное разрешение, тогда как эпитафия, как и все устанавливаемое на кладбище, нуждалось в большем – в ритуальном благословении духовенством, которое о всяком неподобающем с точки зрения властей событии докладывало в инстанции» (с. 27–28). Член Государственного совета Раевский и Пушкин в 1829 году не могли провоцировать подобный конфликт.
Высказываются соображения относительно понятий «рай», слов «сиянье», «трон вечного Творца» и т. д. Исследователь заходит, пожалуй, слишком далеко, рассуждая о том, что Пушкин должен был ориентироваться не на католика Данте (собственно, почему бы и нет?), а на Ефрема Сирина, ибо «только ему рай видится светоносным, в сиянии» и «это – свой, православный автор» (с. 32). «Православный» автор IV века, живший за семь столетий до разрыва между православием и католичеством! Вдобавок говорится, что «для более глубоких уяснений можно было обращаться к полному собранию творений Ефрема» (с. 33), и называется шеститомник на латинском языке, вышедший в Риме в 1732–1746 годах. Неужели Пушкин читал его охотнее, чем Цицерона, которого в отличие от Апулея «не читал»? Но другие филологические штудии М. Мурьянова в высшей степени основательны и наталкивают на мысли широкого плана. Так, слово «улыбка» охарактеризовано как «молодое для русского языка пушкинской эпохи, в картотеке Словаря XI-XVII вв. (Институт русского языка РАН) сегодня нет примера старше чем из «Повести о Савве Грудцыне» (XVII в.), да и то как разночтение из списка XVIII в. улыбнулся вместо усмехнулся» (с. 40). Родственное слову «лоб» (череп), оно было первоначально экспрессивным и значило «скалиться, подобно черепу». «Заметим, что персонажи Библии и смеются, и еще чаще плачут, льют слезы – но никогда не улыбаются» (с. 41). Тут существенно и другое: архаическому сознанию чужды полутона. «Архаическому искусству дифференцирование оттенков выражения лица человека давалось труднее, чем искусству нового времени. Там, где у древних художников получалась улыбка, она чаще всего оказывается приуроченной к загробному миру, к запредельным состояниям души. Это повсеместно, таковы улыбки рельефных фигур на саркофагах этрусков, такова улыбка Будды» (с. 42). Как видим, пушкинист вновь ушел от своего непосредственного предмета, но здесь столь широкий контекст не мешает, а, конечно, помогает его пониманию.
«Изгнание земное – это не действие, а место, то есть не изгнание декабриста С. Г. Волконского из Петербурга6 в Сибирь, а вся земля как место изгнания из рая согрешившего Адама с женой Евой и их долженствующим народиться потомством… Это изгнание – термин византийского литературного языка…» (с. 44). Хотя Пушкин вряд ли знал в совершенстве «византийский» церковный язык, младенец в его эпитафии смотрит из рая, безусловно, на всю землю, а не только на бескрайние сибирские равнины (да и с чего бы ему, глядя на них, улыбаться?). Но за отца безгрешный младенец все-таки «молит», милость к падшим Пушкин здесь, конечно, призывает, как указывает М. Мурьянов. Благословлять же ребенку не положено. «Прекословие – давняя страсть Пушкина, мастера парадоксов. Написанный им благословляющий младенец не предусмотрен каноническим правом, но возражения против такого образа невозможны, в силу буквы и духа евангельских высказываний о том, как относился к детям Христос. «…Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном» (Мф 18,1–4)» (с. 46). Таким образом, в эпитафии Пушкина «мать поставлена в положение наивысшее из возможных, отцу отведено место, где остается надежда быть поднятым из унижения святой молитвой младенца» (с. 47). Раевский и Волконская оценили эпитафию чрезвычайно высоко, Волконский, не имевший права на переписку, своего мнения не оставил, но исследователь без труда его реконструирует. «Знать о себе, что при жизни фигурируешь в освященной надписи на камне, дано немногим… Супруга Волконские познали чувство эпиграфической увековеченности. Для них рукой резчика по камню водило вдохновение первого национального поэта, создавшего шедевр» (с. 50).
Совсем иначе выглядит шутливая «Моя эпитафия», опубликованная в возрасте шестнадцати лет.
Здесь Пушкин погребен; он с музой молодою,
С любовью, леностью провел веселый век,
Не делал доброго, однако ж был душою,
Ей-Богу, добрый человек.
Божба допускается только в исключительных случаях. Искони клятвы с призыванием богов произносились не «всуе». Но у Пушкина – просторечный оборот, в то время как жанр эпитафии предполагает высокий стиль, «дает поэту право быть патетичным, в известном смысле важнее этих стихов ничего не бывает» (с. 53). Однако перед нами – не реальная эпитафия. Просторечный оборот «ей-Богу» – русизм, который «отмечается с первой трети XIX в.» 7, то есть совсем тогда новый. «В таком случае в эпитафии 1815 года ей-Богу своим контрастом с консервативным фоном собственно эпитафии должно было произвести на читателей «Российского музеума» особенное впечатление, вызвать улыбку, если не сардонический смех» (там же). М. Мурьянов подробно обосновывает то, что, вообще говоря, и так очевидно, но в этих самоценных обоснованиях и заключается главное достоинство работы: в книгу входит разнообразнейший материал языка и культуры. Контраст стилей в «Моей эпитафии» вставлен внутрь другого противоречия. Добродетель требует добрых дел, а Пушкин заявляет, что он и без того добр. Он смеется над азбучной истиной. Впоследствии онегинско-печоринский тип героя переведет эту ситуацию совсем в другой план. «Добрый в душе, но поставленный обществом в условия вынужденного бездействия, он оказался способным творить сатанински страшное зло. В пятой главе «Евгения Онегина» (1826) вещий сон покажет доброй и добродетельной Татьяне Онегина, бездеятельного наяву, главным вершителем зла, владыкой маленького ада, поместившегося в занесенном снегами лесном шалаше» (с. 55).
Тут же сообщается, что упоминаемая Пушкиным муза после Петра Первого не была пугалом для православной религиозности (средневековая нетерпимость кончилась), что такие нужные даже в церковном обиходе слова, как «музыка», «мозаика», «музей», этимологически восходят к «музе», а уже раннехристианский писатель Климент Александрийский применил эпитет Аполлона «мусагет» (предводитель муз) к библейскому Господу8.
В шестнадцать лет Пушкин помянул Аполлона и в длинном, 77-строчном «Моем завещании друзьям». Автор книги выделяет его концовку:
…И пусть на гробе, где певец
Исчезнет в рощах Геликона,
Напишет беглый ваш резец:
«Здесь дремлет юноша-мудрец,
Питомец нег и Аполлона».
Читатель получает комментарий и к Аполлону, и к «негам» (чувственным и духовным), и к прозвучавшей раньше просьбе: «Подайте грозд Анакреона…» В последнем случае эрудиция опять сыграла шутку с комментатором. «Похоже, что в этой строке наброшен покров тайны на недосказанное желание умереть смертью Анакреона, который по преданию задохнулся от виноградной косточки» (с. 59), – пишет он. Да нет, куда более похоже, что тайны тут нет и поэт желает не умереть тем или иным способом, а выпить, пока не умер.
В той же главе в связи с надгробными рельефами, в том числе воображаемыми, привлекаются стихотворения «Гроб Анакреона» 1815 года и «Кинжал» 1821-го («И на торжественной могиле / Горит без надписи кинжал» – как бы эпитафия без слов).
В главе «Гробницы двух полководцев» анализируются поэтические характеристики мест погребения Наполеона и Кутузова. Наполеон «приосенен» своей славой («Наполеон», 1821). В книге опять-таки весьма обстоятельно доказывается, что в «Словаре языка Пушкина» – ошибка, приставка «при-» здесь не имеет значения «слегка», эпитет «приосененный» идет от ирмосов и тропарей и не имел других применений, кроме гимнического, он значил «прикровенный, защищенный» 9. В стихотворении же «Перед гробницею святой…» (1831) особенно выделяется строка «В твоем гробу восторг живет!», которую С. М. Бонди приводил как пример плохого стиха у Пушкина. М. Мурьянов говорит, что мнение профессора-пушкиниста понятно, если исходить из значения слова «восторг», присущего русскому языку советской эпохи. Этим словом «христианская религиозность обозначала мистический духовный опыт, ниспосылаемое свыше состояние экстаза, когда сознание уходит частично или полностью (буквально – ис-торгается, или, в направлении вверх, вос-торгается). Исходные примеры тому – священный ужас, охватывавший свидетелей, когда Христос творил чудо перехода из мертвого состояния в живое, чудо воскресения (Марк 6,42 и 16,8)» (с. 68 – 69).
Рассуждая об эпитафиях в «Евгении Онегине», М. Мурьянов подчеркивает их условность. В «Моем завещании друзьям» финальное двустишие – желаемая эпитафия – «было зарифмовано с предшествующими стихами, но вполне могло смотреться и как автономное целое, дистих без рифмы; трехстишная эпитафия Дмитрию Ларину, где два последних стиха зарифмованы, а первый потерял свою пару в предшествующей части онегинской строфы, все же читается как благозвучное целое; четверостишие Владимиру Ленскому, вопреки кажущемуся обособлению кавычками, не может быть вынуто из строфы, в противном случае и первый, и второй стих повисают, лишившись точек опоры» (с. 70–71). К тому же «В такой-то год, таких-то лет» – явно авторское упрощенное изложение воображаемой надписи, и, наконец, «в реальных эпитафиях Ларину и Ленскому нельзя было бы опустить отчества обоих мужей» (с. 71).
Вот тут М. Мурьянову не помешало бы более детальное знакомство с реальными эпитафиями. Действительно, незарифмованные двустишия в них возможны и даже характерны, рифмованные стихи с первым холостым – более редки, но тоже не такое уж исключение; однако возможны и сочетания нерифмованных и рифмованных строк, как в эпитафии Ленскому. Дело в том, что «лапидарный слог» надписей на памятниках будто бы цитатен – это использование элементов поэзии в другом искусстве, малой (не всегда малой) архитектуре, «цитаты» не из конкретных произведений (хотя есть и такие), а вообще из литературы. Отсюда характерная «отрывочность» внешней формы при абсолютной исчерпанности содержания.
В информационной прозаической части надписей действительно обычно приводилось отчество, но юный Ленский в принципе мог быть поименован и без него. Вместе с тем условность тут вызвана проникновением в эпитафию совсем других социокультурных параметров. Воспитанные на французской культуре, молодые дворяне обращались друг к другу по фамилиям, отчества в их речи не фигурировали (и мы не знаем отчества не только Ленского, но и Онегина). В характерном, устойчивом варианте наименование Ленского и было включено в эпитафию. Солидный же бригадир Ларин в эпитафии, безусловно, должен был быть упомянут с отчеством. Однако в официальных документах (в том числе судебных) подданные Российской империи именовались чином (титулом), именем и фамилией – без отчества. В эпитафии Ларина звучит оттенок официоза. Бригадир и всевышнему представляется, как на службе, так что эпитафии в «Онегине», конечно, условны, но не совсем так, как это объясняется в книге. А самая большая условность – в непроясненности того, кто мог сочинить Ленскому такую романтическую эпитафию, к тому же с упоминанием «смерти смелых» не на войне – на запрещенной дуэли.
М. Мурьянов предается размышлениям «над этой урною смиренной», приводит значение слова «урна» по «Словарю языка Пушкина», констатирует: «Интерпретация этого символа, нередкого в пушкинских текстах (14 случаев), а у Лермонтова, более других погруженного в поэтику смерти, не встречающегося ни разу, представляет особенный интерес для пушкиноведения» (с. 73) – и даже сообщает, на этот раз, увы, без ссылки на источники, о возрождении в Западной Европе XVIII века под влиянием идеологии Просвещения древнего обычая сжигать покойников, наконец, приходит к рождению в самой глубокой древности идеи портрета как магического двойника умершего: «Портрет имел то же назначение, которое затем, после изобретения письменности, закрепилось за надписью» (с. 75). Сами по себе эти сведения для многих новы, но «символику» пушкинского романа усложняют и запутывают. «Урна» – не символ с его многозначностью, а эмблема, просто обозначающая место погребения. Лермонтов ее не использует, поскольку антично-классицистические традиции для него гораздо более архаичны, чем для Пушкина. Пушкин же это привычное поэтическое слово употребил и в цитируемом М. Мурьяновым стихотворении 1830 года «Для берегов отчизны дальной…»: «Твоя краса, твои страданья / Исчезли в урне гробовой», – и это отнюдь не значит, что тело Амалии Ризнич кремировали.
Одна страничка посвящена в книге «эпитафии лицейскому другу» – упоминанию в «19 октября» (1825) об отсутствии надписи «на языке родном» на могиле умершего во Флоренции Н. Корсакова. Пушкин, правда, подумал о том, о чем успел подумать сам Корсаков, за час до смерти сочинивший себе русскую эпитафию из двух стихов. Еще один лицеист, А. Горчаков, поставил скромный памятник с этой эпитафией, только не совсем точно скопированной.
Заслуженное внимание автор книги уделил шуточной эпитафии умирающему от любви, вписанной в альбом Елизаветы Ушаковой и напечатанной в 1935 году в книге «Рукою Пушкина», но не учитывающейся ни собраниями сочинений, ни «Словарем языка Пушкина», хотя среди его источников «немало произведений незавершенных, но включенных в полное собрание сочинений» (с. 82). Шутка связана с неудачной любовью к Ел. Ушаковой дворянина А. Лаптева и в привычной записи выглядит так:
Пленился он смазливой рожей.
Он умер, мы умрем и вы умрете тоже.
+ЛАПТЕВ+
Читатель получает справку, что в Древней Руси существительное «рожай» (от глагола «рожать») имело положительный смысл, находит цитаты из памятников письменности о тех, кто выделялся «рожаем», узнает, что только потом появилось бранное «рожа». «Рожей Елизаветы Лаптев покорен, пленился. Эта образность – древняя метафора из сферы завоевательного искусства, – в своей серьезной манере пишет М. Мурьянов. – Она звучит как насмешка над благородным, свободным человеком, который из-за одной лишь внешности девушки стал невольником своего чувства и умер от отчаяния, и как подтрунивание над девушкой, имеющей, якобы без иных достоинств, такой успех. Заодно это – назидание всем, кто видит могилу Лаптева, чтобы не попадались на пустые приманки. Впрочем, поэт обещает всем одинаковый конец – и тем, кто попался, и тем, кто не попадался» (с. 85). Далее следует целый трактат о слове «смазливый» с выводом, что этот «эпитет сохранит свое выдающееся.положение в русской эстетике: в большую литературу его ввел Пушкин» (с. 91). Такая обстоятельность местами производит трагикомическое впечатление, но в конечном счете убеждает в том, что без нее большой науке обходиться затруднительно. Упоминание в черновиках «Домика в Коломне» кенотафа (пустой гробницы) порождает главу «О кенотафах», фактически уже безотносительную к Пушкину, но полезную для истории культуры. Некоторой натяжкой выглядит и глава «Эпитафия офицеру»: в «Капитанской дочке» якобы «заговорил как эпитафия текст на листке бумаги, составленный по другому поводу и даже не в стихах, просто удостоверяющий, что Иван Кузмич Миронов является офицером в звании капитана» (с. 100). Натянуты и другие примеры в главе, но вывод имеет отношение ко всей книге; «Пушкинские эпитафии философичны. Это предполагает в поэте невозмутимость, презрение к смерти» (с. 102), – хотя потом идут еще две главки – о черновой прозаической записи «Prologue» («Я посетил твою могилу…»), так и сохраняющей свою тайну (чью могилу?), и о могиле самого Пушкина.
Книга заканчивается надписью на его надгробном памятнике. Себе он настоящей эпитафии (вспомним его отношение к этому жанру) так и не написал. Вместо нее – все пушкинское творчество. Научные работы Михаила Федоровича Мурьянова, в том числе «Пушкинские эпитафии», заменяют эпитафию этому безусловно талантливому, широко образованному и яркому филологу.
Примечания
- Ф. А. Петровский, Латинские эпиграфические стихотворения, М., 1962; Е. В. Федорова, Латинские надписи, М., 1976.[↩]
- А. И. Хоментовская, Итальянская гуманистическая эпитафия: ее судьба и проблематика, СПб., 1995.[↩]
- С. Кржижановский, Эпитафия. – В кн.: «Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов», в 2-х томах, т. 2., М.-Л., 1925; Н. И. Платонов, Поэзия псковских кладбищ. – В кн.: «Познай свой край». Сборник псковского общества краеведения, вып. IV, Псков, 1929; В. Н. Топоров, Материалы к русской стихотворной эпитафии. – В кн.: «Балто-славянские этнокультурные и археологические древности. Погребальный обряд», М., 1985; С. И. Николаев, Проблемы изучения малых стихотворных жанров (эпитафия). – В кн.: «XVIII век». Сб. 16. «Итоги и проблемы изучения русской литературы XVIII века», Л., 1989 (и библиография в статье); Т. С. Царькова, К изучению стихотворных надписей. – «Русская литература», 1990, N 3; Т. С. Царькова, С. И. Николаев, Эпитафии петербургского некрополя. – В кн.: «Исторические кладбища Петербурга», СПб., 1993; С. И. Кормилов, Русский лапидарный «удетерон» и моностих. – «Известия Академии наук СССР». Серия литературы и языка, 1991, т. 50, N 2; он же, Издания российских некрополей рубежа XIX-XX веков и их роль как источников но истории стиха. – В кн.: «Время Дягилева. Универсалии серебряного века. Третьи Дягилевские чтения. Материалы», вып. 1, Пермь, 1993. Новейшие публикации: Т. С. Царькова, Стих в народной бытовой эстетике. – В кн.: «Русская литература и культура нового времени», СПб., 1994, с. 254–257, 269–270; С. И. Кормилов, Архаические и архаизированные стиховые формы в русской реальной эпитафии XVIII-XIX веков. – В кн.: «Текст: грани и границы. Сборник научных статей», Орел, 1995; он же, Маргинальные системы русского стихосложения, М, 1995, с. 41–70.[↩]
- «Редкий поэт в конце XVIII – начале ХIХ в. не писал (и иногда во множестве) эпитафий, но начиная с 1830-х гг. они единичны у ведущих поэтов» (С. И. Николаев, Проблемы изучения малых стихотворных жанров, с. 51). [↩]
- «На этих путях, – оговаривает он, – можно встретить и нечто ставящее исследователя в тупик. Таково структуралистское сопоставление данной эпитафии с иконостасом, см.: Панфилов А. Анализ эпитафии А. С. Пушкина на Николая Волконского // Болдинские чтения 1988. Горький, 1990. С. 101 – 111″ (с. 27). [↩]
- Неточность: Волконский служил на юге и был арестован в Болтышке, имении Н. Н. Раевского, о чем далее сообщается в книге (с. 47).[↩]
- «Этимологический словарь русского языка». Под ред. Н. М. Шанского, т. I, вып. 5, М., 1973, с. 255. [↩]
- G. W. H. Lampe, A Patristic Greek Lexicon, Oxford, 1982, p. 886.[↩]
- «Словарь Академии Российской», ч. 5, СПб., 1822, с. 382.[↩]