Вопросы литературы, 1999, №3
Выход четырехтомного собрания сочинений В. Ходасевича – событие. Ходасевич заслуживает этого никак не меньше, чей Гумилев, чьи сочинения были изданы в Америке еще в 1962–1968 годах, а на родине – в 1991-м, и определенно больше, чем Георгий Иванов, трехтомник которого московское издательство «Согласие» выпустило в 1994 году. Подготавливаемый в США Дж. Малмстадом и Р. Хьюзом пятитомник Ходасевича застрял на втором томе, вышедшем в 1990 году, через семь лет после первого. «Стихотворения», опубликованные в серии «Библиотека поэта» (1989), – почти полное собрание стихов Ходасевича, но его многогранная литературная деятельность далеко не сводима к поэтической. Разные ее стороны представлены в книге «Колеблемый треножник. Избранное» (1991), однако даже в рецензируемом четырехтомнике, которому, как мы узнаем из комментариев (т. 1, с. 492), предшествовал невышедший двухтомник, собрана только часть обширного наследия Ходасевича, статьи которого рассеяны преимущественно по эмигрантским газетам. Составители мечтают о будущем полном собрании (т. 1, с. 492; т. 4, с. 596), к 1996 году И. Сурат уже подготовила трехтомник пушкинистики Ходасевича (т. 2, с. 461) – читателям остается только с нетерпением его ждать. Но и «малое собрание сочинений», как его аттестует С. Бочаров (т. 1, с. 492), достойно представляет очень крупного поэта (пусть и не классического масштаба)1, едва ли не лучшего критика и мемуариста русского зарубежья; в частности, напечатаны основные его работы о Пушкине.
Несмотря на молодость российского «ходасевичеведения»2, нашелся сильный коллектив составителей (И. Андреева, С. Богатырева, С. Бочаров, И. Бочарова, А. Зорин, И. Сурат, И. Хабаров) и комментаторов (кроме составителей – Н. Богомолов, А. Галушкин, А. Ранчин, М. Ратгауз). Они заявляют, что собрание включило все прижизненные книги Ходасевича, кроме крайне недобросовестно изданного «Поэтического хозяйства Пушкина» (1924), от которого автор отрекался и которое в значительной степени переработал в книгу «О Пушкине» (1937). Но поскольку в собрании нет раздела, отведенного переводам (а Ходасевич много переводил в прозе и стихах, осенью 1918 года предлагал в издательство «Всемирная литература» несколько томов своих переводов – т. 1, с. 509), отсутствует и книга «Из еврейских поэтов» (1922), она была переиздана позднее3. Оригинальные же поэтические книги в собрание вошли все, а не только три последние (считая «Европейскую ночь», отдельно не выходившую), которые составили единственное прижизненное собрание стихотворений 1927 года. «Молодость» (1908) и «Счастливый домик» (1914) не были включены в него определенно лишь по издательским соображениям, первую свою книгу Ходасевич думал переиздать в 1921 году, хотя и называл ее слабой: она ему была дорога «не литературно, а биографически» (т. 1, с. 497). Так что проявленная в данном случае неизбирательность подхода составителей четырехтомника оправданна. Она отвечает и принципам научных изданий, и авторской воле. Вместе с тем по сравнению с однотомником «Библиотеки поэта» и первым томом американского собрания значительно сокращено количество стихотворений, не включавшихся в книги, не опубликованных автором и не оконченных, нет специального раздела шуточных стихов.
Добавлено одно новонайденное стихотворение – «Зимняя буря» (1924). К сожалению, в комментариях не отмечено, что это шуточный сонет, написанный стихами в один слог («Ост/Выл./ Гнил/Мост» и т. д.), как ранее известное стихотворение «Похороны» (1928) и аналогичный «Сонет» И. Сельвинского 1927 года, а ведь обнаружение «Зимней бури» выявляет приоритет Ходасевича в этом эксперименте. Еще один новонайденный текст, фрагмент «– Послушай, сотвори нам чудо…» из тетради 1919–1921 годов, варьирующий мотивы двух пушкинских стихотворных текстов, приведен в комментарии к статье «Бури», входящей в книгу «О Пушкине» (т. 3, с. 583). Попали в собрание сочинений, вопреки отсутствию соответствующего раздела, и два перевода: по газетной публикации 1928 года дан перевод стихотворения Давида Шимоновича «На реке Квор», в этом (втором) варианте приблизившийся «к образцам оригинальной лирики Ходасевича» (т. 1, с. 524), а в комментарии к стихотворению «Памяти Эмиля Верхарна» по тому же принципу помещен ранее не публиковавшийся перевод верхарновской «Вечерни» (т. 1, с. 568).
Естественная для собраний сочинений ориентация прежде всего на оригинальное художественное творчество выразилась в полной представленности беллетристики и очеркистики Ходасевича (в разделе «Проза» третьего тома впервые опубликован фрагмент рассказа или повести «Атлантида», относящийся к 1938 году), хотя они и не имеют большого литературного значения. За пределами четырехтомника осталась только сказка для детей «Загадки», в 1922 году напечатанная в виде книжки – еще одной, которая в него не вошла. Ходасевич-критик намного крупнее Ходасевича-беллетриста, вероятно, отсюда и необычная композиция четырехтомника, в котором критика, занимающая часть первого тома (доэмигрантские статьи) и второй том, предшествует «прозе». Но такое решение небесспорно, тем более что открывает второй том записная книжка; впрочем, она «меньше дает биографу поэта, больше – теоретику и историку литературы, общественной мысли» (т. 2, с. 463). «Прозу» можно было бы присоединить и к стихам в первом томе, а избранные статьи 1906–1922 годов – к статьям, написанным после отъезда Ходасевича из России. Третий том кроме «прозы» включает книгу «Державин» (не потому ли – хотя бы отчасти – именуемую в комментариях без достаточных оснований романом?) и книгу статей «О Пушкине» – при том, что другие пушкиноведческие статьи, как вошедшие в книгу (Статьи о русской поэзии» (1922), так и написанные позже, напечатаны во втором томе. В четвертый, самый объемистый, входят мемуарная книга «Некрополь» (1939) и другие воспоминания, условно сгруппированные составителем в подразделах «О себе» и «О современниках», а также избранные письма, часть которых впервые «печатается по автографам, хранящимся в российских архивах: РГАЛИ, РГБ, ГО ГЛМ, РНБ, ИМЛИ, ИРЛИ, в семейных коллекциях» (т. 4, с. 594). Все это так или иначе имеет отношение к биографии Ходасевича.
В четырехтомник попали урезанный корпус стихов, лишь малая часть критических и литературоведческих статей. Не излишество ли в таком случае публикация писем? Однако сложившееся «представление о Ходасевиче как о человеке замкнутом, жестком и скептичном, строгом и язвительном до желчности все же неполно, а значит, и не совсем точно. Надо прочесть его переписку, чтобы увидеть деликатность, заботливость, нежность к друзьям, уловить тонкое и ни при каких обстоятельствах, кажется, не изменяющее ему чувство юмора»4. Сам Ходасевич, рецензируя бунинское «Освобождение Толстого», противопоставил отношение XIX и XX веков к переписке деятелей литературы и охарактеризовал ее «как важный, иногда даже первостепенно важный материал для понимания творческой личности» (т. 2, с. 409). Комментаторы Ходасевича в этом отношении последовательнее его. Один из аргументов И. Сурат, показавшей, что в статье «Кощунства» (книга «О Пушкине») «учтены не все случаи профанации сакральных тем у Пушкина», – видимо, сознательное игнорирование Ходасевичем пушкинских писем, в которых как раз «содержится наибольшее число пародийных парафраз Священного Писания, часто обыгрываются в снижающем контексте христианские обряды и молитвы» (т. 3, с. 572, 573).
Наряду с письмами, которые в предполагаемом полном собрании сочинений Ходасевича должны занять «не один том» (т. 4, с. 596), суровую селекцию прошли критические статьи. Критерий отбора заявлен И. Андреевой в преамбуле комментария к разделу «Литературная критика. 1906–1922». В докладе Ходасевича «Надсон» (1912) обнаружились «и отношение к литературе как к духовному подвигу, и требование сотворчества от читателя как непременное условие здорового развития литературы, и ненависть к литературной «улице» – ростки тем, которые будут развиваться в статьях 20–30-х годов… Этой «линией» мы и руководствовались, отбирая среди огромного количества неизвестных русскому читателю работ Ходасевича-критика заметки для нашего издания. При этом поневоле сузили круг тем и форм (Ходасевич пробовал себя во всех жанрах: книжная и театральная рецензия, литературная хроника, обзор, фельетон, открытое письмо и полемическая реплика, пастиш), но выиграли в цельности портрета» (т. I, с. 531–532).
Существенна оговорка «среди неизвестных русскому читателю работ». Похоже, что составители четырехтомника избегали дублировать подчас даже весьма важные статьи, ранее появившиеся в сборнике «Колеблемый треножник» или хотя бы в периодике последних лет. Если в названной книге, впервые представлявшей российскому читателю Ходасевича-критика, естественно, главным образом как эмигранта, «ранним работам отведено самое скромное место» (т. 1, с. 539), то для собрания сочинений их отобрано два десятка, и это немало, хотя в разделе «Литературная критика. 1922–1939» статей втрое больше, что тоже понятно: в последнее десятилетие жизни Ходасевич, почти совсем оставив поэзию, писал в основном статьи и мемуарные очерки. В первом томе статья «Игорь Северянин и футуризм» (1914) во многом дословно повторяет более раннюю – «Игорь Северянин» (1912). Это отмечено в комментарии (с. 554), но едва ли логично при той жесткости отбора материала, которой было вынуждено придерживаться большинство составителей четырехтомника. По-видимому, была надежда на то, что удастся опубликовать не только статьи, в конечном счете в него вошедшие. В комментарии А. Зорина к книге Ходасевича «Державин» говорится: «Высочайшую оценку державинской поэзии и ее значения для XX столетия он дал в статьях 1929 г. «Слово о полку Игореве» и «О Чехове» (см. т. 2 наст, изд.)» (т. 3, с. 541), а во втором томе названных статей нет. Жаль, поскольку других суждений о древнерусской литературе собрание сочинений не содержит, в письме же 1915 года в связи с войной и настроениями интеллигенции сурово порицаются Чехов и «чеховщина» (т. 4, с. 396), – нет возможности сопоставить эти высказывания с позднейшими печатными. Недостает теоретических статей, таких, как «Пять чувств» или «Глуповатость поэзии»; правда, последняя цитируется в комментарии к «Балладе» 1922 года, а отклики на события современной культурной жизни, например на постановку М. Чеховым и пражской труппой «Ревизора» (1935), служат Ходасевичу поводом не только для своей интерпретации классики, но и для выражения собственной точки зрения по важному теоретическому, вопросу – о пределах толкования художественного произведения.
Особенно ощутима в четырехтомнике скудная представленности работ о советской литературе, в том числе перечисляемых в комментариях, вообще о писателях, оставшихся в России. Нет статьи «Уважаемые граждане» (1927) о М. Зощенко; впрочем, в статье «Восковая персона», где Ю. Тынянов обвиняется в литературном формализме, Зощенко ему противопоставлен и охарактеризован тоньше, чем в посвященной ему работе: «То, что у Зощенки умно и уместно, то у Тынянова неуместно. Зощенко изъясняется от лица советского гражданина, отчасти придурковатого, отчасти носящего маску придурковатости. Те же интонации у Тынянова ничем не мотивированы…» (т. 2, с. 206). Формализм и футуризм – неизменные объекты критики Ходасевича. Например, «Декольтированная лошадь» (1927) – памфлет не только против «глашатая пошлости» Маяковского, но и против «полоумного визионера Хлебникова, тупого теоретика Крученых и несчастного шута Бурлюка» (т. 2, с. 159, 161). Стоит отметить, что и в благородном негодовании Ходасевич сохраняет тонкость иронии: «Бывало, нет большей радости, чем «сбросить Лермонтова с парохода современности», оплевать дорогое, унизить высокое. Теперь Маяковский оберегает советские авторитеты не только от оскорбления, но даже от излишней фамильярности…» (т.2, с. 164).
На наш взгляд, включение в четырехтомник пристрастных, необъективных работ говорит об объективности его составителей, показывающих, что умный и чуткий критик не всегда, не во всем был таким. В конечном счете логика слов, сказанных им в рецензии на «Освобождение Толстого», применима к нему самому: у Бунина предстал образ «Толстого, гениального не существом своих религиозных и философских знаний, но интенсивностью своей воли к познанию, сильного не открывшейся ему правдой, но своим ни с чем не сравнимым правдолюбием» (т. 2, с. 413). Там же высоко оценивается роль Д. Мережковского в развитии русской критики, хотя «со многими его личными мнениями позволительно не соглашаться» (т. 2, с. 410). При этом в большинстве своих работ Ходасевич, несомненно, и гибче, и объективнее Мережковского. Отобранные для собрания сочинений работы – убедительное тому подтверждение, как ни огорчительно отсутствие многих других. От современников до Богдановича и Державина – таков тематический диапазон этой критики. Историко-литературные статьи вполне естественно смотрятся в ряду посвященных современности, они написаны в одном духе, выдержаны в едином стиле.
В письмах Ходасевич придирчив к О. Мандельштаму. И суждение 1916 года о том, «что стихи-то хорошие он напишет, как посидит, – а вот все-таки не поэт» (т. 4, с. 405), не мешало бы прокорректировать не только рецензией на «Tristia» (1922), согласно которой Мандельштам благодаря поэтическому дару, уму и образованности «первый, и пока только он один, на собственном примере доказывает, что заумная поэзия имеет право на существование» (т. 2, с. 111), но и статьей 1939 года «Орденоносцы», где критик, не знавший о смерти Мандельштама в лагере и о горькой судьбе Ахматовой, назвал их и Н. Телешова как не получивших ордена среди награжденных собственно советских писателей5. В других случаях помогают комментарии. Так, к опубликованной еще в советской печати рецензии 1923 года на две книги «очень даровитой, но всего лишь капризницы» (т. 2, с. 113) М. Цветаевой и к «Заметкам о стихах» (1925) И. Андреева и М. Ратгауз прилагают краткую историю взаимоотношений двух лучших поэтов русского зарубежья, «точкой сближения» для которых стал 1934 год. Постепенно эти отношения «переросли в прочную дружбу» (т. 2, с. 487, 489). Соответствующий комментарий относительно мнения Ходасевича об Ахматовой дается к статье 1918 года «Бесславная слава» (т. 1, с. 570–571), но без пояснений остался явный для 1937 года анахронизм в рецензии на «Рассветы» Л. Червинской: «Интимизмом нередко грешит Ахматова…» (т. 2, с. 399). Рецензия на 7-ю книгу сборников товарищества «Знание» содержит похвалы горьковским «Детям солнца», а в комментариях цитируется рецензия на следующий сборник с резко негативной оценкой «Варваров», объясняется причина такого перепада (в предыдущей пьесе Ходасевич увидел поворот Горького к символизму и вскоре был разочарован). Таким образом, комментарии очень основательно дополняют состав собрания сочинений.
Сопроводительный аппарат вообще отличается по преимуществу очень высоким уровнем. Первое завершенное собрание сочинений Ходасевича оказалось научным, а не массовым. И во всяком случае, объяснимо то, что вступительная статья С. Бочарова ««Памятник» Ходасевича» посвящена главным образом стихам, не занимающим даже одного полного тома. В принципе вступительные статьи могли быть предпосланы каждому тому, но этому препятствует как неизученность критического и мемуарного наследия Ходасевича, на которую ссылается С. Бочаров (т. 1, с. 51), так и разнородность материалов, объединенных во всех томах. В статье отмечается, что Ходасевич мерил свою поэзию крупной категорией века (по сути, и более широкими мерками) подобно Баратынскому и Тютчеву, а из его современников – О. Мандельштаму (что верно, невзирая на первоначальное непроницательное отношение к последнему). Эта поэзия, начиная с книги «Путем зерна» (1920), «не знала упадка – она шла путем непрерывного роста… и остановилась в высокой точке, не снизив ее» (т. 1, с. 51). Цитируются слова Вяч. Иванова о «паскалевском задании» и бодлеровском синтезе «ангела и падали» в стихах Ходасевича, о редко изменяющем ему мастерстве (т. 1, с. 9).
Расцвет его лирического творчества продолжался примерно с тридцати до сорока лет. Последовавшую «остановку» более чем за десятилетие до смерти Н. Струве объяснял «обличительным вдохновением», засушившим «высший дар»6, Н. Богомолов – тем, что в эмиграции поэту такого уровня не для кого стало писать, и невозможностью соединять высокое творчество с газетной поденщиной7, И. Сурат – отказом от метафизического источника творчества (или его иссякновением) в связи с «ядовитым» (по Г. Адамовичу), антипушкинским началом личности Ходасевича8, а С. Бочаров объясняет самокритичным отношением, пониманием несоответствия между высотой принятого на себя задания и собственными возможностями, осознанием недостатка «как лирического дара, который должен был быть велик для исполнения назначенного себе поэтического подвига, так и собственной суверенной мировоззренческой, философской позиции» (т. 1, с. 50). Вскоре А. Морыганов обосновал утверждение о ходасевичевской «идее бессмысленности поэтического творчества в рамках исторического сегодня»9, вступившего в противоречие с высшим универсальным жизненным абсолютом, о реакции на утрату искусством «религиозного» смысла в виде эзотерического молчания. А. Шушпанов уточнил сходную концепцию: «…так как поэт требовал от художника воздействия на мир, то, утратив власть над искаженными умами, он решает, что самым достойным выходом остается совсем отказаться от стихотворчества»10.
Не отвергая никаких сложных истолкований причин иссякновения такого сильного лирического дара, хотелось бы добавить вполне земное объяснение: многолетняя усталость и болезнь. Ходасевич умер в пятьдесят три года после операции. «Хирург говорил после, что его надо было оперировать десять лет тому назад, но его всю жизнь лечили от кишечника и никто никогда не говорил о печени». В записной книжке поэт отмечал недальновидность ценителей его стихов, сетовавших на архаичность их языка: «Мои стихи станут общим достоянием все равно только тогда, когда весь наш нынешний язык глубоко устареет, и разница между мной и Маяковским будет видна лишь тончайшему филологу» (т. 2, с. 12). Как явствует из этих строк, Ходасевич адресовался отнюдь не к своим недостойным современникам. Правда, запись сделана в 1921 году, в пору расцвета. Однако и в стихотворном «Памятнике» бесплодного 1928 года Ходасевич аттестовал себя как «прочное звено» и представлял свой «идол», который когда-нибудь поставят «в России новой, но великой».
В статье С. Бочарова о критике почти не говорится, возможно, отчасти потому, что она не составила значительной цельной книги или книг. Издатели собрали то, что сам Ходасевич вряд ли рассчитывал когда-нибудь собрать, – статьи, срок жизни которых для большинства был ограничен «веком» газетного номера. Они оказались гораздо более живучими, хотя без подвижнической работы филологов их «возрождение» (так называлась парижская русская газета, в которой постоянно сотрудничал Ходасевич) было бы невозможно. Более благополучной была судьба книги воспоминаний «Некрополь», которая, как пишет С. Бочаров, стала важнейшим итоговым делом Ходасевича. Ему удалось стать во многом объективным историком (каким в принципе не мог быть, например, Андрей Белый, герой одного из очерков книги) благодаря своей биографически-творческой неукорененности и неангажированности; «литературное одиночество» (т. 1, с. 5) сближало его с М. Цветаевой. Он совместил в своих мемуарах трудносовместимые позиции «интимной связанности и критической дистанцированности» (т. 1, с. 53–54), еще в статье о «Живых лицах» З. Гиппиус (1925) констатировав безнравственность для историка самого принципа «или хорошо, или ничего» (о мертвых).
«В замысел настоящего собрания входило обстоятельное историко-литературное комментирование», – отмечает С. Бочаров в преамбуле комментариев к первому тому (т. 1, с. 492). Это богатейшая коллекция сведений, в том числе почерпнутых из архивов. Другие источники – первые, опять-таки часто газетные, публикации тех или иных материалов, преимущественно зарубежные. Одновременное упоминание недавних (и гораздо более доступных массовому читателю) перепечаток – исключение (например, т. 4, с. 541), хотя «Сентиментальное путешествие» В. Шкловского почему-то представлено лишь изданием 1991 года (т. 4, с. 580). Особенно тщателен в этом смысле комментарий А Зорина к книге «Державин». Здесь «крупные цитаты комментируются с указанием как первоисточника, так и источника, откуда они были заимствованы Ходасевичем. Исправляются также некоторые неточности, допущенные автором, и отдельные факты, им сообщаемые» (т. 3, с. 545). Неточности в работах Ходасевича, отнюдь не академического исследователя, сплошь и рядом вынужденного полагаться на свою память за неимением под рукой нужных книг, – явление обыкновенное, и комментаторам пришлось проверять что только можно. Например, в статье о Б. Ростопчиной Ходасевич назвал автором процитированного им со ссылкой на страницу «Русского архива» письма к И. И. Дмитриеву не Вяземского, а Плетнева (т. 2, с 26, 469). Кроме того, предыдущие публикации ходасевичевских трудов текстологически крайне ненадежны, изобилуют эдиционными ошибками. Это тоже отмечается комментаторами четырехтомника.
К сожалению, иногда не указывается страница источника, – такова цитата из статьи Ю. Айхенвальда о В. Брюсове, в стихах которого признается «величие преодоленной бездарности» (т. 1, с. 550), – а то и сам источник, как при передаче слов Горького из письма к Ходасевичу о том, «что если за скуку где-нибудь дают премии – первая премия обеспечена» ему за «Дело Артамоновых» (т. 4, с. 681). Но это вовсе не лицо рецензируемого издания.
«Особая задача комментаторов поэзии Ходасевича – выявление стихотворных цитат, парафраз, аллюзий и пр., многочисленных и существенных для его лирики. В данном издании список их неполон, указаны лишь важнейшие», – предупреждает Н. Богомолов (т. 1, с. 496). Относительно прозы такой оговорки не сделано, и тот же Н. Богомолов оставляет неатрибутированным газетное сообщение о самоубийстве С. Есенина, приводимое в «Некрополе» (т. 4, с. 120). Он говорит: «А. В. Лавров цитирует запись Белого 1923 г.» – и приводит эту запись (т. 4, с. 546) без указания источников (ни первого, ни второго). С другой стороны, сверхдобросовестны комментарии И. Андреевой, хотя и у нее нет пояснения к явно стихотворной вставке в письме к Анне Ходасевич: «Ты не пошла (Давно уж это было)» (т. 4, с. 441). Указывая, какое произведение А. Мицкевича процитировано в статье «Бесславная слава», она помечает: «сообщено И. Л. Великодной», в комментарии к эссе «Окно на Невский» признается: «Источник цитаты установить не удалось» (т. 1, с. 571, 572), в рецензии на книги Цветаевой закавыченные слова «поверять воображение рассудком» определяет как ложную цитату, позднее раскавыченную в статье «После России», скрытую, но отчетливую цитату «как слово ее отзовется в читателе» оставляет без внимания, видимо, рассчитывая, что Тютчев у всех на слуху, а парафразу стихотворения из тургеневского «Дворянского гнезда» отмечает (т. 2, с. 112–113, 488).
Реминисценции, а также автореминисценции действительно играют у Ходасевича важную роль и в поэзии11, и в критике. Стихи Маяковского «Постойте, шашки о шелк кокоток/вытрем, вытрем в бульварах Вены!» («Война объявлена»), как отмечает М. Ратгауз, приведены неточно – в виде «О панталоны венских кокоток/Вытрем наши штыки!», что позволяет превратить произведение ненавистного советского поэта в «позорную нечаянную пародию на Лермонтова» (т. 2, с. 504, 163), то есть на «Бородино». В письме Игната Лебядкина из «Бесов» Достоевского замечена державинская реминисценция (т. 2, с. 197–198). Кстати, статья, посвященная «поэзии» этого литературного персонажа, уникальна по объекту исследования. Поэтическое творчество литературных персонажей до Ходасевича специально не изучалось. Неожиданна, но характерна для него параллель в статье «Об Анненском» (1922) между личностью поэта и литературным героем, причем чужим – толстовским Иваном Ильичом; основанием для сопоставления становится их отношение к смерти. Ходасевич вообще мастер обосновываемых парадоксов. Например, Маяковский для него – предельный «контрреволюционер» в литературе, подменивший изначальную для футуристов «борьбу с содержанием… огрублением содержания» (т. 2, с. 159, 161).
Ходасевич чрезвычайно внимателен и к самоповторениям у других писателей. Они заключают в себе «первостепенной важности данные для суждения о языке и стиле Пушкина, о его поэтике, о связи формы и содержания в его творчестве» (т. 3, с. 398), – говорится в авторском предисловии к сборнику «О Пушкине», посвященному в основном именно наблюдениям над «самоповторениями». Комментирование такого материала требует эрудиции, соизмеримой с ходасевичевской.
Комментарии Н. Богомолова к стихам – в основном сокращенный, но местами и дополненный вариант комментариев к однотомнику «Библиотеки поэта». Автор, профессор факультета журналистики МГУ, объясняет и евангельский сюжет бегства в Египет (а И. Андреева в комментарии к «Окну на Невский» – «синайские десять заповедей»), и слово «саламандра» (т. 1, с. 504, 572, 509)… При этом сообщение о пропитанной кровью кентавра одежде Геракла усечено и мучения героя не мотивированы, комментарий «Пелион – гора в Греции, место обитания богов (римск. миф.)» неверен (это «греч. миф.», и на склонах Пелиона жил кентавр Хирон, правда, воспитавший там бога Асклепия), а упоминаемый «критик Ч. Ветринский» носил имя В. Чешихин-Ветринский (т. 1, с. 525–526, 554). Но рядом – совсем другого рода комментарий к стихотворению «Дом», в котором концепция времени «восходит к «Исповеди» Августина Блаженного, кн. 11. Наиболее близкие параллели – в гл. XXVIII (Богословские труды. М., 1978. Т. 19. С. 194)» (т. 1, с. 509).
Концептуальных комментариев кое-где хотелось бы побольше. Их явно недостает, например, к антинэповскому стихотворению 1923 года «Помню куртки из пахучей кожи…» (предвосхищающему есенинского «Капитана земли»), хотя приведен много говорящий черновик 1919 года, в котором тогдашняя близость поэта к революционным деятелям еще больше подчеркнута: «Ходим в куртках из скрипучей кожи…» (т. 1, с. 527). В статьях и мемуарах Ходасевича отношение к Ленину не столь отрицательное, как к его соратникам12, даже после исчезновения всяких иллюзий относительно советской власти. По поводу статьи «Все – на писателей!», написанной под воздействием Горького в связи с высылкой из России неугодных литераторов (1922), И. Бочарова сообщает: «Многие высланные долгое время считали инициаторами этой акции Троцкого, Зиновьева и Каменева; роль Зиновьева подчеркнута и в статье Ходасевича. Как доказывают материалы, опубликованные в последние годы, операция велась под прямым руководством Ленина…» (т. 2, с. 479). Далее перечислены четыре работы 90-х годов. Наверно, из комментария И. Бочаровой ко второму, не входящему в «Некрополь» очерку «Горький», благодаря приводимому здесь отрывку из не опубликованной при жизни Ходасевича статьи «К истории возвращенчества» (1926), многие узнают, что высылка в 1922 году осуществлялась условно лишь на трехлетний срок (т. 4, с. 593). Вообще прозаические работы и письма с их обилием имен, фактов и реалий комментируются в четырехтомнике заметно подробнее, чем стихи.
В плане концептуальности отметим еще преамбулу комментария к книге «Державин». А. Зорин, в частности, пишет, что в ней «совсем немного говорится о стихах», но сказанное очень весомо, и «автору удается обнаружить поэтическую сторону державинской судьбы и служебной деятельности». «Исследования последних лет, в том числе основанные на архивных текстах Державина, неизвестных Ходасевичу, в основном подтвердили его мысли о преклонении поэта перед идеей Закона, об ощущении им «самодержавства» как неизбежного зла, призванного обуздывать произвол сильных по отношению к слабым… Интересно, что все свои заключения Ходасевич делает на основе державинской лирики, к которой он, кажется, впервые всерьез подошел как к источнику для реконструкции политических взглядов поэта» (т. 3, с. 543, 544). Характер и стиль писем представлены четко и ярко: «Переписка для Ходасевича – естественная форма продолжения отношений, порой не требующая разлуки: прерванный разговор может подхватить, продолжить письмо… С каждым из корреспондентов у Ходасевича складываются свои отношения, длящиеся годами, десятилетиями, это долгий приятельский разговор, порой болтовня: слова недописываются, сообщения обрываются на полуслове, кавычки не признаются… Надо думать, Ходасевич веселился, выводя в письме к Муни «Мер-ские» (Мережковские), зная, что Муни заметит и оценит шутку» (т. 4, с. 595).
«Частные» пояснения тоже не излишни, например, относительно возраста Н. Петровской, который она скрывала, или опущенных в очерке Ходасевича «Конец Ренаты» слов из письма Блока — «умнее мужа» («т. к. ко времени газетной публикации очерка С. А. Соколов был жив»), или места жительства родителей Надежды Львовой (не Серпухов, как написал Ходасевич в очерке «Брюсов», а Подольск, – такая скрупулезность сама по себе заслуживает уважения), или, что уже гораздо серьезнее, относительно обвинения Брюсова в антисемитизме: он не присутствовал на венчании своей сестры и С. Киссина (Муни) только потому, что оно происходило «по лютеранскому обряду, согласно которому присутствие посторонних не допускается. Об отсутствии у Брюсова ярко выраженного антисемитизма свидетельствуют и другие довольно многочисленные факты» (т. 4, с. 537–538, 543). Фраза «Державинское влияние в «Воспоминаниях в Царском Селе» – факт общепризнанный» (статья «Наполеон» в книге «О Пушкине») корректируется ссылкой на мнение Б. Томашевского о том, что в «Воспоминаниях…» гораздо ощутимее зависимость от Батюшкова (т. 3, с. 449, 570).
Высокий уровень сопроводительного аппарата не исключает ошибок и упущений (отчасти уже отмеченных), в масштабе проделанной работы сравнительно немногочисленных. Н. Богомолов неосторожно прокомментировал слово «пэон» (четырехсложная стопа) как «пропуск метрического ударения в ямбе и хорее» (т. 1, с. 530), Полигимнию назвал «музой-покровительницей танца и пантомимы» (т. 1, с. 504), в то время как она была музой серьезной гимнической поэзии, музой танца была Терпсихора, музами трагедии и комедии (но не пантомимы) – Мельпомена и Талия. Ошибки Ходасевича, отнесшего блоковскую статью «Интеллигенция и революция» (1918) к периоду 1907–1913 годов и приписавшего Артуру Лурье музыку на слова «Левого марша» Маяковского (на самом деле Лурье положил на музыку другое стихотворение – «Наш марш»), остались незамеченными (т. 2, с. 216, 163; комментатор М. Ратгауз). В комментарии говорится о «Юдифи» Пушкина (т. 2, с. 508), тогда как неоконченное пушкинское стихотворение «Когда владыка ассирийский…» на тему «Книги Иудифь» не озаглавлено. С. Бочаров пишет, что в печатном варианте доклада В. Виноградова (1982) статья «Петербургские повести Пушкина» критиковалась без называния имени ее автора, «поскольку на имя Ходасевича в 70-е – первой половине 80-х годов был наложен в советской печати цензурный запрет» (т. 2, с. 474). Но на той же странице С. Бочаров цитирует посмертную, 1980 года, перепечатку ранней статьи В. Виноградова (1934), доказывающую, что запрет не имел абсолютного характера: выдающийся филолог пытался «предохранить читателя от всяких недоразумений вроде тех, в какие впал Влад. Ходасевич, стараясь понять проигрыш Германна как насмешку злых, темных сил…»13.
Что разумеет М. Ратгауз под «добровольной сдачей» (т. 2, с. 527) Б. Савинкова в ЧК? Может быть, его искреннее или мнимое раскаяние на суде? В четвертом томе не прокомментированы слова насчет московской усадьбы «князя Михаила Пожарского» (с. 294), – что, имеется в виду отец прославленного полководца князя Дмитрия Михайловича? Московская топография вообще не комментируется, поэтому неотмеченной осталась ошибка Ходасевича – «магазин ГУМ (бывший Мюр и Мерилиз)» (с. 365): бывший Мюр и Мерилиз – это ЦУМ. В пушкинских стихах «Тьмы низких истин мне дороже/Нас возвышающий обман…» комментарий заменяет «мне» на «нам», И. Г. Лежнев становится И. И. Лежневым, в заглавии статьи З. Гиппиус «О молодых и средних» последнее слово заменено на «старых» (с. 545, 591, 680). В. Коковцов в комментарии – лишь «министр финансов России в 1904-1914 гг., крупный банкир» (с. 681), а ведь он был и председателем Совета министров (1911–1914), пост же министра финансов занимал с перерывом в 1905–1906 годах. Здесь такая добросовестная И. Андреева, вместо того чтобы заглянуть в какой-нибудь энциклопедический справочник, явно доверилась Н. Берберовой, хаотичному «Биографическому справочнику» при книге «Курсив мой», где Коковцов представлен именно так14. Во втором томе французский стих (с. 145) не сопровожден переводом.
Возможно, стоило сослаться на существующее мнение, что статья 1916 года «Державин» полемична по отношению к Белинскому15, и поспорить с Ходасевичем, который, убедительно разъяснив пушкинское употребление слов «прямой», «важный» и «пожалуй», вряд ли, однако, прав, утверждая, что в словах Ленского во время дуэли: «Начнем, пожалуй» – последнее слово не выражает колебания, а равнозначно слову «пожалуйста», «изволь» (т. 3, с. 442). Противники на поединке принципиально не могли обращаться друг к другу на «ты».
Если действительно удастся выпустить впоследствии еще более представительное издание Ходасевича, сделанные замечания, должно быть, пригодятся. Только по-настоящему полным никакое собрание сочинений не будет. И. Андреева пишет, что ранние статьи, для которых использовалось огромное количество псевдонимов, «не все еще разысканы и атрибутированы», хотя тут же: «Открытий и неожиданностей в этой области ждать не приходится…» (т. 1, с. 530, 531). Как бы то ни было, а позднейшие обзоры Ходасевича и Берберовой, подписанные псевдонимом «Гулливер», вряд ли можно будет точно атрибутировать одному из двух авторов.
Расчет составителей и комментаторов четырехтомника на образованного читателя, филолога приводит к некоторым сложностям для любого читателя. Журналы, газеты, книги в комментариях обозначаются сокращенно, вплоть до одной буквы, а список сокращений дан один раз в первом томе. Как быть тем, кто купил не все собрание (его тома продаются разрозненно), кто закажет в библиотеке тот или иной том без первого? А экономия места от сокращений – страница или полторы. И по другим причинам полноценным чтением четырехтомника может быть лишь чтение подряд. Так, указание в первом томе на то, что С. Ауслендер был племянником М. А. Кузмина (с. 499), должно быть памятно до четвертого тома, где в комментариях цитируется письмо Б. Садовского с протестом против его записывания в ряд «стилизаторов» вместе с Кузминым и Ауслендером: «Ну, М. А. страдает как дядя, а я-то при чем?» (с. 583). Комментария к «дяде» здесь нет. С другой стороны, сказывается отсутствие единого редактора. Надо ли, например, комментатору в третьем томе столь пространно цитировать письмо к Муни (с. 520), которое в четвертом полностью приведено (с. 384–386)? Комментарий к «Серапионовым братьям» меньше нужен, чем ко многим другим явлениям литературной и общественной жизни, а в четвертом томе два комментария: совсем короткий, двухстрочный, на с. 571 и более развернутый на недалекой от нее с. 579. Емкий комментарий о миллионере, издателе «Золотого руна», литераторе и художнике-дилетанте Н. П. Рябушинском дан там же на с. 585 Н. Богомоловым, здесь и отсылка к литературе с кратчайшей аннотацией («Несколько апологетический очерк его биографии см.: Думова Н. Московские меценаты. М., 1992»), а на с. 632 еще один комментарий к фамилии Рябушинский, тоже не бессодержательный (комментатор писем другой – И. Андреева). Но это, безусловно, мелочи.
Опечаток в четырехтомнике очень мало для столь сложного и трудоемкого издания. Замеченные опечатки перечислены в конце последнего тома, но не восстановлен пропуск номера журнала «Знамя» в комментарии к «Фрагментам о Лермонтове» (т. 1, с. 557), а главное, один из комментаторов издания, А. М. Ранчин, остался в нем А. Б. Ранчиным (т. 2, с. 4, 461).
Принципы собрания сочинений Ходасевича нельзя буквально повторить в собраниях сочинений других авторов, но опыт специалистов, подготовивших его, необходимо учесть всем. Сами же эти четыре книги для исследователей литературы Серебряного века и первой волны русской эмиграции необходимы и незаменимы. Кроме того, они очень хорошо оформлены полиграфически.
Еще недавно почти неизвестный российскому читателю автор теперь доступен для самого углубленного изучения.
- «Суперзвездой Ходасевич не стал и никогда не станет, его удел – навсегда оставаться «второстепенным русским поэтом», – точно в том смысле, в каком Некрасов употребил этот термин по отношению к Тютчеву. Кроме отсутствия «броских красок», это объясняется еще неэкстенсивностью его поэзии, узостью, если угодно, его тематики: недаром именно Баратынский и Тютчев приходят на ум, когда мы пытаемся оценить место Ходасевича в русской поэзии XX в. И, как у названных «второстепенных» поэтов XIX в., эта «узость» компенсируется исключительной интенсивностью и глубиной разработки «узкой» проблемы «человеческого я» и немеркнущим совершенством его лучших стихов» (Ю. И. Левин, О поэзии Вл. Ходасевича. – В кн.: Ю. И. Левин, Избранные труды. Поэтика. Семиотика, М., 1998, с. 209).[↩]
- Начиналось оно тезисами, напечатанными в Эстонии (Н. А. Богомолов, Рецепция поэзии пушкинской эпохи в творчестве В. Ф. Ходасевича. – В кн.: «Пушкинские чтения в Тарту». Тезисы докладов научной конференции, Таллин, 1987), статьей самого общего порядка (Б. Г. Домогацкая, Творчество В. Ходасевича и его оценка русской критикой 1910-х годов. – В кн.: «Из истории русской литературы конца XIX – начала XX века», М., 1988) и сопроводительными статьями в первых советских изданиях книг Ходасевича. На русском языке существует лишь одна небольшая книжка о нем – «Пушкинист Владислав Ходасевич» Ирины Сурат (М, 1994).[↩]
- Владислав Ходасевич, Из еврейских поэтов. Составление, вступительная статья и комментарии З. Копельман, М. – Иерусалим, 1998.[↩]
- Вадим Перельмутер, Москва, Петроград, далее Берлин… Портреты Владислава Ходасевича. 1921–1922. – «Литературная учеба», 1989, N 6, с. 147.[↩]
- В. Ходасевич, Статьи о советской литературе. – «Вопросы литературы», 1996, N 4, с. 209.[↩]
- Никита Струве, В. Ходасевич и В. Набоков. К столетию В. Ф. Ходасевича (1886–1939). – В кн.: Никита Струве, Православие и культура, [М., 1992], с. 262.[↩]
- Н. А. Богомолов, Жизнь и поэзия Владислава Ходасевича. – В кн.: Владислав Ходасевич, Стихотворения, Л., 1989, с. 42–43.[↩]
- Ирина Сурат, Пушкинист Владислав Ходасевич, М., 1994, с. 71–72.[↩]
- А. Ю. Морыганов, «Слово» и «свобода» в поэтическом мире В. Ходасевича. – В кн.: «Серебряный век». Потаенная литература». Межвузовский сборник научных трудов, Иваново, 1997, с. 85–86.[↩]
- А. Н. Шушпанов, Образ Орфея в поэзии В. Ходасевича. – В кн.: «Серебряный век»…», с. 92.[↩]
- См.: Ю. И. Левин, О поэзии Вл. Ходасевича, с. 211–237.[↩]
- Н. Берберова в 1989 году говорила Ф. Медведеву о своем отъезде с Ходасевичем из России: «В жизни мы не думали, что останемся навсегда. Ленин же был жив еще, 1922 год…» (Н. Берберова, Курсив мой, с. 613).[↩]
- В. В. Виноградов, Избранные труды. О языке художественной прозы, М., 1980, с. 178.[↩]
- Н. Берберова, Курсив мой, с. 663.[↩]
- См.: Г. С. Чернова, В. Г. Белинский и В. Ф. Ходасевич о Г. Р. Державине. – В кн.: «Творчество Г. Р. Державина: проблемы изучения и преподавания». Материалы Юбилейной Международной научной конференции 14–16 сентября 1993 года, Тамбов, 1993.[↩]