Вопросы литературы, 2002, №3
Как ни странно, монография на тему «Л. Толстой и Пушкин» – о двух вершинах русской литературы, об истоке и завершении классики XIX века – до сих пор не написана. В самом общем плане проблему поставил Б. Эйхенбаум в небольшой статье 1937 года1. Книжка, относящаяся к важному, но частному аспекту проблемы, – одна, 87-страничная2. Остальное – статьи, либо конспективно излагающие некие основные положения, либо опять-таки частные по тематике3. Ничего подобного книгам Д. Мережковского и В. Вересаева о Толстом и Достоевском среди работ пушкинистов нет и в помине. Тем ценнее материалы, собранные С. Розановой. Они касаются главным образом не творчества как такового, это отнюдь не сравнительное литературоведение, а скорее работа историка-биографа, главное в которой – обнаружение и систематизация неизвестных или малоизвестных фактов из жизни двух великих людей, предшественника и «преемника», как не раз излишне настойчиво называет Толстого исследовательница, опираясь на несколько авторитетных высказываний и не пытаясь рассматривать сложный вопрос о притяжениях-отталкиваниях, отличавших действительное отношение младшего классика к старшему, прежде всего к его прозе (пушкинская поэзия в целом, как справедливо писал Эйхенбаум, осталась Толстому чуждой). Заглавие книги С. Розановой расширительно, речь идет не о восприятии Толстым эпохи Пушкина со всеми ее социальными слоями и историческими проблемами, а о пушкинско-толстовском окружении, об общих знакомых и их роли в жизни и творчестве обоих писателей. Но ввиду неразработанности темы «повышающая» стилистика заголовка оправданна.
Скрупулезное изучение фактов позволило отметить даже родство Пушкина и Толстого. Первый «среди своих предков в «Начале автобиографии» назвал «прадеда Александра Петровича», женатого «на меньшей (так в тексте книги. – С К.) дочери графа Головина». У Ивана Михайловича Головина были две дочери: меньшая Евдокия – прабабка Пушкина, и старшая Ольга, вышедшая замуж за Юрия Юрьевича Трубецкого, – прабабка М. Н. Толстой, матери Толстого» (с. 31). Но введение в тему ориентировано главным образом на установление общего в мировоззрении писателей. «Казалось иногда, что они вели согласный диалог. «Непотомственное связано с низким дряблым деспотизмом» (т. VIII, с. 104), – заметит Пушкин, а Толстой с горечью запишет в дневнике: «У нас нет аристократии, которая ограничивала монарха» (т. 46, с. 21)»4 (с. 12). Один в 30-е годы написал заметку, получившую название «О дворянстве», другой в 1858 году – «Записку о дворянском вопросе» (впрочем, никому не показанный беловик сжег). «Пушкина страшила «пугачевщина», и «дворянская стихия мятежей», а Толстого же – только разрушительные действия «низов» в ответ на умаление их прав, на несправедливость. Но у каждого из них, пусть с некоторыми оговорками, «мысль дворянская» была неотделима от «мысли народной», а идеальным представлялось патриархально-поместное существование» (с. 14). В доказательство приводятся легкое перевоплощение Лизы в дочь кузнеца Акулину («Барышня-крестьянка») и толстовское эмоциональное рассуждение о Наташе Ростовой, сумевшей понять (в доме «дядюшки» после охоты, во время танца) «все то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи… и во всяком русском человеке», а затем союз бедного дворянина Дубровского с взбунтовавшимися мужиками (правда, можно вспомнить, что, покидая их, разбогатевших, Владимир сказал: «Но вы все мошенники и, вероятно, не захотите оставить ваше ремесло», – вслед за чем, однако, «грозные посещения, пожары и грабежи прекратились»). Толстой во Флоренции зимой 1857 года открыл в амнистированном декабристе С. Волконском «новый вариант личности аристократа-демократа, которая начиная с «Детства» художнически им исследовалась и. интересовала его» (с. 136).
Вместе с тем делается упрек советскому толстоведению, в котором было «принято полагать, что писатель под «злом правления русского» подразумевал самодержавие… Ведь после этой начальной фразы следовал такой текст: «И ежели найду его удовлетворительным, то посвящу остальную жизнь на составление плана аристократического избирательного, соединенного с монархическим, правления на основании существующих выборов» (т. 46, с. 137)» (с. 18). Но не всякая монархия есть самодержавие, так что литературоведческая традиция не была беспочвенной, а поздний Толстой прямо заявлял в письме к Николаю II от 16 января 1902 года: «Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа, который все более и более просвещается общим всему миру просвещением»5. И все же предостеречь от радикализации взглядов раннего Толстого стоило.
С. Розанова полагает также, что «Утро помещика» реализовало «сюжет Тентетникова»: «Спустя четыре месяца после того как в огне исчезло бессмертное творение Гоголя, никому не известный юнкер, словно подхватывая творческую эстафету, начинает сочинять роман с той же коллизией возвращения молодого дворянского отпрыска в родные пенаты, с такими же благими намерениями, как у Андрея Тентетникова, и досказывает то, что не было сказано его великими предтечами» (с. 22). Наряду с Гоголем это Пушкин как автор начатого романа в письмах. Но у Толстого получился «антипомещичий роман, обнаживший процесс умирания той «формы» жизни, которой он отдавал да и будет отдавать предпочтение перед всеми другими» (с. 21)6. «Реализация» невоплощенных замыслов писателей первой половины XIX века оказалась собственно толстовской, соответствовавшей новым временам. Цитируя относящиеся к Пушкину высказывания Погодина в связи с «Войной и миром» и Достоевского в связи с «Анной Карениной», С. Розанова лишний раз констатирует «причастность Толстого к пушкинскому миру, верность его художественной традиции» (с. 28) и оговаривает: «Но идея абсолютно нова, ибо Толстой описывал русское общество на иной стадии развития, чем автор «Евгения Онегина», и в повествование о жизни и смерти Анны вводит мотив гибельной, ломающей судьбы «страсти»» (с. 29).
Уже в первой главе книги, обосновывающей ее тему, рассказывается об общих знакомых Пушкина и Толстого, например о графе Д. Блудове. Бывший «арзамасец», вышедший в министры, представлен здесь читателю без осуждения, как содействовавший Пушкину в его исторических трудах. «Блудов лично докладывал Николаю о дозволениях поэту отыскивать в архиве (министерства. – С. К.) иностранных дел материалы и сочинения по истории Петра. Царь разрешил, но под наблюдение Блудова или по его назначению. Он выхлопотал поэту разрешение на издание газеты «Дневник», которое, к сожаление (так в тексте. – С.К.), не состоялось» (с. 33). Толстой же бывал в салоне Блудовых, впоследствии в процессе работы над «Хаджи-Муратом» усложнял образ государственного деятеля, который тайно, с приятелями, осуждал распоряжения Николая I, давившие просвещение, но покорялся. Его дочь Аннет, видимо, явилась прототипом Анны Павловны Шерер. Как и большинство «стариков», она не приняла «Войну и мир», однако ее суждение относится лишь к начальным главам «1805 года» (кстати, на с. 243 приводится забываемый, практически не упоминающийся в научной литературе факт творческой истории «Войны и мира»: «Осенью 1865 года Толстой начал писать вторую часть «1805 года» «От Аустерлица до Тильзита», опубликованную в «Русском вестнике» под названием «Война»»). «Еще Пушкин заметил, что Блудов закостенел в своих вкусах, отстал, не реагировал на процессы, происходившие в современной литературе. Но возможно, Анна Дмитриевна, ежели прочла бы весь роман Льва Толстого, – предполагает автор книги, – изменила бы свой взгляд, сменила гнев на милость» (с. 34).
Сам же Толстой резко отозвался о коварном друге Пушкина А. Раевском, которого в 1856 году видел у Сушковых, и потом в «Войне и мире» оспорил предание о герое Отечественной войны генерале Раевском, вышедшем в Салтановском бою со своими двумя юными сыновьями под страшный огонь. Толстому этот поступок показался излишне театральным и даже жестоким. «Соотносил ли тогда великий художник между собой два облика – юноши-воина и «отвратительного» шестидесятилетнего отставного полковника, за которым пристально наблюдал на вечерах у Сушкова?» (с. 40). Довольно слабый писатель Н. Сушков – тоже связующее звено между Толстым и Пушкиным, он знал Пушкина еще ребенком, посещал его в лицее. В книге фигурирует и младший брат А. Раевского – «генерал Н. Н. Раевский» (с. 71, 84), именуемый без приложения «младший», нелишнего для малосведущих читателей, поскольку военачальника, с которым Пушкин общался во время путешествия в Арзрум (1829), звали так же, как более прославленного генерала-отца, – Николаем Николаевичем.
Проблема «двух обликов» тех или иных лиц встает далеко не только применительно к А. Раевскому. Все-таки хронологическая дистанция была пройдена немалая. К А. О. Россет-Смирновой Толстой уже никак не мог относиться по-пушкински или по-лермонтовски. Тургенев представил ее в далеком от поэтичности образе Дарьи Михайловны Ласунской («Рудин»). «В поведении Смирновой с годами все явственней стали проявляться нетерпимость, ожесточенность, раздражительность, переменчивость настроений, какие-то странности, пользуясь терминологией Толстого, «дурной жанр». Еще Вяземский подметил в своей «очаровательнице» «смесь противоречий»» (с. 103). Приводятся нелицеприятные высказывания о ней братьев Аксаковых, М. Погодина, П. Анненкова, Я. Полонского. «Но мало кто догадывался, – отмечает автор книги, – что терзавшая с юности Смирнову наследственная душевная болезнь обострилась, участились периоды депрессий, немощи, срывов: все это проявлялось и в манере держать себя, в неконтактности. Кроме того, «удручала» ее несчастливо сложившаяся личная жизнь…» (с. 105). Надо подчеркнуть, что далеко не во всякой литературоведческой книге можно найти сведения о манере какого-либо из писательских знакомых держать себя. Совсем не по-пушкински относился Толстой к князю А. М. Дондукову-Корсакову – на сей раз несравненно более положительно, хотя и не так, как тот к нему (прервал связи с ним, разочаровался в старике: «столь «обыкновенный тип» не пробудил в мастере художнического интереса» – с. 152). Это был не прежний «князь Дундук», он «давно уже избавился от гипнотического влияния умершего в 1855 г. Уварова» (с. 147), обрел респектабельность и независимость, оставил службу, а во время Крымской войны рвался в Севастополь, записавшись в ополчение. Посещая семейство Дондуковых в Брюсселе (1860), писатель услышал историю, легшую в основу «Поликушки» (сообщено со ссылкой на архив). В следующем году он предупреждал родственницу князя о публикации за границей высмеивавших его стихов Пушкина с целью оградить старшего доброжелателя от тяжелого впечатления. В чем была суть той злой пушкинской насмешки, почему в письме к Бенкендорфу весной 1835 года поэт не без ехидства упомянул о неприязни к нему Уварова и «князя Дондукова, урожденного Корсакова» (т. X, с. 679; подлинник по-французски – с. 415), не разъясняется, а неискушенный читатель может не знать, что «урожденный Корсаков» был для министра народного просвещения Уварова в некотором роде дамой (бывшей девицей), что и обыграно в известной эпиграмме.
Попутно в данном сюжете отмечена борьба идеолога «самодержавия, православия и народности» с шефом Третьего отделения «за единоличный и полноправный контроль над цензурой» (с. 143), действительно имевшая место и, как показывают современные исследования, повлиявшая на противостояние славянофилов и западников7. Причастный к этой борьбе М. Погодин, которому посвящена самая большая глава книги, поначалу не вызывал сочувствия Толстого, хотя именно с ним первым из литераторов пушкинской поры молодой писатель захотел увидеться. Они расходились в оценках дворянства, других сословий, да и императора (здесь погодинский монархизм предстает как отталкивавший Толстого), «в 50-е годы схождение этих «тружеников пера» не состоялось по обоюдной вине» (с. 176), состоялось же в 1862 году не вследствие эволюции личности того или другого, а случайно: оказавшись в одном вагоне по пути из Петербурга в Москву, они впервые разговорились, и в дальнейшем между ними установились плодотворные отношения. В 1863 году, в начале работы над «Войной и миром», писатель пришел в «избу» на Девичьем поле за материалами о 1812 годе. «Адрес этот был выбран Толстым не случайно: во-первых, Погодин, известный историк, специально изучавший первые десятилетия XIX в., обладал уникальной библиотекой. Во-вторых, историку довелось видеть занятие Москвы французами, ее пожар и исход вражеской армии. И наконец, он был сыном этого века, дышал его воздухом и на протяжении десятилетий оставался верным спутником Александра Пушкина» (с. 154).
Изложению отношений Погодина с ним посвящена значительная часть главы. Будущий профессор Московского университета поддерживал интерес автора «Бориса Годунова» к истории, пусть и доказывал печатно непричастность высоко им ценимого Годунова к гибели царевича Димитрия. Переписка поэта с историком была сугубо деловой, никаких нежных дружеских чувств к этому плебею – при их разномыслии и несопоставимости талантов – Пушкин не испытывал, но пользу из их общения извлекал и литературные замыслы Погодина стимулировал8. Без бесед и дискуссий с великим современником тот, «возможно, не стал бы заниматься исследованием ряда загадочных исторических сюжетов и наверняка не отважился бы дерзнуть вслед за поэтом сочинить народную историческую трагедию» (с. 157), то есть «Марфу Посадницу», на которую Пушкин откликнулся известной статьей. Он же советовал Погодину писать трагедию «Петр I» прозой. Глава, таким образом, ценна не только для историка литературы, но и для теоретика: пушкинская рекомендация имела необычный, новаторский характер (автор к ней не прислушался), а тема оказалась по тем временам неприемлемой для сценического воплощения, Николай I счел неприличным выводить лицо императора Петра на подмостки, пьеса даже к печати не была разрешена, полная публикация появилась спустя более сорока лет после написания (1873). Тогда же, в 1831 году, Погодин, как и М. Раевская-Волконская, высоко оценил «Повести Белкина», но за исключением «Барышни-крестьянки» и вступления; до печати дело доведено не было. К середине 30-х годов между Пушкиным и Погодиным наступило охлаждение. Однако московский историк вскоре после гибели поэта первым забеспокоился о том, чтобы была сохранена всякая его строка, даже Вяземскому доказывал необходимость напечатания пушкинских писем. Но как мемуарист не слишком отличился, писал о Пушкине мало, зато помог Анненкову и Бартеневу в их работе над его биографией.
П. Бартенев – еще одно лицо (современник только Толстого), которое с течением времени коренным образом изменяется. Ученый, которого молодой «писатель впервые увидел в октябре 1857 г. у Сушковых, в период мучительно трудного процесса созидания «Войны и мира» оказывал ему неоценимые услуги: он провел корректуру пяти томов, с разрешения автора исправлял фактические ошибки, предотвращал опасность цензорских купюр, предлагал свои «разборы» отдельных глав и эпизодов. Толстой был ему благодарен за помощь и, даже когда совместная работа прекратилась, иногда просил у издателя прислать ему тот или иной номер «Русского архива» или библиографию, необходимую ему для его творческой работы» (С. Розанова, очевидно, адресуется к читателю, осведомленному о том, что «Война и мир» первоначально делилась не на четыре тома, а на шесть). Это сообщение снабжено примечанием: «В старости П. Бартенев отказался от былого либерализма и превратился в крайнего реакционера; резко изменил свой взгляд на роман «Война и мир», обвинил писателя в искажении облика Кутузова, а о нем самом «говорил с ненавистью», считал его «проклятием божиим для России», отказался предоставить Толстовскому обществу переписку с ним (Летописи Государственного Литературного музея. Кн. 2. Л. Н. Толстой. М., 1938. С. 38)» (с. 185–186). А с Погодиным Толстой сближался, хотя тот даже не все свои письма с похвалами в адрес «Войны и мира» ему отправил: был очарован сценами «мира», образами ряда героев, «но постепенно в нем росло недовольство тем, как изображены ролевые исторические фигуры» (с. 191). Когда Толстым овладевали сомнения, он отправлялся на Девичье поле, к человеку обширных познаний; в частности, 13 февраля 1873 года беседовал с ним о Петре – по всей вероятности, о трагедии Погодина, так как этой информации в его дневнике (цитируется архив) предшествует помета: «Надо примечания к Петру» (с. 194). Как считает С. Розанова, не без его влияния Толстого посетила мысль о бессрочном историко-философском журнале «Несовременник». «Итак, от первого поэта России Погодин получил приглашение печататься в журнале «Современник», а от его «преемника» – совместно выпускать журнал «Несовременник», рассчитанный «на читателей в 20 – и дальнейших столетиях» (т. 60, с. 207)» (с. 196). Только в этом контексте слово «преемник» звучит особенно странно.
Ряд сюжетов в книге принадлежит к числу наименее разработанных в истории и литературоведении. «Мы до обидного мало знаем о такой незаурядной личности, как Елизавета Потемкина…» (с. 116) – сестра декабриста, намеченного в «диктаторы», С. Трубецкого, которую Пушкин «в потемках» искал на Пречистенке и которую, возможно, Толстой в 1859 году посещал не раз, хотя его записная книжка зафиксировала один визит 11 апреля. «Сюжет «Толстой и князья Горчаковы», совершенно не изученный, богат смыслом и содержанием и позволяет предположить еще одну важную и специфическую грань творческого почерка великого писателя: живые, а не отвлеченные впечатления от реальности, от конкретных лиц питали его воображение» (с. 205). Под началом «дядюшки» М. Д. Горчакова он служил в Южной армии. Командующий поддержал инициативу группы офицеров, включая Толстого, издавать журнал для нижних чинов «Солдатский листок», но его пробный номер не был разрешен императором. Служил Толстой вместе с сыновьями С. Д. Горчакова, участника Отечественной войны, бывал в его доме и горячо спорил с хозяином, назвавшим крестьян самым развратным классом. Княгиня Горчакова должна была себя узнать в княгине Корнаковой из «Детства», возможно, кто-то из того же семейства стал прототипом 30-летнего князя Корнакова в неоконченной повести 1853 года «Святочная ночь». А генерал от инфантерии князь А. И. Горчаков – прототип князя Ивана Ивановича в «Детстве», «одного из самых положительных героев аристократов. Он сын прошлого века, века XVIII; портрет сделан по памяти, оттого он реален, мелочно подробен и объемен» (с. 204). Как отмечается в книге, толстовская фраза «Писать надо только тогда, когда каждый раз, что обмакиваешь перо, оставляешь в чернильнице кусок мяса» восходит к изречению В. Ф. Одоевского «Перо пишет успешно, когда в чернильницу прибавлено несколько капель собственного сердца» (с. 261), которое знаменитый юрист Кони обнаружил в бумагах покойного прозаика и с которым, возможно, познакомил Толстого, полагая, «что обоими писателями затрагивались «вопросы» бытийные, поиски смысла жизни и смерти, жизни подлинной и ложной, бюрократической.
Находки Кони, его открытия означают, – добавляет С. Розанова, – что проблема «Толстой и Одоевский» в контексте русской литературы требует глубокого исследования» (с. 262).
Пушкинская Россия предстает в книге в самых разных лицах. Например, от дочери Карамзина Екатерины Мещерской Толстой знал высказывание автора «Евгения Онегина» о том, что Татьяна вышла замуж неожиданно для него самого, и нечто подобное говорил о поведении своей Анны Карениной. «С годами предание, первоначально исходившее от Е. Мещерской и донесенное потомкам Львом Толстым, стало восприниматься как текст, начертанный рукой Пушкина» (с. 80). Рассказ Россет-Смирновой о Пушкине, который чувствовал себя подлецом после встречи и разговора с императором Николаем Павловичем, что было зафиксировано сыном Толстого Сергеем, подтверждается письмом И. Аксакова к Н. Кохановской от 7 июля 1862 года, написанным «с целью охладить ее восторг от пребывания в Царском селе» (с. 109) и знакомства с некими значительными фигурами. Отмечено, что первым декабристом, которого Толстой коротко узнал, был М. Пущин, однако исследовательница, не склонная преувеличивать влияние начинающего писателя, не видит оснований для вывода «о прямом «содействии» Льва Толстого в решении старого декабриста взяться за перо» (с. 81), результатом чего стал очерк «Встреча с Пушкиным за Кавказом»: в 1857 году Толстой только переслал его Анненкову, но 26 лет спустя нашел в нем «ключ к уразумению «эпохи Пушкина», возникавших в ней коллизий, характеров, ее духа» (с. 86). Широко известен тот факт, что Василий Перфильев послужил прототипом Стивы Облонского, но С. Розанова подробно рассказала и о нем, и о семействе Перфильевых вообще. Во многом по-новому раскрывается читателю образ двоюродного дяди Льва Николаевича – Ф. И. Толстого-Американца. Акцент сделан на его несчастливой семейной жизни, на тяжелом, своевольном характере его жены-цыганки; в этом контексте особенно заметен роковой факт биографии знаменитого бретера, убившего одиннадцать человек на дуэли, – смерть одного за другим одиннадцати из двенадцати его детей. Выжившая дочь, Прасковья Федоровна Перфильева, пыталась сделаться писательницей, благодаря ей и становится известной домашняя жизнь ее родителей. Родственник-писатель откликался на просьбы Поленьки о содействии, насколько считал это возможным. Лучшая повесть Перфильевой оказалась для него приемлемой, хотя и не целиком. «О роли Толстого-редактора сведения крайне скудные. Благодаря его участию повесть была опубликована в «Русском вестнике» (1864, N 4) под названием «Несколько глав из жизни графини Ины», за подписью «О». Очевидно, судя по заглавию, Толстой произвел в рукописи сокращения и изъятия…» (с. 228). Все или почти все прочитанное открылось ему впервые, граф Федор Иванович, послуживший, как известно, прототипом старшего Турбина в «Двух гусарах» и Долохова в «Войне и мире», выиграл в его глазах. Особенно ему понравилась глава «Смерть графа» – о мужественной, достойной, умиротворенной кончине. Иллюзий относительно графини-цыганки он не питал. «Миф о якобы дружбе Толстого с ней надуман и ложен» (с. 242).
Необходимо, однако, заметить, что эта реабилитация грибоедовского «ночного разбойника, дуэлиста» (а не «дуэлянта», как неточно процитировано на с. 232) обернулась во многом идеализирующей интерпретацией образа Долохова (на с. 78 дважды названного Дороховым, хотя на с. 88 верно сказано о еще одном бретере и буяне, сослуживце Лермонтова Руфине Дорохове, что он под слегка измененной фамилией перенесен в ситуацию 1812 года). В нем найдены даже «эксзистенциальная (так? – С.К.) философия» (с. 246), «открытие гениальным художником нового, еще нарождающегося типа… молодого человека, не желающего мириться с современными регламентированными «условиями жизни», доказывавшего, что он не «тварь дрожащая», а «человек» достойный» и т.д. (с. 247) – этакий симбиоз буяна и кутилы с Раскольниковым. Реального исторического объяснения данного типа нет, а ведь С. Розанова на с. 88 цитирует слова Павла Вяземского, сына пушкинского друга: «Для нашего поколения, воспитывавшегося в царствование Николая Павловича, выходки Пушкина уже казались дикими. Пушкин и его друзья, воспитанные во время наполеоновских войн под влиянием героического разгула представителей этой эпохи, щеголяли воинским удальством и каким-то презрением к требованиям гражданского строя» 9. Особенно уязвимы следующие фразы: «Рядовой Долохов, причастный к общему делу освобождения отечества от грозного врага, почувствовал свою значимость…». «Жестокие поступки» (в кавычках) он совершал не только в мирной жизни, но «и в войну: стрелял и в солдата, и во француза, но движим был не себялюбием, не личными интересами, а патриотическим, национальным порывом» (с. 244, 245). Это прямой домысел. Рядовым, разжалованным Долохов был в 1805 году, во время войны на чужой территории, которая и проиграна была, по Толстому, из-за того, что некому на ней было особенно воодушевляться патриотическим порывом. В 1805 году не только Долохов выслуживается в личных интересах, но и князь Андрей мечтает о своем собственном «Тулоне». И даже во время Отечественной войны Долохов показан прежде всего авантюристом (поездка на разведку к французам с мальчиком Петей), особенно жестоким к пленным. Но, конечно, «индивидуальность Долохова не одномерна, не однозначна, а сложна и противоречива…» (с. 245).
О реально жившем человеке С. Розанова может сказать точно и далеко не банально, например: «Соболевскому удавалось снимать, говоря современным языком, стрессы Пушкина» (с. 264). «Несмотря на успех ряда его произведений, Соллогуб по сути своей являлся дилетантом, искусным портретистом, мастером жанровых сцен, но «самоотвержение» его не коснулось, и «креста» он не нес» (с. 271). Толстой на письма В. Соллогуба, по-видимому, даже не ответил, то есть держал себя с ним, в сущности, так же неуважительно, как с ждавшим его в гости в свое имение Дондуковым-Корсаковым, но принял предложение графа назвать свою «историю лошади» именем мерина – «Холстомер» – и охотно расспрашивал его о прошлом. В «Войне и мире» упоминаются Архаровы – дед и бабка Соллогуба, дворяне того же круга, что исторические Ростопчины и вымышленные Ростовы. В книге исследуется происхождение эпизода с убийством Верещагина у дома Ростопчина в «Войне и мире». Этому событию посвящен абзац и в воспоминаниях Соллогуба – по рассказу отца.
С. Розанова не раз поправляет тех, кто так или иначе причастен к ее тематике. Письмо Толстого к Анненкову от 4 мая (нового стиля) 1857 года цитируется по автографу, так как в Полном собрании сочинений, собраниях в 20 и 22 томах «оно опубликовано с ошибками» (с. 80). По первоисточнику выясняется, что насчет ужина «у Погодина» 1 января 1863 года Н.Гусев сделал недостоверное заключение – Погодин записывал (ссылка на рукопись, хранящуюся в Российской государственной библиотеке):
«Январь 1. Вечер у Кошелева… С Черкасским, Толстым, Бартеневым ужинали» (с. 179). «Толстой Лев за материалами для 1812 года» (РГБ) – эту строку внес Погодин 14 декабря 1863 г. в свою памятную тетрадь… Утвердившаяся версия Н. Гусева, основанная на дневниковой помете ученого о том, что его посетитель унес с собой «Материалы для биографии А. П. Ермолова» и монографию М. Корфа «Жизнь графа Сперанского», ошибочна. Во-первых, такой записи в дневнике нет, да она и не могла быть, поскольку сборник о Ермолове еще не был издан. Кроме того, А. Е. Берс без всяких обиняков 18 декабря 1863 г. извещал Толстого: «Из оставленных тобой поручений я исполнил пока одно – отослал бумаги Погодину» (т. 61, с. 55)» (с. 188). Так что Толстой унес «не монографию Корфа о Сперанском, а некую его «записку». Погодин и Корф работали в одном направлении, контакты между ними были тесными, посылали друг другу для приговора свои статьи, отдельные главы труда и «записки» разного рода. Одну из них, вероятно, Погодин и вручил писателю» (с. 189). Не всегда на веру принимается и первоисточник. Тот же А. Кошелев вспоминал: «Пушкина… я знал довольно коротко; встречал его часто в обществе; бывал я и у него; но мы друг к другу не чувствовали особенной симпатии»10.»Так ли это? – сомневается С. Розанова. – Ответить непросто, документов почти не осталось» (с. 180). Но Кошелеву дается характеристика, поскольку Толстого он после «Севастопольских рассказов» выделил из множества беллетристов.
Скрупулезность проделанной работы не подлежит сомнению. Редкая книга литературоведа содержит такое количество неизвестных или малоизвестных фактов. Но в отношении оформления научного труда почтенному автору была нужна помощь. К глубочайшему сожалению, книга набрана донельзя небрежно, совершенно не отредактирована и не вычитана. О нарушениях норм грамматики и стилистики можно не говорить – есть просто темные места, масса смысловых опечаток. Стихи приводятся с искажением текста и размера (с. 45, 106), на с. 233 слились в один текст искаженные цитаты из послания «Чедаеву» (а не «К Чаадаеву», как обозначено) и «Евгения Онегина». С датами творится все что угодно. Статья Надеждина о «Полтаве» вышла, естественно, в 1829 году, а не 1892, «Юность» Толстого – в 1857, а не 1847, том VI сборника «Звенья» – в 1936, а не 1836 (с. 84, 93, 67) и т.д., на с. 259 запись В. Одоевского по поводу публикации в 1864 году поэмы В. Соллогуба «Нигилист» датирована 1861 годом. А Е. Берс умер в 1868 году, а не 1858, Одоевский – в 1869, а не 1868, П. А. Вяземский – в 1878, а не 1882, канцлер А. М. Горчаков – в 1883, а не 1833 (с. 220, 281). Пушкин не мог веселиться на пирушке у В. Филимонова в 1825 году (с. 283), ибо пребывал тогда в Михайловском. Примерно то же с многими инициалами: Н. П. Гусев вместо Н. Н., А. Анненков вместо П. В., Д. Набоков вместо В., Р. С. Фигнер вместо А. С. (с. 45, 54, 80, 88) и т.д. (с. 95, 100, 114, 157, 159, 183, 234, 276) – и фамилиями: Тютчев вместо Тютчевой (с. 67, 68), Всеволжский вместо Всеволожского (с. 128), Палуччи (несколько раз на с. 133 вместо толстовской формы Паулучи), Туроян вместо Турьян (с. 211), Жюли Курагина вместо Карагиной (с. 214), Башило и Прудо вместо Башилова и Прудона (с. 273, 274), Ксатский вместо Касатского (с. 285), на с. 114 один и тот же человек называется Вошаром и Воше. Имя мифического Филемона русифицировалось: Филимон (с. 95, 96), заглавие повести А.А. Толстой приведено как «Поля», а ее главный герой тут же именуется Полем (с. 78).
Искажения цитат относятся и к «Войне и миру»: «Пока они были сильные, мы себя не жалели, а теперь и их пожалеть можно» вместо «Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно» в томе IV, части четвертой, главе VI (в книге на с. 216 указаны «т. XII, ч. IV, гл. VII»). А. Пушкин был привезен в лицей 12-летним, а не 11-летним (с. 64), заключительная часть лермонтовской «Смерти поэта» насчитывает не 12 строк (с. 70), а 16. Изданные в 1963 году «Записные книжки» Вяземского стали одной «Записной книжкой» (с. 225), журнал «Знамя» – «Знаниями» (с. 231). Справочному аппарату вообще практически нельзя доверять: откуда-то взялись Сочинения П. А. Вяземского в 22-х томах, якобы изданные в 1982 году (это Толстой выходил в 22-х томах), и том 19 Полного собрания сочинений Пушкина (1937), выпущенного, как известно, в 16 томах (с. 32, 232), многотомник С. Абрамович «Письма П. А. Вяземского о гибели Пушкина. Материалы и исследования» (с. 131), на самом деле являющийся статьей в т. XIII продолжающегося сборника «Пушкин. Исследования и материалы» (Л., 1989), книги без выходных данных (а в отношении трехтомной монографии Б. Эйхенбаума о Толстом одного названия «Лев Толстой» – с. 34 – явно недостаточно) и т. д. На с. 281 находим неологизм «штабс-квартиpa»11. Французский язык в книге практически везде неузнаваем. Проверить цитаты оказалось некому.
Исправить эти и другие ошибки и недосмотры в работе специалиста высокого класса были обязаны редактор и корректор. Имени последнего в выходных данных нет, имя первого есть, но смело можно утверждать, что это мертвая душа. Издательство крупно сэкономило на подготовке книги к печати.
Кое в чем, однако, следует упрекнуть и заслуженного автора. «Соболевский, узнав на балу о возвращении поэта из ссылки и о том, что он остановился у Сергея Львовича, помчался на Новобасманную к дядюшке» (с. 263). Знать о том, что дядю Александра Сергеевича звали Василием, а не так же, как его родного брата, – Сергеем, тоже обязан был редактор, но то, что Василий Львович жил на Старой, а не на Новой Басманной, могло быть и только в компетенции автора. Об Аврааме Норове сообщается, что они с Пушкиным «веселились на масляничных санных катаниях в феврале 1831 г.» и что «в письме к жене от 18 мая (год – 1836 – не указан. – С.К.) Пушкин иронически отозвался о нанесшем ему визит буффоне… майоре-мистике, от которого «насилу отделался» (т. X, е. 453)» (с. 138-139). Во-первых, об одном ли и том же Норове идет речь, окончательно не ясно; Л. Черейский писал об отце трех братьев Норовых, Сергее Александровиче: «1 марта 1831 Пушкин, Н. и др. лица участвовали в санном катании, устроенном С.И. и Н.С. Пашковыми…» 12 Во-вторых, у Пушкина в слове «буфон» одно ф. В-третьих, письмо датировано не 18-м, а 14 и 16 мая. Начало цитаты в книге кавычками не отмечено.
Наконец, слова о Марии Волконской – «той «прелестной деве», разбившей сердце поэта, будоражившей его воображение» (с. 124), – по-видимому, дань легенде, созданной самой М. Н. Волконской в ее записках, которым доверились многие пушкинисты. Во время поездки Пушкина по югу России с семейством Раевских Марии было не пятнадцать лет, как она написала, а тринадцать с половиной. Многое недополучившая от жизни декабристка задним числом отнесла к себе те эмоции Пушкина, которые у него в 1820 году вызывала скорее всего старшая ее сестра Екатерина13.
- Б. Эйхенбаум, Пушкин и Толстой. – В кн.: Б. Эйхенбаум, О прозе, Л., 1969, с. 167-184. «На первый взгляд, – писал ученый, – полная противоположность позиций и поведения. На самом деле – одна из тех противоположностей, которые сходятся, потому что смыкают собой целый исторический круг… Не у Гоголя, не у Тургенева, не у Достоевского (при всей его заинтересованности некоторыми темами Пушкина), а именно у Толстого находим мы своего рода дозревание или, вернее, перерождение замыслов, тем и сюжетов Пушкина…» (с. 167), в доказательство чего приводятся параллели: «Евгений Онегин» в свете замысла семейного романа – «Война и мир», «Анна Каренина»; «Рославлев», «Русский Пелам» – и вновь «Война и мир»; кавказские поэмы, «Цыганы» – «Набег», «Казаки»; петровская тема у обоих писателей; «Капитанская дочка» – «Хаджи-Мурат»; сказки Пушкина – народные или азбучные рассказы Толстого. Прямо ориентированы на Пушкина толстовский «Кавказский пленник» и, по-своему, «Анна Каренина».[↩]
- Е. Н. Строганова, Пушкинские начала в «Войне и мире» Л. Н. Толстого, Калинин, 1989.[↩]
- Краткую библиографию см.: Л. Фризман, Семинарий по Пушкину, Харьков. 1995, с. 252-253. Ни одна из перечисленных здесь работ С. Розановой не упоминается. Ее задачи совершенно другие.[↩]
- С. Розанова ссылается на Полные собрания сочинений Пушкина в 10 томах (Л., 1977-1979) и Толстого в 90 томах (М., 1928-1958). Пушкинская запись сделана по-французски; перевод на с. 410: «Потомственность высшего дворянства есть гарантия его независимости; обратное неизбежно связано с тиранией или, вернее, с низким и дряблым деспотизмом». Неточности при цитировании слишком распространились во многих современных изданиях.[↩]
- Л. Н. Толстой. Собр. соч. в 22-х томах, т. 19-20, М., 1984, с. 505.[↩]
- Уместно напомнить, что в начале XX века автор «Истории русской интеллигенции» рассматривал тип Тентетникова как «предтечу Ильи Ильича Обломова» (Д.Н. Овсянико-Куликовский, Литературно-критические работы, в 2-х томах, т. 2, М., 1989, с. 201).[↩]
- См.: Олег Проскурин, Литературные скандалы пушкинской эпохи, М., 2000, с. 315-360.[↩]
- Пожалуй, нелишним было бы упомянуть тот факт, что Пушкии не раз называл «Московский вестник» лучшим русским журналом и даже подумывал возглавить его вместо Погодина, но довольно быстро оставил связанные с ним надежды (см.: Л. Г. Фризман, Т. И. Тищенко, Пушкин и русская журналистика, Харьков, 1999, с. 45-55). На с. 156 книги С. Розановой этот журнал соединен с журналом Н. Надеждина и превратился в «Московский телескоп».[↩]
- «Русский архив», 1884, N 4, с. 429.[↩]
- «Русское общество 40-50-х годов XIX в.», ч. I. «Записки А.И. Кошелева», М., 1991, с. 63.[↩]
- «Не следует путать «снижающую» приставку «штабе-» с «возвышающей» «штаб-»: штаб-офицеры – это высшая группа офицеров от полковника до майора; а от капитана, ротмистра, лейтенанта и ниже – обер-офицеры» (Б. Ф. Егоров, Очерки по истории русской культуры XIX века. – В кн.: «Из истории русской культуры», т. V (XIX век), М., 2000, с. 92).[↩]
- Л. А. Черейский, Пушкин и его окружение, изд. 2-е, доп. и перераб., Л., 1989, с. 298[↩]
- См.: [И. А. Балашова,] Пушкин в Приазовье. – В кн.: «Путешествие А. С. Пушкина по донскому краю в 1820 году». Под редакцией И. А. Балашовой, Ростов-на-Дону, 1999, с. 19-25.[↩]