Стремительность колхозного романа (Ускоренность сюжетного действия и проблема правдоподобия в «Поднятой целине»)

Вопросы литературы, 2005, №4

Хотя, как известно, во второй книге шолоховской «Поднятой целины» (1960) действие «развивается медленно. Автор сосредоточен преимущественно на раскрытии внутреннего мира героев. Отсюда множество вставных новелл…»1, роман в целом характеризуется как раз необычайной ускоренностью действия: практически за полгода определился уклад колхозной жизни (правда, Шолохов о нем говорит мало конкретного и нигде не заявляет, что жизнь в колхозе стала легче или сытнее). Огромные изменения происходят за немногим большее время в сознании, настроениях и даже личной жизни героев, несмотря на то, что в целом сюжет определяется не личными взаимоотношениями, а реальным или желаемым ходом истории либо – особенно во второй книге – новой проблематикой (отсюда совершенно новые персонажи, в том числе важнейшие, без которых автор вполне обходился в первой книге: Варя, Аржанов, Рыкалин, Нестеренко, двое чекистов).

Уже 27 марта по дороге в первую бригаду Давыдов, побеседовав с Федоткой и подумав о его счастливом будущем («Счастливые будут Федотки, факт!»), уверенно заключает, что через двадцать лет «машина будет все тяжелое работать за человека…»2, и обещает деду Щукарю за две пятилетки здесь заводов настроить. Но практически ему приходится прибегать исключительно к моральному воздействию на людей. Оно оказывается эффективно во всех случаях, кроме истории с Лушкой, которую сознательный рабочий хотел перевоспитать в процессе совращения, начатого, впрочем, по ее инициативе. Награждается ли человек инструментом, как Шалый, или поощряется непонятным, но солидно звучащим словом «ударник», как Майданников, или неожиданно переходит из отстающих в передовики с одним только началом соревнования, как Антип Грач, или добивается от председателя разговора на равных, с картишками в руках, как Устин Рыкалин, или вступает в партию, как несколько персонажей, причем о приеме трех человек в первой книге говорится вскользь, зато во второй такое же действие торжественно обставляется и сверхподробно описывается (правда, с безусловным преобладанием в этой сцене Щукаря), – все это признаки уже поднятой, «поднявшейся» человеческой «целины». Другой вопрос, насколько правомерно было говорить о душах людей, по сути, о сознании народа как о «целине».

Не случайно «новый секретарь райкома партии Нестеренко, донельзя сусальный и «положительный»»3, кстати, успевший до своих встреч с «первыми лицами» Гремячего Лога инкогнито поработать без рубашки на лобогрейке на тубянских полях и почистить картошку с Куприяновной (излюбленный мотив социалистического реализма: неузнанный вождь или руководитель, поражающий по раскрытии тайны рядового человека своей простотой и чуткостью), выступает с программной установкой на душевное отношение к людям, рассказывая Давыдову о комиссаре-шахтере, который во время Гражданской войны за месяц внедрил дисциплину в совершенно бандитский в смысле дисциплины и порядка полк. «Люди-то в полку остались те же и в то же время стали не те, как будто переродились. Ни одного дисциплинарного взыскания, не говоря уже про отдачу под суд Ревтрибунала, и это всего лишь через месяц после того, как в полку появился комиссар-шахтер! Чем он брал? Душою, вот чем он брал, хитрый дьявол! С каждым красноармейцем поговорит, для каждого у него ласковое слово найдется» и т. д. Если Корчжинский в главе XX первой книги упрекал Давыдова в том, что у него «темпов нет» – Давыдов лишь первым в районе выслал кулаков, – то преемник Корчжинского, по сути, тоже ждет от председателя «темпов», чтобы, подобно «хитрому дьяволу», срочно произвести всеобщее душевное устроение. Хозяйственно-административные же упущения Давыдова, на которые в основном раскрывает ему глаза все успевший Нестеренко, невелики4: лишних быков не продает вовремя (о последствиях массового убоя скота речи нет), избу-читальню не оснастил, директору школы подводу для дров забыл выделить, да вот еще «за самым необходимым – за мылом, за солью, за спичками и керосином – гремяченские бабы топали пешком в станицу», хотя в решении этого вопроса председатель колхоза был лично заинтересован: примерно через месяц или несколько больше по приезде Давыдова в Гремячий Лог Разметнов отмечает, что на нем рубашка – «шашкой не прорубишь, и потом разит, как от морёного коня»; председателю приходится признаваться, что он «еще с приезда не мылся, это факт. И фуфайка тоже <…> Мыла тут нет в ларьке…». Но до Нестеренко «мыльный вопрос» поднять некому. В главе VII второй книги, предшествующей главе о встрече Нестеренко и Давыдова, остается неясным, отстирала Варя рваную и потную тельняшку Семена мылом или благодаря одной только любви. Обаяние личности Давыдова таково, что Нестеренко, его фактический начальник, при первой же встрече неудачно поборовшись с ним, подарил ему один из двух своих пистолетов (естественно, без всяких формальностей вроде регистрации). Это психологическое «ускорение» отчасти мотивируется еще в главе IV тем, что дотошный секретарь райкома уже прослышал про убийство Хопровых и, не в пример доверчивому Давыдову, заподозрил в нем один из симптомов того, что «контрики зашевелились».

Успехи в работе с массами у Давыдова начинаются рано. «Любушкой» его впервые называют после бабьего бунта, когда он пообещал заблудшим «фактически открывать глаза», а «гражданочке», колотившей его накануне, – «всыпать чертей» в случае ее плохой работы: «Только уж бить я буду не по спине, а ниже, чтобы тебе ни сесть, ни лечь нельзя было, прах тебя возьми!» Председательский юмор вызывает хохот, последующие слова, с политическим шельмованием и обещанием абсолютно беззаконного самоуправства, – умиление. «Я вопрос ставлю круто: кто за Советскую власть – тот завтра едет в поле, кто против – тот пускай семечки лущит. Но кто не поедет завтра сеять, у того мы – колхоз – землю заберем и сами засеем!

Давыдов отошел от края, сел за стол президиума, и, когда потянулся к графину, из задних рядов, из сумеречной темноты, озаренной оранжевым светом лампы, чей-то теплый и веселый басок растроганно сказал:

– Давыдов, в рот тебе печёнку! Любушка Давыдов!.. За то, что зла на сердце не носишь… зла не помнишь… Народ тут волнуется… и глаза некуда девать, совесть зазревает… И бабочки сумятются… А ить нам вместе жить… Давай, Давыдов, так: кто старое помянет, тому глаз вон! А?»

Реплика обладателя теплого баска непомерно затянута для звучащей из задних рядов и никем не перебиваемой. За такое время можно было рассмотреть говорящего даже в «сумеречной темноте». Житейское правдоподобие приносится в жертву идее: это «глас народа», анонимность которого должна обозначать его всеобщность.

Давыдова многие полюбили за несколько месяцев знакомства больше, чем тех, с кем рядом жили всю жизнь. В главе VI второй книги (это начало лета) он приезжает в бригаду. «У Давыдова по-хорошему дрогнуло сердце, когда он увидел, как дружно все встали из-за стола, приветствуя его. Он шел широкими шагами, а навстречу ему уже тянулись руки и светились улыбками дочерна сожженные солнцем лица мужчин и матово-смуглые, тронутые легким загаром лица девушек и женщин». Дубцов заявляет от лица всех: «Мы тебе рады, любушка ты наш Давыдов!» Когда Давыдов лежит при смерти, в кухне дожидаются заключения врача гремяченские коммунисты и «многие любившие Давыдова беспартийные колхозники». Но Шолохов не доходит до того, до чего дошел автор экранизации «Поднятой целины» (1961) режиссер А. Иванов, буквально воплотивший (в части имени) «шутливый оборот» давыдовских мыслей о себе: «И вместо потомства от тебя останется гремяченский колхоз. Из колхоза станет коммуна и – смотри еще – назовут ее впоследствии имени путиловского слесарька Семки Давыдова…» Во время написания первой книги Шолохов, конечно, не мог всерьез помыслить о том, чтобы колхоз имени Сталина переименовали в коммуну имени Давыдова.

Впоследствии же сцена, в которой новому колхозу по предложению Разметнова единогласно присваивается имя товарища Сталина («Про него всем нам известно, что он с начала времен идет прямым путем, ни туда ни сюда не хитнётся, и мы – за ним рассыпанной лавой в этот же самый родимый социализм, за какой мы бились, жен, детишков бросили, об молодой жизни позабыли и в свою, и в чужую кровь руки омочали нещадно»5), стала изыматься из текста, и не из-за имени Сталина: название колхоза фигурирует и в VIII, «нестеренковской» главе второй книги. Дело в том, что Разметнов в начале своей речи демонстрировал уж слишком «ускоренное» представление об изменениях на Дону: «Даю отвод прозванию «Красный казак», это мертвое и обмаранное прозвище. Казаком раньше детву пужали рабочие». Даже если допустить, что Шолохов уже тогда был не согласен с самым «мягким» из героев «Поднятой целины», вряд ли можно принять одно из объяснений замысла романа, предлагаемых В. Литвиновым: «… хотелось своей колхозной повестью сказать во всеуслышание, что идея «расказачивания» Дона нелепа…». Верно, что в «Поднятой целине» «казачий край давно уже не Вандея, не держит камня за пазухой против советской власти и партии» (об отшумевшей Гражданской войне в романе вспоминают маловато по отношению к оставленному ею страшному следу: у Шолохова же в «Тихом Доне» погибает большинство персонажей; нет речи даже о запрещении казакам служить в Красной Армии, отмены которого впоследствии добился Шолохов), верно, что «донцы готовы принять новые порядки, мирно работать на своей земле», но «пусть и в колхозах, только бы без «расказачивания»»6 – это для начала 30-х годов предположение еще опрометчивое. Разметнов-то как раз говорит свою речь «во всеуслышание» и просто не может услышать возражений. Такую «ускоренность» Шолохов позже отверг сам, без помощи своих героев.

Полюбившемуся Давыдову, и только ему, раскрывают душу молчуны Шалый и Аржанов, хотя у бдительного кузнеца-следопыта немало претензий к председателю, который «свою власть из рук выронил» и уступил Островнову, не зная до сих пор, что у того всю жизнь работники были (здесь противоречие с XXIII главой первой книги, где Давыдов проверил и установил, что Островнов был зажиточным давно и разорился после неурожая), а придурковатый для всех хуторян возница, вдруг оказавшийся самодеятельным философом, буквально «к слову» раскрывает тайну, хранить которую обещал умирающему отцу, целуя крест. При этом убийца двух человек, жалеющий о том, что третий его враг умер своей смертью (традиционно представлявшийся в советском литературоведении носителем гуманистической идеи – внимания к каждому отдельному человеку, его «чудинке»), ничуть не стесняется и не боится раскрывать такую тайну не просто хозяйственнику, а фактически представителю власти. Для этой власти самосуд не преступление. Нагульнов не служит в «правоохранительных органах», но сам выслеживает и убивает (практически без «резонанса» даже в хуторе) Тимофея, который хоть и покушался, но все же никого не убил и по суду не заслуживал расстрела, а до того пытался найти защиту у прокурора, пригрозившего, однако, его арестовать7; в «правах» секретаря партячейки не сомневаются ни середняк Банник, из которого тот выколачивает семенной хлеб («Арестовать ты меня могешь…»), ни трое отсидевших ночь под замком колхозников, ни пришедший было извиняться перед ними Разметнов («А может, и прав Макар? Кабы покрепче нажать – в один день засыпали бы!»); «брать» постояльцев Островнова идут вооруженные секретарь партячейки, председатель колхоза и председатель хуторского совета, а приехавшие инкогнито чекисты, один из которых на допросе выбил глаз Лятьевскому, пожалуй, с одобрением относятся к бдительности Разметнова, который во время разговора с ними крутит в кармане шаровар барабан нагана.

Пообщавшийся с колхозниками Давыдов, несмотря на то, что говорил секретарю райкома Нестеренко о выжидательном отношении даже «хороших ребят» к вопросу о вступлении в партию («– И хорошие выжидают… – Чего? – Как обернется дело с колхозом…»), вскоре отвергает нагульновское вмешательство «на почве религиозного недоумения»: «А может быть, и страхи-то твои совершенно напрасны? Народ стал значительно сознательнее по сравнению с первыми месяцами коллективизации, факт! А ты, Макар, по-прежнему меряешь его на старый аршин, это – тоже факт!» Уже через две главы Майданников, в скором будущем председатель колхоза, возмущенныи попытками «кулацких сынков» «все на старый лад повернуть», «душевно отрекается»»от всякой жалости к собственным бывшим быкам и прочей живности» и «записывается в партию». Это в XIV главе второй книги. А Макар Нагульнов, в этом отношении давно преуспевший, под влиянием положительных примеров Давыдова и Нестеренко еще в IV главе распекает за безделье Разметнова, таскающего по хутору «замызганную свою бумажную портфелю». Очевидно, что он давно ее таскает, но лишь теперь Макар, который сам готов хоть коров доить, если «скажут», и лично вышел на прополку (новое, Давыдовым заведенное дело), призывает к тому же Андрея. По мере проведения этой партийной работы Андрей «о чем-то так сосредоточенно думал, что даже забыл, с какой целью приходил к Нагульнову. Прощаясь и с улыбкой глядя прямо в глаза Макару, сказал:

– Все в голове стало на место! Завтра чуть свет иду в первую бригаду. Можешь не беспокоиться, Макар, спину свою на прополке я жалеть не буду. А ты мне к воскресенью пол-литры водки выставишь, так и знай!»

Секретарь партячейки не возражает против этого, но наставление на всякий случай повторяет.

«– Выставлю, и разопьем вместе, ежели будешь хорошо полоть. Только топай завтра пораньше, подавай бабам пример, как надо выходить на работу. Ну, в час добрый! – пожелал Макар и снова углубился в чтение». Неясно лишь, чем в данном случае «толстые книги» с иностранными словами, уткнувшись в которые сидят рядом Нагульнов и Щукарь, лучше разметновской «портфели».

Сорокалетний «Андрюшка» впервые «исправляется» после проявленной во время раскулачивания «мягкотелости», когда Давыдов с чисто классовой логикой в ответ на слова о детишках разражается монологом: «А они нас жалели?» В последующие дни Разметнов грозится всем «посвернуть рога». Во второй книге – ряд новых «исправлений». Глава хуторской администрации палит среди бела дня из нагана, спасая столь популяризировавшихся в 50-е годы «птиц мира» (параллель нагульновскому слушанию петухов), прекращает блудную жизнь с Мариной Поярковой (которая законным порядком выходит замуж за Демида Молчуна) и женится на чистой девушке-соседке (параллель ко второму Давыдовскому «роману», уже с гораздо меньшим заострением возрастной разницы, хотя Разметнов не моложе, а старше Давыдова). В конце книги он твердой рукой, натренированной на кошках, карает Лятьевского и наследует пост железного краснознаменца Макара, что надо понимать как повышение, поскольку о том, кто унаследовал несерьезный пост главы хуторской советской власти, нет даже упоминания (в XXII главе женщины приходят за разрешением прибрать школу к собранию, на котором их мужей будут принимать в партию, не к председателю совета, а к секретарю партячейки Нагульнову).

Таким образом, за несколько месяцев с Разметновым и в его жизни происходит не меньшая эволюция, чем с Давыдовым (который учится руководить и «растет над собой») и многими хуторянами. В заключительном разделе последней главы, фактически эпилоге, сообщается в общей форме, что много воды утекло за эти месяцы, многое изменилось в хуторе, но конкретно показывается только печальная перемена с дедом Щукарем – тоже не первая из случившихся с ним за это время: в первой сцене, где участвует дед (это январь месяц), он «огорченно свистнул», узнав, что Давыдов приехал «насчет колхоза», и «первым повернул от крыльца», но вскоре проявляет «активность» при раскулачивании, наслаждается участью колхозного кучера, а в мае просится в партию. Он же стал в эти месяцы ближайшим «дружком» не только вновь приехавшему Давыдову, но и хуторянину Нагульнову, к которому, по-видимому, раньше особых чувств не питал; сделался вместе с последним слушателем петушиного пения и «знатоком» иностранных слов, наконец, другом-врагом козла Трофима, горько оплакавшим его гибель. Все это неподготовленно, вдруг вводится в текст, например, в главе XIX второй книги волной пошла народная этимология слов «ажиотаж» (кстати, без фонетического искажения), «акварель», «бордюр» и т. д., а в главе XXIII Щукарь прибегает к чисто городскому советизму: «Любая старушка все едино, как Госбанк, живет без мошенства и без подвоха». Эти «пристыковывания», добавления по принципу «а вот еще» сродни сюжетным инновациям типа того же слушания петухов и появлению совершенно новых важных персонажей. Но все это в принципе призвано служить выражением времени, которое вызывает перемены и новации абсолютно где угодно. На втором плане присутствует и мысль о том, что к переменам тянется молодежь: Ванюша Найденов переезжает из «округа» в хутор создавать комсомольскую ячейку; правда, много раньше молодой хуторянин уже был исключен из комсомола.

Столь же стремительны изменения в личной жизни героев. В романе много любви (пусть и не движущей непосредственно сюжет), хотя большинство героев по тогдашним понятиям относится скорее к среднему возрасту, чем к молодому. Давыдов, в естественных условиях прежней жизни имевший только отдельные случайные связи с женщинами, на новом месте, изменив всю свою жизнь, будучи завален совершенно непривычными ему делами, успел пройти через два «романа», причем тоскующая Варя летом упрекает Семена в слепоте, так как любит его «с самой весны»; он, со своей стороны, трижды обращается к ней с явно нетипичным для ленинградца ласкательным словом «ланюшка». Разметнов решил жениться на Нюре одновременно с решением Давыдова жениться на Варе к возмущению женоненавистника Нагульнова, который, впрочем, перед тем признался Семену в своей любви к «подлюке» Лушке. Лушка, по словам Разметнова в эпилоге, «не успела двух похоронить, Тимошку и Макара (можно было бы добавить еще одного – Семена. – С. К.), а уже выскочила за третьего!», поработав предварительно в Шахтах откатчицей, и вдобавок изменилась внешне так, что «обнимать уже надо тремя руками». Кстати, голодный беглый Тимофей всухомятку отъелся колхозными запасами, благодаря Якову Лукичу, за самое короткое время, так что убивший его Нагульнов в утренних сумерках обращает внимание на «цветущие губы» мертвеца: ««Однако отъелся ты, парень!» – подумал Макар». Само по себе внимание к еде, к сытости – реальная примета времени, ведь даже распоряжающийся всем колхозным хлебом и добром Давыдов, выделяющий, например, «на первое время пудов десять муки» возвратившемуся многодетному Гаеву (на этом тема необоснованно произведенного в кулаки и высланного Гаева исчерпывается), накормленный в бригаде хлебосольной Куприяновой, «впервые за долгое время <…> был по-настоящему сыт».

С теми персонажами, которые оцениваются как отрицательные, все происходит тоже очень быстро. Злодеяние Островнова, заморившего голодом свою мать, вместе с почти всей предысторией умещается в рамках одной главы, даже не охватывает ее полностью, и никаких последствий, хотя бы психологических, за пределами этой главы не имеет. Половцев поставил на себе и своем деле крест в результате не столько тех событий, которые имели место за десять лет после Гражданской войны, сколько неудачи именно данного заговора. Возмездие пришло незамедлительно, Половцева арестовали неподалеку от Ташкента всего через три недели после гибели Нагульнова и Давыдова. Стремительно деградировал двадцатипятитысячник Поляница, сохранивший в правлении своего колхоза обстановку кулацкого дома и, по словам Давыдова, «внутренний душок его». Это не значит, что Поляница таким и был. «Ты и сам-то за полгода пропитался этим духом!» – кричит Давыдов. Все-таки решиться на переезд из города в деревню, в совершенно особые условия, изменение всей своей жизни могли только бескорыстные люди. Но для Шолохова важны именно быстрые изменения, в том числе и быстрое «засасывающее» воздействие «отрицательной среды». В романе только два колхоза, гремяченский и тубянской. Второй нужен писателю для того, чтобы оттенить положительный пример первого, создав вместе с тем неоднозначную общую картину.

В чем причины ускоренности сюжетного действия «Поднятой целины»? Вообще в социалистическом реализме изначально изменения, по крайней мере переломы в общественной психологии и идеологии, совершались быстро. Так в «Матери», «Железном потоке», «Разгроме», «Танкере «Дербент»», «Педагогической поэме» и т. д. Нельзя не отметить, что в «Поднятой целине» народ за неполный год меняется («вырастает») больше, чем в «Тихом Доне» за десятилетие (и какое!). Там народ безмерно устает от кровавой междоусобицы, тянется, как Григорий, к мирной работе, и не показано ничего, что хоть как-то оправдывало бы такие безумные жертвы; конечно, происходят изменения в мировоззрении людей, но, в общем, в «Тихом Доне» народ остается субстанцией, устойчивой основой неистребимой жизни. В «Поднятой целине» Шолохов попробовал показать изменяющуюся субстанцию.

Для этого были определенные основания. Очевидно, что тоталитарное государство преуспело в мифологизации именно массового народного сознания, восприимчивого к упрощенным, основанным на контрастах моделям действительности и соответствующим лозунгам, особенно эмоциональным. Ванюша Найденов, весьма успешно агитирующий семью Бесхлебновых сдавать семенной хлеб с помощью рассказа о мученически погибшем румынском комсомольце, рассказа очень уверенного при всех тут же придумываемых «живых» подробностях (чистый идеологический миф), – параллель нестеренковскому комиссару-шахтеру, творившему чудеса воспитательной работы в полку. Это вовсе не просто надуманные фигуры. Народное сознание мифологизируется быстрее и демифологизируется неизмеримо медленнее, чем сознание интеллигенции. Отсюда через шесть и более десятилетий после первой книги «Поднятой целины» – невероятные трудности в проведении реформ на селе. То, что поначалу насильно внедрялось, в конце концов с силой врезалось в сознание, быт, привычки, отношение к труду вообще и к его характеру в частности.

«Поднятая целина» – роман о преобразовании народного сознания, и это роман без интеллигенции, двигательницы подлинно духовного развития. Единственный «интеллигент» по происхождению в книге – Лятьевский – циник, да вдобавок еще и поляк (кроме него – только эпизодический персонаж полковник Никольский, настолько же отрицательный, насколько потомственный хлебороб Нестеренко положительный). Естественно, что впоследствии Б. Можаев, создавая своего рода анти-«Поднятую целину» – роман «Мужики и бабы» (впрочем, «материал» в этих книгах не один и тот же: коллективизация на Дону и в рязанских краях, описываемых Можаевым, происходила в разных условиях и не совсем одинаково8; о сравнении художественных уровней здесь речи нет), – особое внимание уделил сельской интеллигенции, и даже в «Канунах» и «Годе великого перелома» такого принципиального «деревенщика», как В. Белов, довольно большое место занимает образ интеллигента, бывшего помещика Прозорова (беловский вариант Оленина, Пьера Безухова и Константина Левина в одном лице).

Людей умственного труда (не начальников) в «Поднятой целине» нет, а культурный хозяин Яков Лукич, о котором Давыдов, уходя от него с сельскохозяйственными журналами, думает: «Вот с такими бы можно в год перевернуть деревню!», – не имеет права реализовать свою «кулацкую» мечту (собственный автомобиль, хороший костюм, сын вышел бы в полковники) и становится врагом. Поддерживают фанатика Давыдова в лучшем случае такие, как Любишкин. Любишкиных много, и нельзя не согласиться с И. Коноваловой в том, что Шолохов «так и демонстрирует со всех сторон лучшего в хуторе наемного работника. Пока мы не уясним крепко, что даже старательному работнику до настоящего хозяина – как до Луны. «Отдайте нам его машины, его быков, силу его отдайте, тогда будет наше равенство!» – не унимается Любишкин, наивно полагая, что, завладев чужим добром, он автоматически станет сильным, талантливым, предприимчивым культурным хозяином. Он и Давыдова сразу принял душой потому, что почуял в нем союзника. Ведь тот не смущаясь объявляет, что прибыл сперва учинить разбой, а потом из награбленного собирать колхоз: «В этом и есть политика нашей партии!.. Уничтожить кулака как класс, имущество его отдать колхозам, факт!»9 Так что опора для быстрых действий у Давыдовых была. И Давыдовы, и Любишкины искренне надеялись, что перераспределение кулацкого имущества поможет хлеборобу зажить новой счастливой жизнью. Отсюда и «ускорение». Раскулачили-то людей действительно быстро.

Определенную роль в повышении сюжетной динамики в «Поднятой целине» играют характеры Давыдова и Нагульнова. Иван Аржанов говорит, что только они двое в хуторе любят быструю езду: «…и сами вскачь живете…». Но характеры главных героев – органическая часть авторского вымысла, а не только причина своеобразия сюжета.

Думается, в начале 30-х годов на динамику романного действия могло оказать влияние развитие и массовое распространение кино, в то время чрезвычайно динамичного в своей сюжетике. За полтора часа экранного времени перед зрителем нередко протекала вся жизнь персонажей или целое историческое событие (колоссально «сжатое» и упрощенное, но тем более динамичное). Злодеи, особенно если положительные герои погибали, непременно и скоро карались – например, в таких фильмах 30-х годов, как «Чапаев» якобы по Фурманову или «Дубровский» якобы по Пушкину (это после первой книги «Поднятой целины», но период, в общем, один).

Однако, разумеется, главная причина сюжетной динамичности «Поднятой целины» – стремление революционного сознания ускорить историческое время (стих Маяковского «Вперед, время! Время, вперед!» и название романа В. П. Катаева). Многие действительно «жили вскачь». М. Ф. Чумандрин, один из помощников Горького в журнале «Литературная учеба», проводивших в нем свою «пролетарскую» линию, в выступлении на Первом съезде советских писателей (1934) говорил, что текущая литература очень быстро стареет, и видел исключение в «Поднятой целине». «Когда я читал все статьи и брошюры, опубликованные в связи с такой прекрасной книгой, как «Поднятая целина», я и там не увидел объяснения, почему же «Поднятая целина» – нестареющая книга, почему она живет и сейчас так, как тогда, когда она печаталась первыми главами в «Новом мире». Критика не дает ответа на этот вопрос»10. Идет еще только 1934 год, роман Шолохова, по сути, почти новинка, а делегат писательского съезда уже даже от критики, можно сказать, первых публикаций требует разъяснений, почему он не «стареет». И демонстрирует свое понимание задач литературы: «Дело не только в том, чтобы при помощи подстрочника объяснить книгу, но и в том, чтобы помочь перестроить и переделать тот участок действительности, на котором работает писатель»11. Безусловно, Шолохову это было близко, ему страстно и искренне хотелось помочь наилучшим образом «переделать участок действительности».

Вторая книга «Поднятой целины», как утверждает В. М. Литвинов, – «книга, которую можно было бы и не писать. Хотя и не написать ее, похоже, Шолохов не мог…»12. Здесь уже изменилось очень многое; например, в предпоследней главе Давыдов, в начале романа выбрасывавший «кулацких» детей на мороз, радуется тому, что дал лошадь, чтобы привезти фельдшера к трудно рожавшей женщине, может быть, спас ее: «Что ж, видно, сентиментален стал матрос, если чужая радость и счастливый исход материнских мук заставили его прослезиться». Заметим: сентиментален не «был», а «стал» – за несколько месяцев. Неулыбчивый Нагульнов произвел сильное впечатление своей улыбкой во время второго приема хуторян в партию (в первой книге такого просветления еще не было). Сюжетное же действие по сравнению с первой книгой действительно как будто резко замедляется: двадцать девять глав против сорока при примерно одинаковом объеме двух частей, хронологический охват в первой книге – полгода, во второй – в сущности, только лето; как известно, вместо массовых сцен теперь – разговоры с глазу на глаз, пейзажи, слушание петухов, отстрел кошек, всякие приключения деда Щукаря и его бесконечная болтовня и т. д. Но массовый читатель 1960 года не ощутил несостыковки двух книг романа, и тоже не без причины. «Замедление» внешнего действия призвано означать более интенсивную духовную жизнь, то самое возросшее сознание, и сознание гуманистическое. Развенчание «культа личности» Сталина, первые послабления в общественной жизни внешне, «сюжетно», не были действенными событиями. Доклад на съезде, постановление ЦК, пересмотр некоторых судебных дел, новые веяния в литературе – это не то что бои, стрельба, государственные перевороты или «хотя бы» раскулачивание. Но при внешней «бездейственности» общественные события второй половины 50-х годов были колоссально действенны. Они породили и нередко прямолинейную проблемную «современность» второй книги «Поднятой целины».

«Поднятая целина» никак не могла быть завершена органично. Бессмысленно гадать о том, каков был черновой вариант книги, написанный уже к началу 1933 года (завершить работу писатель предполагал в 1939 году, в войну рукопись погибла, в 1955 году Шолохов вспоминал о ней с неодобрением)13. Логично предположить, что после голода 1933 года и последующего разорения деревни Шолохов не мог изображать счастливую колхозную жизнь, собственно социальное «переустройство» села, поскольку не мог превратиться в Бабаевского. Поэтому написанная в 50-е годы вторая книга «Поднятой целины» – совсем о другом, у нее во многом совершенно новая проблематика. Общественную атмосферу второй половины 50-х годов, времени, когда началась демифологизация общественного сознания, Шолохов перенес в 1930 год – время его сильнейшей мифологизации. Тогда это тоже легло на определенным образом подготовленную почву, потом стало слишком заметно. М. С. Петровых записала слова А. А. Ахматовой: «Читая Фета – нельзя определить, при каком императоре написаны эти стихи»14. У Шолохова в двух книгах «Поднятой целины», наоборот, определить это очень легко. И в начале 30-х, и во второй половине 50-х годов он был человеком своего времени, отразившим и наилучшие порывы, и горчайшие заблуждения своих современников.

Но ускоренность действия, внешнего и внутреннего, – момент, который закономерно, хотя и парадоксально скрепляет весь текст романа.

  1. Запевалов В. Н. Шолохов Михаил Александрович // Русские писатели. XX век. Биобиблиографический словарь в 2 ч. / Под ред. Н. Н. Скатова. Ч. 2. М.: Просвещение, 1998. С. 613. «Шолохов очень легко мог бы расширить сюжет, захватить драматические годы – 1933 – 1934. Но он этого не сделал. Действие романа остается в пределах лишь первых восьми месяцев 30-го года, когда проходит ускоренная организация колхоза, весенний сев, прополка полей, заготовка сена, вспашка земли под пар» (Бирюков Ф. Г. Шолохов. М.: Издательство МГУ, 1998. С. 78).[↩]
  2. Роман цит. по: Шолохов М. Собр. соч. в 8 тт. Т. 5, 6. М.: Художественная литература, 1986.[↩]
  3. Литвинов В. Уроки «Поднятой целины» // Вопросы литературы. 1991. N 9–10. С. 46.[↩]
  4. В начале 50-х годов Шолохов рассказывал М. И. Приваловой об удручающем положении в донских хуторах и заметил: «…вообще-то дальше о колхозах писать почти невозможно…»{Привалова М. И. Две встречи с М. А. Шолоховым // Русская литература. 1986. N 2. С. 146). Процитировав эти слова, В. Литвинов констатирует, что ни о чем таком во второй книге «Поднятой целины» Шолохов писать и не собирался (Литвинов В. Указ. соч. С. 46).[↩]
  5. Цит. по: Шолохов М. Поднятая целина. 2-е изд. [М.]: Федерация, 1932.[↩]
  6. Литвинов В. Указ. соч. С. 35.[↩]
  7. См.: Коновалова И. Михаил Шолохов как зеркало русской коллективизации // Огонек. 1990. N 25. С. 28.[↩]
  8. См.: Герасименко А. П. Русский советский роман 60–80-х годов (некоторые аспекты концепции человека). М.: Издательство МГУ, 1989. С. 161.[↩]
  9. Коновалова И. Указ. соч. С. 28.[↩]
  10. Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. М., 1934. С. 168.[↩]
  11. Там же. С. 168–169.[↩]
  12. Литвинов В. Указ. соч. С. 43.[↩]
  13. См.: М. А. Шолохов в работе над «Поднятой целиной» (Авторская правка в наборной машинописи первой книги романа). Сообщение П. В. Бекедина // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1980 год. Л.: Наука, 1984. С. 222.[↩]
  14. Петровых М. Избранное. Стихотворения. Переводы. Из письменного стола. М.: Художественная литература, 1991. С. 368.[↩]

«Литературное чучело» (Рец. на: Бар-Селла Зеев. Литературный котлован. Проект «Писатель Шолохов». — М.: РГГУ. 2005. — 462 с. — 1500 экз.)

Опубликовано в журнале НЛО, номер 3, 2006

Когда И.Н. Медведева-Томашевская подвергла сомнению авторство Шолохова в отношении «Тихого Дона», она, возможно, учитывала опыт своего брата П.Н. Медведева в отношении написанного Бахтиным — сознательно или подсознательно хотела отделить «хороший», дружеский плагиат от плагиата заведомо плохого: уж если один из самых прославленных советских писателей мог сделать карьеру на литературном воровстве, то что взять с литературоведа уровня разве только повыше среднего, полюбовно договорившегося с гениальным другом?

Continue reading ««Литературное чучело» (Рец. на: Бар-Селла Зеев. Литературный котлован. Проект «Писатель Шолохов». — М.: РГГУ. 2005. — 462 с. — 1500 экз.)»