Метрика, рифма и строфика в русских переводах из корейской поэзии (А.А. Ахматова, А.Л. Жовтис, Г.Б. Ярославцев). Статья третья (в соавторстве с Г. А. Амановой)

Вестник МГУ, 2014, №1

Статья третья1

Г.Б. Ярославцев (1930–2004), в отличие от Ахматовой и Жовтиса, — востоковед, окончил китайское отделение Московского института востоковедения. До 1990 г. работал редактором в Гослитиздате (издательстве «Художественная литература»), в частности, редактировал «Корейскую классическую поэзию» в переводе Ахматовой. Сам переводил с китайского, вьетнамского, тайского языков. В 1975 г. перевел 25 стихотворных вставок в корейскую прозу (из них 22 — в знаменитую «Повесть о верной Чхунхян…»), в том числе разными формами силлабо-тоники — 19 и дольника — 6. Рифмы использованы во всех силлабо-тонических стихотворениях (правда, в одном рифма тавтологическая, т. е. повторяется на конце стихов одно и то же слово), три дольниковых не зарифмованы и в одном рифма тавтологическая [Классическая проза…, 1975: 254, 266, 302, 341–346, 355–357, 360, 362–365].

В 1977 г. Ярославцев выступил в числе 13 переводчиков (включая Ахматову и Жовтиса) подборки корейской поэзии, вошедшей в специальный том серии «Библиотека всемирной литературы» [Классическая поэзия…, 1977: 407, 408], но это только три произведения (из 263) общим объемом в 16 стихов, а именно «Дикая роза», «Беседка Лимгён на реке Хвансан» и «В Шеньяне расстаюсь с другом из родных мест» Чхве Чхивона (857–?). Первое существует также в переводе Жовтиса. У него это 16 строк 3-иктного дольника на дактилической основе без пробелов, но синтаксически и клаузулами разделенные на четверостишия (после каждых трех женских окончаний следует мужское, более подходящее для завершения строфы [<Холшевников>, 2005: 59]): «Пышная черная роза // В поле цветет одиноко. // Ветка к земле пригнулась, // Тень от нее дрожит» и т. д. [Жовтис, 1983: 88]. Ярославцев решил, что корейскому поэту IX в. надлежит выглядеть более «классичным» как по русским, так и по китайским понятиям. У него не дактилический белый дольник средней величины, а ровный длинный — 5-стопный — дактиль с рифмами через нерифмующийся стих (АбВб), графически разделенный горизонтальными пробелами, которые, однако, не отмечают цезуру, так как приходятся на разные места в строке:

Дикая роза,            расту на заброшенном поле,

В уединении          тонкие ветки клоню.

Северный ветер утихнет —                 и я неподвижна,

Дождь прошумит —            аромат свой подолгу храню.

Выгадала не поэзия, а типография, поскольку у Ярославцева строк вдвое меньше, чем у Жовтиса. Два других его перевода из Чхве Чхивона также зарифмованы: четверостишие про беседку — попарно (аабб), про расставание с другом — по схеме абаб. Стихи в обоих текстах тоже длинные, но в первом случае переводчик прибег к 6-иктному дольнику, на сей раз правильно разделив его по цезуре («Окутаны горы дымкой.            Широкий речной простор. // В зеркальной воде отразились        деревня и зелень гор»), во втором же случае 6-стопный анапест с цезурным наращением графически поделен на полустишия — строчные буквы в начале четных строк и рифмовка показывают, что это именно полустишия, а не стихи (в подборке «Библиотеки всемирной литературы» это частый прием, только большинство других переводчиков, в отличие от Ярославцева, там предпочитает дольник и еще более раскованный стих):

Повстречались — недолгая радость:

                в горы Чу воротилась весна.

Вот опять предстоит разлучиться,

                и слезами наполнен платок.

Жизнь гонимого ветром скитальца

                то уныньем, то верой полна.

Земляка на чужбине увидеть

                удивительный случай помог!..

Впоследствии Ярославцев счел, что рифмованный силлабо-тонический стих, да еще всячески усложненный, весьма подходит и для переводов корейского поэта ХХ в.

В 1984 г. он опубликовал подборку переведенных им стихов Ким Соволя. Другой востоковед, Л.В. Галкина, снабдила Ярославцева подстрочниками. По пути того или иного предшественника он не пошел. В частности, к рифмовке, в том числе замысловатой, он тяготел гораздо больше, чем Жовтис. Правда, лидирующим размером у него остался 5-стопный ямб (как в русской поэзии ХХ в.). Но это всего лишь три стихотворения из 31 [Ким Соволь, 1984: 9–10, 14, 22–23]2, правда, одно из них, «Родина», четырехчастное. Только 3-иктный дольник (с. 16, 17) и 4–3-стопный ямб (с. 12, 13) употреблены по два раза. Остальные 24 стихотворения наделены каждое своим собственным размером или сочетанием размеров (27 размеров и их сочетаний на 31 произведение!), чего отнюдь не было в оригиналах. И почти никаких намеков на свободный стих. Г.Б. Ярославцев постарался выставить форму поэзии Ким Соволя как довольно-таки разнообразную, оставаясь в пределах русского классического стиха и дольника. Если это «ахматовский» путь, то доведенный до абсурда. Более или менее адекватных аналогов оригиналам этот переводчик не нашел, да и не старался искать. От «самого национального из корейских поэтов нового времени» [Галкина, 1984: 8], как сказано в предисловии к публикации, на уровне стихотворной формы во многих случаях почти ничего не осталось.

В рамках 5-стопного ямба Ярославцев тоже хотел показать себя (а, по сути, вовсе не Ким Соволя) наиболее изобретательным. В каждой части «Родины» две строфы. В первой части одно четверостишие со сплошными дактилическими окончаниями (совершенно не характерными для корейского языка), другое с тремя зарифмованными женскими: поглотила–растила–сроднило (что тоже чуждо корейцам) — и заключительным дактилическим в рефренном слове «родина!». Вторая часть (обе строфы) упорядоченной неполной рифмовкой ЖЖДЖ («Весною птиц лесных повсюду пенье, //Азалий горных пышное цветенье, // А осенью в ручье листы кленовые // Плывут себе, несутся по теченью» (с. 9)) напоминает персидские рубаи, но к китаисту Ярославцеву эта форма пришла, конечно, из литературы, знакомой ему в оригинале: «Разновидностью уставного стиха ши являются четверостишия, т. наз. “оборванные строки” (цзюэцзюи). Это как бы половинка обычного 5- или 7-сложного стиха, построенная по тем же законам. Нерифмованной в нем, как правило, остается только предпоследняя строка, она как бы подчеркивает следующую за ней концовку» [Лисевич, 2001: 355]3. Ту же форму Ярославцев использовал в первой строфе четвертой части этого патриотического стихотворения Ким Соволя (с. 10) и в третьей строфе «Зова души», тоже патриотического (его начальные слова «Имя любимой» переводчик снабдил примечанием: «Автор посвятил это стихи родине, страдавшей под гнетом японской оккупации» (с. 24)), только дополнил ее рефреном «я называю» (он имеется лишь в первой и третьей строфах, в трех остальных его нет). Когда писались эти стихи, корейская литература старалась освободиться от многовекового китайского доминирования [Аманова, 2011: 12–18], а переводчик (точнее сказать, перелагатель) самого национального поэта «окитаил» как раз наиболее патриотические его произведения.

Ярославцев сделал корейца похожим также на араба или перса. Первая строфа третьей части «Родины» имеет два редифа (рифмуются слова, предшествующие повторяющемуся слову «родина»): «Скиталец я. Чужбиной стала родина, // Но сны мои не покидала родина. // Отец и мать в моих объятьях — родина. // Воспоминание о братьях — родина» (с. 9). Во второй строфе обычные женские рифмы ААББ. Однако редиф вновь появился в стихотворениях «Много дней спустя» и «Красный прилив». В переводе «Много дней спустя» первое двустишие (двустишия разделены пробелами) — «Пусть много дней спустя ты вновь ко мне придешь, // Тогда тебе скажу одно: “Забыла”», второе — «Ты, может быть, меня в душе и попрекнешь, // Я повторю: “Грустила, но — забыла”» (с. 20). Во вторых строках двустиший рифмуются субстантивированное числительное одно и акцентуированный союз но, после которых следует повторяющееся слово «Забыла». В «Красном приливе» пробелов нет, а длинный Ан5 графически разделен на полустишия, записанные уступом. Первые два стиха (второе и четвертое полустишия) — с обычной рифмой прилив–бурлив, потом три стиха без рифм, а в конце двустишие, выделяющее в отдельную строку рефрен-редиф: «Быть подобным тебе я мечтаю, // О красный прилив, // Ликованье твое разделяю, // О красный прилив!» (с. 23).

Заключительная строфа «Родины» выбивается из всех традиций. В ней не четыре, а пять стихов, из которых только два рифмуются через два оставленных без рифм: забыты–забыли–смерти–землю–сохранили. Так что в одном четырехчастном (17-строчном) стихотворении четко просматривается стремление переводчика на малом пространстве попробовать то одно, то другое, то третье.

Простотой отличается построение пятистопноямбического стихотворения «Богатство, знатность, слава и почет». Согласно примечанию, в заглавие вынесен «традиционный в корейской поэзии символ эфемерности мирской суеты; они — ничто перед миром вечности, перед неумолимым ходом времени» (с. 22). Стиховая форма также традиционна для русской переводческой школы: регулярно чередуются мужские и женские окончания без рифм. Так переводили многие чан-сиджо и А.А. Ахматова, и А.Л. Жовтис. В оригинале строка состоит из полустиший в 7 и 5 слогов, преимущественно свойственных тогда жанру чанга, испытавшему влияние более развитой японской поэзии (это прямо «заимствованный из новой японской поэзии размер 7.5» [Тэн, 2003: 70]).

Еще один пятистопноямбический перевод назван Ярославцевым «Не знала». В корейском языке нет категории рода, но очень личный характер оригинала Ким Соволя позволяет утверждать, что род здесь должен быть мужским. Сравним подстрочный перевод Г.А. Амановой и стихи Ярославцева.

То, что луна ночью весной и осенью Нет, о луне, что еженощно всходит,
восходит одинаково,  

     Я не знал раньше.                                        Еще недавно я совсем не знала.

То, что я буду с разбитым сердцем               Тоска какая западает в душу,
от любви к тебе,

    Я не знал раньше.                                          Еще недавно я совсем не знала.

Что луна яркая, откуда бы на нее ни глядеть,  Что можно так луною любоваться,

     Я не знал раньше.                                       Еще недавно я совсем не знала.

То, что луна однажды будет печальной,          Что станет лик луны моею грустью,

                Я не знал раньше                                Еще недавно я совсем не знала

[Аманова, 2011: 167].                                                                         (с. 14).

В оригинале рефрен значительно короче, чем неповторяющиеся строки; основной размер — 5.7 и 7.5.

Помкаыль ɔпси памада тотнын тальто              5 7

Йечжɔнен мичйɔ моллассɔё

Ирɔхке самучхике кырйо ольчульто                  7 5

Йечжɔнен мичйɔ моллассɔё

Тари амман пальгато чхйɔтаболь чурыль         7 5

Йечжɔнен мичйɔ моллассɔё

Ичекым чɔтари сɔрымин чурын                         6 5

Йечжɔнен мичйɔ моллассɔё

«Мичйɔ моллассɔё» [Ким Соволь, 1955: 101].

Переводчик и тут своеволен.

С рефреном, но вариативным, выполнен уже цитировавшийся перевод «Много дней спустя». В нем четыре ямбических двустишия. В первой половине стихотворения после 6-стопной строки, как было сказано, следует 5-стопный рефрен с редифом, вся вторая половина 6-стопная без редифа, т. е. в двух последних рефренных стихах рифмы нет, кроме тавтологической. Первые же строки двустиший образовали было монорим: придешь–попрекнешь–нож, однако заключительное двустишие эту тенденцию перечеркнуло, в его первой строке слово на конце — тебе. У переводчика и здесь нет сколько-нибудь определенной установки; если есть, то только на разнообразие. В оригинале полустишия по 3-3-4 слога. Сопоставим оригинал и подстрочник Л.В. Галкиной.

Мɔн хуил танъсини чхачжысимйɔн       Если, спустя много дней, ты придешь ко мне,

Кы ттэе нэ мари «ичжɔннора».              Тогда слова мои [будут]: «Забыла».

Танъсини согыро намуримйɔн               Если в душе упрекнешь ты меня,

«Мучхɔк кыридага ичжɔннора».            [Я отвечу]: «Очень тосковала, но забыла».

Кырэдо танъсини намуримйɔн              Если ты снова меня упрекнешь,

«Миткичжи анасɔ ичжɔннора».            [Я отвечу]: «Не верила и забыла».

Онылдо ɔчжедо ани икко                     И вчера и сегодня я не забываю [тебя],

Мɔн хуил кы ттэен «ичжɔннора»         Но спустя много дней, тогда [я скажу]: «Забыла»

                                                                              [Галкина,1979: 150–151].

Выдержанный монорим, обнаруживающий в Ярославцеве именно китаиста, а не корееведа («Сейчас подавляющая масса китайских стихов имеет рифму (часто сквозную) <…>« [Лисевич, 2001: 356]), представлен в переводе «Весенние холмы». Его первое двустишие — «Изумрудный молодой ковыль словно хочет петь. // Ласковые белые лучи мне глаза слепят» (с. 14). Со словом слепят рифмуются последние слова остальных четырех двустиший, первые их строки остаются незарифмованными. Это напоминает также арабо-персидскую газель, но в переводах газелей первое двустишие зарифмовано и только потом рифма повторяется через строку. В четвертой строке «Весенних холмов» зарифмованы и полустишия: «Лепестки их желтые струят тонкий аромат». Длинный цезурованный размер, по сути, соединяющий в одной строке Х5 и Х3, особенно далек от ровного размера оригинала с полустишиями в 4-4-4-4 слога:

Согип пхурын коун чанди сорирадо нэрйɔнынтыт

Чэнъчжэнъхасин коун хэппйɔт нун ттыгне падырɔмне

Чачжу тарын чагын ккотква норан мулдын сангукхваен

Талго йɔтхын инсэ хыллɔ наби пɔри чамчжэуне.

Поксанаму салгунаму пулгусыре чхвихайɔкко,

Кэчханъпɔдыл пхаран качжи килге нырɔ ɔрийне

Ире каттын пхарин сонын сɔрын тыси килге улго

Морыл сирым чолдɔн кэнын тари пɔкко хапхйɔмхане

Чхɔнъчхɔ чхɔъчхɔ угɔчжин гот сонъи сонъи пулгын ккотсуп,

Ккум качхи ури нимгва сонъмок чапко нолдɔн телсе

«Чхунганъ» [Галкина, 1979: 165].

Подстрочник Л.В. Галкиной:

Приятный зеленый молодой ковыль словно хочет петь.

Светлые милые солнечные лучи слепят глаза.

В маленьких цветах, что часто носил тебе я, в желтых хризантемах горных

Сладкий тонкий аромат струится. И бабочки уснули.

Персики, абрикосы одурманили красным цветом.

Плакучая ива вытянула свои длинные, зеленые ветки.

Тощий вол, проработавший весь день, протяжно, словно тоскуя, мычит.

Беззаботно дремлющий пес вытянул лапы, зевает.

Там, где разрослась зеленая трава, где красные бутоны в зарослях цветов,

Там, словно во сне, взявшись за руки, гуляли мы с любимой

[Галкина, 1979: 164].

Другой монорим Ярославцева в длинном стихе — «Словно капли ночного дождя» («Жизнь моя, как потечешь, куда повернешь?..»). Здесь четыре логаэдических двустишия. Строка, по сути, делится цезурой на полустишия Д3 и Амф2, но в четвертой строке цезура сдвинута на один слог (приходится на середину слова встанут), и потому сложный размер нарушен: «Глыбы гранита ли встанут — их обогни». Четные строки заканчиваются рифмами: сродни–обогни–дни–они. Есть созвучия также на цезуре внутри первой и пятой строк, но в первой рифмуются слова в конце полустишия и стиха (потечешь–повернешь), а в пятой — соседние слова: «Все это так, но

пути найти не могу» (с. 10). Видимо, зарифмованы и полустишия шестой строки (суждены — дни). В первом полустишии второй строки рифмуются слова темна и бедна. Есть аллитерации. В оригинале столь исхищренного перевода — полустишия по 7 и 5 слогов. Текст оригинала «Ночные дождевые капли» приводим с подстрочником Л.В. Галкиной.

Ɔдеро тора каря наый синсенын                  Куда повернет моя жизнь?

Нэ синсе кайɔпсɔдо мулгва катхара              Моя жизнь хоть и жалка, но подобна воде.

Хɔмгучжын санмакчимйɔн торасɔкаго         Если непроходимые скалы
[встанут на пути], я их обогну.

Мочжирын павиимйɔн нɔмчхйɔхырыра       Если грозные утесы [встанут на пути],
я просочусь сквозь них.

Кырɔна кырихэдо хенал кир ɔпсɔ                  Так-то оно так. Но нет пути,
где бы я мог выбраться,

Кайɔпсын сɔрым манын касым нуллɔра        Поэтому, полная грусти,
жалкая душа моя угнетена.

Кы ама кыдо качхи яый у-учжɔк                    И все это словно ночные дождевые капли.

Кы качхи чихянъ ɔпси хемэимира                  Вот так, словно мечутся они без цели

                                                                              [Галкина, 1979: 172–173].

Перевод Г.Б. Ярославцева «Словно капли дождя»:

Жизнь моя, как потечешь, куда повернешь?

Ты и темна и бедна, ты водам сродни…

Камни путь преградят — сквозь них просочись,

Глыбы гранита ли встанут — их обогни.

Все это так, но пути найти не могу.

Жалкой душе суждены печальные дни.

Капли ночного дождя — подобье мое:

Мечутся, мчатся во тьме без цели они

(с. 10).

Сложная авторская строфика — в переводе «Срываю травинки». Он состоит из двух трехстиший и двух четверостиший, расположенных по принципу чередования. В трехстишиях зарифмованы первые стихи, а третий, как сначала кажется, незарифмованный, записан уступом, что подчеркивает цезуру:

На горе, что за домом у нас, зелено-зелено.

В ручейке, что в траве протекает, песчаное дно.

Всё искрится вода,

                               всё куда-то течет и течет.

Следующее четверостишие зарифмовано по схеме аабб, однако в двустишиях рифмуются не только концы строк, но и слова внутри их, причем на разных местах; в обоих случаях так выделяются анафоры, протяженная и короткая:

Каждый день о тебе я тоскую, милый, поверь.

Каждый день о тебе я горюю — где ты теперь?

Вот срываю травинки и к ручейку подхожу,

Вот бросаю их в воду и долго за ними слежу.

В трех строчках анапест, с которого начиналось стихотворение, сменился дольником; в четвертой он восстанавливается.

В следующем трехстишии первые, рифмирующие, строки тоже анапестические, а в третьей вернулся дольник:

Навсегда, навсегда,

                               и ручей ее не вернет

(с. 15).

Этим второе трехстишие отличается от первого. Но тут выясняется, что благодаря третьим стихам они связаны друг с другом отдаленными рифмами — «через голову» четверостишия и начала второго трехстишия, которые сами попарно зарифмованы. В трехстишиях зарифмованы между собой последние слова и стихов, и полустиший, которые, таким образом, не случайно выделены уступом: течет–вернет, вода–навсегда.

В заключительном четверостишии вновь восстанавливается анапест. Тут уже никаких анафор и внутренних рифм.

Так что при метрических вольностях — отступлениях в дольник — здесь наблюдается строфическая изощренность, которая в данном случае несколько близка к оригиналу. Он состоит из 14 строк в основном размера 7.5. Специалист пишет: «Случайная внутренняя рифма у Соволя нередко встречается одновременно с постоянной, например, в стихотворении “Пхул ттаги” (“Собирая траву”):

……

Кыриун ури нимын ɔди кесинго

Каɔпнын инэ согыл тул гот ɔпсɔ сɔ

Налмада пхурыл ттасɔ муре тɔнчжиго

Хыллɔканын ипхина мам-е поаё

……

Любимый, по которому тоскую, где [ты] сейчас?

Нет места неприкаянной моей душе.

Поэтому каждый день я рву траву и бросаю в воду.

Травинки хоть и уплывают, но я утешаюсь.

– — –а / — — — –а // — — — — –б

– — –а / — — — –в // — — — — –

– — — / — –в — — // — — — — –б

– — –а/ — — — — // — — — — –

В этом стихотворении наряду с постоянной полноценной рифмой, образованной за счет окончаний основного падежа (вторая стопа первой строки) на “-ын” и окончаний причастия на “-нын” / “-н” (первая строка — первая стопа, вторая строка — первая стопа, четвертая строка — первая стопа), имеется случайная “эмбриональная” внутренняя рифма, образованная за счет окончаний винительного падежа на “-ыл” (окончание второй стопы второй строки и второй слог во второй стопе третьей строки)» [Галкина, 1979: 46].

Написанные сочетанием безрифменного 4- и 3-стопного ямба «Душа, стремящаяся к встрече» (с. 12) и «Облако» (с. 13) различаются клаузулами: только женскими в первом случае и только мужскими во втором. Короткие строки выделены отступами. «Душа…» разделена на два безрифменных шестистишия, текст «Облака» сплошной.

Два перевода в 3-иктном дольнике также неодинаковы по форме. В обоих использован уступ, вторая строка начинается со строчной буквы, но звучит как самостоятельный стих, например в начале «Утраченной возможности» (с. 16):

Через речной поток

                               здесь мост перекинут был.

При этом зачины нечетных стихов дактилические, а нечетных — амфибрахические за исключением восьмого: «а переправы нет» (атонированная дактилическая анакруза). Текст разделен на два безрифменных восьмистишия.

Перевод «Чанбёлли — остров, где воин расстался с любимой» (с. 17) оформлен сложнее. Анакрузы здесь только анапестические, клаузулы — женские (в «Утраченной возможности» — мужские). Но стихотворение разделено на два восьмистишия и четверостишие между ними. В первом восьмистишии поначалу кажутся зарифмованными лишь шестая и восьмая строки:

Так и светится, словно пламя,

                               нежно-розовая чогори…

По названью даже в Пхеньяне

                               тэдонганский славен Чанбёлли.

С золотой, серебряной пряжей

                               долгий дождь над Чанбёлли сравните:

Протянулись косыми лучами

                               непрерывные тонкие нити.

Но после сопоставления со вторым восьмистишием и, может быть, даже после полурифмованного четверостишия (АБВБ) становится очевидно, что чогори («праздничная женская одежда» — в примечании) и Чанбёлли, пламя и в Пхеньяне, во всяком случае лучами — неточные рифмы и наверняка незарифмованным остается лишь концевое слово «пряжей». Второе восьмистишие выглядит так:

Над стреминою Тэдонгана

                красноцветные птицы кружились;

Над стреминою Тэдонгана

                крик их в памяти вы храните.

Посредине реки расстались —

                серебрились над ней, золотились

И тянулись вниз, ниспадали

                непрерывные тонкие нити.

Рифмуются вторая и шестая, четвертая и восьмая строки. Тогда получается, что переводчик считал графические строки полустишиями, а стихом является Ан6 с цезурным наращением; «Над стреминою Тэдонгана» в таком случае — анафора в первых двух стихах четверостишия АБАБ. Но почему тогда в первом восьмистишии-четверостишии рифмовка не перекрестная, а парная? В серединном четверостишии-двустишии она только парной и может быть. По каким соображениям переводчик в конце перешел к перекрестной, ведал он один. Текст на корейском — два четверостишия и трехстишие между ними:

Йɔнбунхонъ чɔгори ппалгакхе пулбунын

Пхйɔнъянъедо ирым нопхын Чанъбйɔлли

Кымсил ынсири канын силбинын

Писыдами нэрине ппурине.

Тхɔртхɔрхан пэаммуный янъсане

Нэринын канын силбинын

Уеря арэря нэрине ппурине.

Хырынын Тэдонъганъ ханбокпхане

Улмйɔ тɔлдɔн пɔлсэый ттемури

Танъсингва ибйɔрхадɔн ханбокпхане

Пинын свилтхым ɔпси нэрине ппурине

[Галкина, 1979: 247].

Подстрочник Л.В. Галкиной с комментарием:

«[Там], где вспыхнули алым пламенем нежно-розовые чогори,

Славное имя Чанбёлли известно даже в Пхеньяне.

Золотые нити, серебряные нити, тонкие нити дождя.

Падает дождь лучами косыми, льются [нити дождя].

На зонтик в пестрых змеиных узорах

Падают тонкие нити дождя.

На [зонтик], под [зонтик] падают [нити], льются [нити дождя].

Над серединой текущего Тэдонгана

С криком кружилась стайка польсэ.

На середине [Тэдонгана], где мы расстались,

Падает дождь не переставая, льются [нити] дождя.

Чанбёлли — предполагается, что это название острова на Тэдонгане. Название переводится: «Место, где воин расстался [с любимой]».

Польсэ — птица семейства колибри. Имеет красноватое оперение» [там же: 245].

Перечислим с краткими комментариями размеры и их сочетания, встречающиеся в подборке Г.Б. Ярославцева по одному разу.

Ямбические. Я3 — «Снег идет» (с. 18), нерифмованное, все окончания мужские, на конце каждого второго стиха эпифора «снег идет» или «идет, идет». Запись этих стихов (нечетных) с отступами, со строчной буквы, если предыдущее предложение не закончено.

Я4 — «На пепелище» (с. 21–22), полурифмованные шестистишия абвбгб, окончания всех строк мужские. По совершенно непонятной причине среди четных стихов четвертый и шестой записаны со строчной буквы и с отступом вправо от уровня нечетных стихов, словно это полустишия, а такой же второй — с прописной буквы и на том же уровне. Переводчику нужно разнообразие; логика для него необязательна.

Я6 (5) — «Много дней спустя» (с. 20), см. выше. Нечетные строки и две последних четных строки — варьируемого рефрена — выдерживают Я6, рефрен в двух первых двустишиях — Я5.

Хореические. Х3 и 3+3 — «Красота цветущего поля» (с. 15–16), пять строфоидов. Первый — трехстишие Х3 с рифмующими второй и третьей строками: «Полю края нет. // Всюду, там и тут, // В нем цветы цветут». Во втором и третьем четырехстишных строфоидах размер удваивается: «Сколько видит глаз — травы разрослись» и т. д., выдерживается парная рифмовка. В четвертом строфоиде четыре строки, но три стиха: «Радостью полна, // Вольно дышит грудь» — это не два стиха Х3 (хотя полустишие «Вольно…» начинается с прописной буквы), так как заканчивает стихотворение играющая роль отдельного строфоида строка-стих Х3+3 «Ветер. Тишина. Продолжаю путь», где последнее слово рифмуется со словом грудь в предыдущем строфоиде. Правда, рифма есть не только с концом стиха, но и с концом полустишия: полна–Тишина. Почему Г.Б. Ярославцев в одном случае обособил рифмующееся полустишие в отдельную строку, а в другом, тут же рядом, — нет, осталось очередной его неразрешимой загадкой.

Х4 — «Море» (с. 12), безрифменные четверостишия с одними женскими окончаниями, конец каждого кроме пробела маркирует эпифора-рефрен «Где ты, море?». Четные строки записаны с отступами, со строчных букв.

Х5+3 (или Х8 с пропуском безударного слога на цезуре) — «Весенние холмы» (с. 14), см. выше. Окончания одни мужские.

Х8 и 12 — «Вечером» (с. 25), без рифм, окончания женские. Три строфоида. Первый:

Пусто в поле,

                люди к ночи

                возвращаются со стадом.

Все неистовей,

                все громче

                споры праздные лягушек.

Синева небес поблекла,

                и темней в ущелье стало

                на извилистой тропинке.

Выше кажутся деревья,

                в уходящей к небу кроне

                птицы шумные гнездятся.

Ясно, что эти 12 строк — не 12 стихов, а два стиха Х8 и два — Х12. Конечно, слово «неистовей» не означает наличия стиховой дактилической клаузулы и строка «все громче» — не ямбическая, а часть хореического стиха.

Во втором строфоиде — три 12-стопных стиха (по три строки), в третьем — один Х8 и один Х12, но оба трехстрочные. Значит, строфоиды построены по убывающей (вполне возможно, что не случайно): от четырех стихов к двум. То же и по строкам (при неравенстве размеров стихов): 12 — 9 — 6. До таких конфигураций никакие корейцы не додумывались. Это чистая эквилибристика в версификации.

Дактилический. Д43 — «Целительный сон» (с. 25–26), без рифм, в длинных стихах окончания тоже длинные, дактилические, в коротких — кратчайшие, мужские. Запись коротких (нечетных) — с отступами, со строчными буквами.

Амфибрахический. Амф43 — «На разрушенной песчаной дамбе» (с. 20–21), четверостишия АбВб, чередующие женские и мужские окончания. Короткие строки — с отступами, со строчными буквами в началах.

Анапестические размеры. Ан4 — «Мой дом» (с. 13), 13 стихов с мужскими окончаниями без рифм, стихи 6–7 графически разделены надвое («Стану ждать я: // Когда-нибудь мимо пойдет // Этой самой дорогою // Тот человек…»), образовавшиеся неравные полустишия, в том числе с женским и дактилическим окончаниями, подведены под общий ранжир с неразделенными стихами.

Ан5 — «Красный прилив» (с. 23), разделен на неодинаковые полустишия (вторые записаны отступом, со строчной буквы): в них есть разные анакрузы и клаузулы, но вместе полустишия всегда дают Ан5 с мужским окончанием. Разделения на строфы нет. Два первых стиха с рифмой, затем три без рифмы, наконец два с рифмой-редифом (см. выше).

Ан53 — «Думаю о доме» (с. 10–11), четверостишия перекрестной рифмовки (абаб), рифмы только мужские. Все строки — с прописной буквы, почему-то без отступов, несмотря на значительную разницу в длине.

Ан23 — «Азалии» (с. 19), трехстишия с женскими окончаниями, первый и второй стихи в них — рифмующиеся Ан2, третий — холостой Ан3. В оригинале — свободный стих в трехстишиях, но заключительный стих каждого из них выдержан в размере 5.7 или 7.5. Оригинал и подстрочник Г.А. Амановой:

На погика йɔккйɔвɔ                                     Надумаешь уйти оттого, что наскучил тебе,

Касыл ттэеын                                                Отпущу

Марɔпси кои понэ тыриурида                     5 7 Безмолвно.

Йɔнъбйɔне яксан                                          И сорвав охапку

Чиндаллэ ккот                                               Прекраснейших в мире азалий,

Арым ттада касил кире ппуриурида           7 5 Разбросаю на твоем пути.

Касинын кɔрым кɔрым                                 На каждом шагу встречая

Ноин кы ккочхил                                           Эти цветы,

Сабуни чире папко касиопсосɔ                    7 5Уходи, легко ступая по их лепесткам.

На погика йɔккйɔвɔ                                        Надумаешь уйти оттого, что наскучил тебе,

Касил ттэенын                                                 Умру…

Чугɔдо ани нунмул хыллиурида                     5 7Но слезу удержу

«Чиндаллэ ккот»

[Ким Соволь, 1955: 50] [Аманова, 2007: 17–18].

Ан654 — «Происходящее во сне» (с. 24), полурифмованное, поделено на полустишия. Первая из двух строф:

На рассвете весною шаги шелестят

                               по росистой траве

Сквозь зеленый, до кромки небес

                               протянувшийся лес…

И шуршанье шагов по багряной листве

                               там, где сырость и прель,

В напоенном дождями и ветрами

                               мокром лесу.

То, что короткие строки — не самостоятельные стихи, доказывают две последних из них, где появляются чуждые всему стихотворению дактилическая клаузула вeтрами и дактилическая анакруза мокром. Вместе же эти две строки дают естественный в данном контексте Ан5 после двух стихов Ан6 и одного (второго) Ан5, все окончания остаются мужскими. Концевых рифм нет, но совсем не традиционно конец первого стиха рифмует с первым полустишием третьего (траве–листве), а в пределах одного второго стиха рифмуются небес и лес. Во второй строфе стопность анапеста — 6545. Самый длинный стих холостой, 5-стопные рифмуют сна–весна, а в 4-стопном рифмуются полустишия: «Путь по радуге — мой, // шаткий мост — подо мной…» Так что две строфы непохожи как размерами, так и рифмовкой.

Логаэд — «Словно капли ночного дождя» («Жизнь моя, как потечешь, куда повернешь?..» (с. 10), см. выше.

Дольники (кроме Дк3, употребленного дважды). Дк4 — «Дурной сон» (с. 11), без рифм, окончания женские, амфибрахические и дактилические анакрузы перемешаны. Разделено на две части по 10 и 7 стихов. Пропуски ударений на иктах порождают неподходящие в переводах с корейского ритмические формы «Ах, надоедливые вороны, // Неугомонные вы сороки!» и «Как обезумевшая цикада».

Дк43 — «Тальмаджи — праздник встречи луны» (с. 16–17), первый и предпоследний стихи — тактовик, а не дольник, анакрузы и клаузулы всех трех основных видов, использование отступов и строчной буквы в начале строк, по сути, произвольное, пробелов между ними нет. Начало как будто упорядоченное, разные анакрузы и клаузулы, стихи разной длины чередуются:

В пятнадцатый день первой луны

                праздник старинный Тальмаджи.

Пойдемте смотреть, как всходит луна

                в праздничный вечер Тальмаджи.

Однако тут же появляются два 3-иктных стиха с дактилическими клаузулами и разными анакрузами, подведенные под один ранжир с 4-иктными: «Мы наденем одежды новые, // Но грусть в душе будет старая…» (на слове будет икта нет), а потом повторяется второе двустишие стихотворения с эпифорой «Тальмаджи». Оно связано анафорой со следующим 4-иктным стихом — «Пойдемте, соседи, встречать луну». Еще два 4-иктных почему-то размещены на странице по-разному, уступом, хотя они скреплены появившейся здесь рифмой:

Она над вершинами гор взойдет,

                повиснет над гладью спокойных вод.

Так же расположены на странице следующие два стиха, аналогичные, но без рифмы, а потом еще 4-иктный стих и повторение 4-иктного с 3-иктным, завершающимся эпифорой. Заканчивается стихотворение по виду таким же четверостишием, как начальное:

Где старый друг? Здесь бродил я с ним…

                Теперь мы могилу его навестим.

В пятнадцатый день первой луны

                радостный праздник Тальмаджи.

На самом деле здесь первый стих рифмуется со вторым, как и он, 4-иктным (совпадающим с Амф4), но записанным с отступом, а 3-иктным является лишь заключительный стих с эпифорой. Стих про покойного друга ритмически чрезмерно утяжелен сверхсхемными ударениями.

Разумеется, и эта неуклюжая конструкция непохожа на оригинал, написанный полустишиями в 2-4-3, 3-4-3 и 4-4 слога. Оригинал и подстрочник Л.В. Галкиной:

Чɔнъвол тэпорым нал талмачжи            В пятнадцатый день первой луны
праздник Тальмачжи.

Талмачжи талмачжунъыл качжаго.         Пойдемте на встречу луны
в праздник Тальмачжи!

Сэра сэосын кара ипкодо,                         Оденем самые новые одежды,

Касымен мугын сɔрым кыдэро                 Но со старой грустью в душе

Талмачжи талмачжунъыл качжаго!          Пойдемте на встречу луны
в праздник Тальмачжи.

Талмачжунъыл качжаго иутчипдыл! Соседи, пойдемте на встречу луны,

Сануе сумйɔне тал сосыл ттэ                    Когда над вершинами гор
и над водной гладью взойдет луна!

Торадыл качжаго иутчипдыл!                    Соседи, вернемся домой,

Мочжакпйɔл самсɔнъи ттɔрɔчжил ттэ      Когда три звезды Мочжакпёль
исчезнут на небе!

Талмачжи талмачжунъыл качжаго!           Пойдемте на встречу луны
в праздник Тальмачжи!

Танидɔн йеттонъму мудɔмгае                      У могилы старого друга,
к которому я когда-то ходил,

Чɔнъвол тэпорым нал талмачжи!                В пятнадцатый день первой луны
праздник Тальмачжи

«Тальмачжи»                                                       [Галкина, 1979: 178–179].

Дк34 — «Снег вечером» (с. 19–20), два четверостишия, в каждом из которых 4-иктная только вторая строка, и отделенный от них пробелом заключительный 3-иктный стих одновременно с утяжелением и облегчением ритма: «Хлопья, падайте в тишине!..» Только в нем анакруза анапестическая, в остальных стихах смешаны дактилические и амфибрахические. Клаузулы мужские. Рифмовка абвб//гдгд//д.

Полиметрические конструкции4 тяготеют к дактилической основе (при непопулярности дактиля в русской поэзии ХХ в.) за одним исключением: Ан5Дк5 — «Срываю травинки» (с. 15), см. выше.

Дк3Д3+ТВА (трехсложник, варьирующий анакрузу) — «Ветер и весна» (с. 14–15). В первых шести стихах дольник с пропуском ударения на икте чередуется с Д3, потом и он переходит в Д3; окончания МЖ; имеются аллитерация на [в] и звуковая анафора: «Ветреная весна… // Веющий ветер весенний. // Весело на ветру // Ветви деревьев трепещут. // Душу волнует порыв // Вольного, властного ветра». Аллитерации для корейского стиха характерны, но у Ярославцева они слишком нарочитые. Последние шесть строк оформлены совсем иначе. Это 1- и 2-стопные трехсложники всех трех видов: «Вы, о цветы, // И ты, // Чаша вина, // Вас воспою // И допью // Чашу до дна». Появилась рифма. Схема рифмовки — аабввб.

Д2Дк3 — «Как бумажные змеи» (с. 18), четыре двустишия с женскими окончаниями без рифм:

За полдень только

                в переулок солнце явилось.

Второе двустишие такое же; в третьем и четвертом полустишиях дольник заменен чистым анапестом.

Д4Д3Дк4 — «Зов души» (с. 23–24), пять нетождественных строф. Первая с рифмовкой АААА (окончания женские) и рефренным добавлением «я называю»; эти слова добавляются только к третьей строфе ААБА (как в цзюэцзюй, см. выше); размер обеих строф — Д4. Вторая строфа начинается таким же двустишием, но второе двустишие в ней — Д3 с дактилическим окончанием: «Милой оно предназначено, // Милой, чье имя утрачено». Первое двустишие четвертой строфы — повторяющийся стих Дк3 «Зовом, тоскою я обессилен», второе двустишие — вновь Д4: «Голос призывный мой слаб, хоть и внятен: // Слишком простор для него необъятен» (какая-то некрасовская интонация у корейца)5. Пятая строфа начинается двустишием Дк4 с пропуском ударения на одном икте («Так постепенно я онемею, // Стоя на месте, окаменею»), заканчивается лексически чуть измененным вторым двустишием второй строфы в Д3 с дактилическим окончанием («Статуя — ей предназначена, // Милой, чье имя утрачено…»).

Тк4ТВА вольный — «Китайская стена» (с. 20), миниатюра из шести строк. Лишь первая из них («Каждую ночь, целую ночь») формально совпадает с тактовиком, но в принципе это произвол переводчика, которому вздумалось далее обособить в отдельную строчку «Долгую ночь» (двусловные сочетания звучат как три стиха Д2 с тавтологической рифмой); через три строки со смежными рифмами заключительный стих Амф1 рифмуется с первыми: «Как в древнем Китае, // Стену великую то воздвигаю, // То разрушаю… // Точь-в-точь».

Д2Дк4Амф2 — «Сеульская ночь» (с. 18–19), опыт приблизительной передачи свободного стиха. В отличие от А.Л. Жовтиса, который в своем переводе использовал рифму только в конце, Г.Б. Ярославцев не забывает о ней изначально: «Красный — зеленый, // Красный — зеленый. // Попеременно, // Неугомонны, // Гаснут и вспыхивают огни — // Мертвую ночь сторожат они». Д2 в рамках одного предложения переходит в Дк4 с атонированным иктом. Потом еще три стиха Дк4 и удвоенный рефрен Д2; рифмы тавтологическая и обычная: «Путь закрыт — зажигается красный, // Путь открыт — сверкает зеленый. // Без перерыва в ночи бессонной // Красный — зеленый, // Красный — зеленый!..» После единственного в этом переводе пробела преобладает Д2, но начинается тирада стихом Дк4, и четвертый стих такой же. Сохраняется и рефрен. Анакрузы в дольнике тоже дактилические. Но вдруг после короткой прямой речи возникает амфибрахическая и через два стиха (Дк4 и Д4) дважды повторяется; заканчивает стихотворение дактилический рефрен: «“Ночи в Сеуле!” — // Цинично вздыхали. // В сонме огней иду, утомленный, // И отмечает мой мозг воспаленный // То сумрак глубокий, // То свет одинокий — // Красный — зеленый, // Красный — зеленый!» Такой стих еще в меньшей степени может считаться свободным, чем в переводе Жовтиса. Это скорее ТВА с вкраплениями дольника и отдельными незарифмованными строками. У Ярославцева — 30 стихов, у Жовтиса — 35, в оригинале — 23 (см. статью вторую, с. 90).

Как видим, существующие подходы к переводам корейских стихов, буквально на русском языке невоспроизводимых, весьма многообразны. Проделанный в трех статьях анализ приводит к следующим выводам.

Переводы А.А. Ахматовой при некоторых недостатках остаются образцовыми. Используя в основном русский классический стих, она ненавязчиво создает ощущение иноязычного, экзотического стиха. Это, конечно, художественная условность, но искусство вообще условно.

А.Л. Жовтис руководствовался не поэтической интуицией, как Ахматова, а стиховедческими знаниями и попытался, с одной стороны, сохранить классическую форму сиджо с помощью использования одного размера, наиболее распространенного в современном русском стихе, — 5-стопного ямба, с другой же стороны, передать меньшую «классичность» прочих форм прежде всего с помощью довольно широкого привлечения дольника, отчасти похожего на некоторые корейские стихи, но, в отличие от них, — стиха современного. Не всё получилось на этих путях удачно, однако удач было достаточно много.

Г.Б. Ярославцев, бывший, в отличие от Ахматовой и Жовтиса, востоковедом, предпочел путь наиболее многочисленных экспериментов, максимально усложнил стихотворную технику исходя из возможностей русского стиха, — и, руководствуясь его теорией, а также теорией разных восточных литератур, гораздо дальше своих предшественников-практиков отошел от специфики корейского стиха, фигурально выражаясь, как переводчик именно стихотворных текстов расшиб себе лоб от чрезмерного усердия.

1 Статью первую см.: Вестн. Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. 2013. № 5. С. 92–115; статью вторую — там же. 2013. № 6. С. 75–93.

2 Далее страницы этой подборки указываются в круглых скобках без отсылки к источнику.

3 Вероятно, знаменитая ахматовская миниатюра 1956 г. «Не повторяй — душа твоя богата — // Того, что было сказано когда-то, // Но, может быть, поэзия сама — // Одна великолепная цитата» [Ахматова, 1999: 182] имела своим источником не рубаи, а цзюэцзюй (правильно так, а не «цзюэцзюи» [Китайско-русский…, 1959: 705]). С фарси Анна Андреевна не переводила, зато в четырех переводах из Ли Бо и Ли Шан-иня форму цзюэцзюй использовала [Ахматова, 2005: 273–275], только в первом случае, в стихотворении «Без названия (К безымянной)», разделила стихи Я5 надвое.

4 В широком смысле. В принципе полиметрическими конструкциями (ПМК) лучше называть объединения так или иначе вычлененных отрезков текста разных размеров. К смешению размеров в нерасчлененном тексте больше подходит термин В.Е. Холшевникова зыбкий метр [<Холшевников>, 2005: 69].

5 Л.Р. Концевич подобный недочет «подловил» и в варианте одного из переводов А.Л. Жовтиса: «<…> “шумит листвой зеленой…” слишком русский образ, так и слышится “идет, гудет зеленый шум…”» [Концевич, 2008: 430].

Список литературы

Аманова Г.А. Корейская поэзия 20-х — 40-х гг. ХХ в. М., 2007.

Аманова Г.А. Становление современных форм корейской поэзии (конец XIX — первая четверть ХХ в.). М., 2011.

Ахматова Анна. Собр. соч.: В 6 т. Т. 2. Кн. 1. М., 1999.

Ахматова Анна. Собр. соч. Т. 8 (дополнительный). М., 2005.

Галкина Л.В. Жизнь и творчество Ким Чжонсика (Соволя): Дисс. … канд. филол. наук. М., 1979.

Галкина Л. Ким Соволь // Восточный альманах. Вып. 12. Песнь свободы. М., 1984.

Жовтис Александр. Эхо. Стихотворные переводы. Алма-Ата, 1983.

Ким Соволь. На родине и вдали. Стихи. Перевод с корейского Г. Ярославцева // Восточный альманах. Вып. 12. Песнь свободы. М., 1984.

Китайско-русский словарь / Под ред. проф. И.М. Ошанина. 3-е изд. М., 1959.

Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М., 1977 («Библиотека всемирной литературы»).

Классическая проза Дальнего Востока. М., 1975 («Библиотека всемирной литературы»).

Концевич Л.Р. Оригинал — подстрочник — художественный перевод и границы их адекватности (из опыта переводов корейской средневековой поэзии) // Восточная классика в русских переводах: обзоры, анализ, критика / Сост. Н.И. Никулин. М., 2008.

Лисевич И.С. Китайская поэтика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Тэн А.Н. Очерки корейской литературы. ХХ век (до 1945 г.) // Journal of Korean Studies. Vol. 5 (special issue). Central Association for Korean Studies, 2003. October.

<Холшевников В.Е.> Что такое русский стих // Мысль, вооруженная рифмами. Поэтическая антология по истории русского стиха / Сост. В.Е. Холшевников. 3-е изд., испр. и доп. СПб., 2005.

Ким Соволь. Сборник стихов. Пхеньян, 1955.

Метрика, рифма и строфика в русских переводах из корейской поэзии (А.А. Ахматова, А.Л. Жовтис, Г.Б. Ярославцев). Статья вторая (в соавторстве с Г. А. Амановой)

Вестник МГУ, 2013, №6

Статья вторая1

В Собрание сочинений Ахматовой включено 164 сиджо, переводы которых полностью ей приписаны вместе с одним переводом A.A. Холодовича (см. статью первую). К публиковавшимся в «Корейской классической поэзии» добавлен перевод «Ночью осенней при свете луны…» [Ахматова, 2005:355]2, сохранившийся в карандашной рукописи. Приемлемо такое расширение основного корпуса ахматовских сиджо или нет, но современный читатель получил под именем Ахматовой 164 стихотворения в этой форме, с чем приходится считаться, хотя в «Корейской классической поэзии» ей принадлежат 162 сиджо. Из 164 ямбических 102, в том числе 5-стопных 73. Остальные стопности распределились так: Я4 — 14, Я43 — 8, Я3 — 5, Я7 — 2. Естественно, что второе и третье места заняли самый популярный в русской классической поэзии 4-стопный ямб и его сочетание с 3-стопным.

Хореических сиджо 38. Здесь тоже лидирует 5-стопник — 17 стихотворений, но 4-стопник в чистом виде отстает ненамного — 15, к тому же три сиджо выполнены в Х8 (спаренных 4-стопниках) и по одному в сочетаниях Х43 и Х34. Лишь один текст 3-стопный.

Трехсложников немного — 22 стихотворения. Среди них лидирует, как и в русской поэзии ХХ в., анапест («пропорция дактилей, амфибрахиев и анапестов в начале века была 3: 3: 4, в середине века становится 1: 4: 5» [Гаспаров, 1984: 263]): Ан3 — 10, Ан4 — 1. На втором месте почти без отрыва немного менее популярный в оригинальной поэзии амфибрахий: Амф3 — 5 сиджо, Амф43 — 4. Дактиль, утративший популярность в ХХ в., аутсайдер и в ахматовских переводах: Д4 — 1 сиджо, Д43 — 2. Два сиджо, как говорилось выше, переведены дольником.

Ахматова на слух четко метрически отделяла эти переводы от собственных стихов. В них за 1956–1959 гг. по строкам картина совсем другая: Я5 — 11 %; Дк3 — 16,0; Я4 — 9,5; Ан3 — 12,5; Х4 — 1,0; Х5 — 10,5 %. Без большой дольниковой «Поэмы без героя» картина несколько иная, но все равно резко отличная от переводов: Я5 — 13 %; Дк3 — 5,0; Я4 — 12,5; Ан3 — 17,5; Х4 — 1,0; Х5 — 11,5 [Гаспаров, 1997: 482]. Особенно бросается в глаза разница в отношении к двусложникам: Я5 и Я4 практически на равных, а в переводах сиджо Я5 превосходит чистый Я4 в 5,2 раза и Я4 вместе с Я43 — в 3,3 раза; в хорее переводов 5-стопники и 4-стопники практически на равных, а в оригинальных стихах первый превосходит второй в 11,5 раза. Дольника в них 5 %, а в переводах сиджо — 1,2 %.

Любопытно посмотреть, как соотносятся чередующиеся мужские и женские окончания в размере-лидере. Поскольку «мужское, более обрывистое, окончание четче кончает строфу, чем женское» [<Холшевников>, 2005: 59], соотношение ЖМЖМ: МЖМЖ в рифмованных четверостишиях Ахматовой (основной форме поэзии) — 44: 17 % [Гаспаров, 1997: 488]. В ее сиджо двустишия ЖМ и МЖ находятся в равновесии: 35 и 31 стихотворение, со сплошными женскими клаузулами — 3, со сплошными мужскими — 2. В двух случаях альтернанс не соблюден: в сиджо Син Хыма «В селенье горном снег на землю выпал…» первое двустишие женское, а два с альтернансом МЖ [Ахматова, 2005: 319], в сиджо Ким Сам Хёна «Погибни, Наньпа!..» пять строк женских, но последний стих энергичный мужской: «А после сколько мужей знаменитых // Рыдали, эти слушая слова!» (с. 326). Во втором случае речь идет о молодом человеке, который добровольно пошел на смерть вместе с мужественным государственным деятелем (с. 859), — это эпизод из истории Китая3. Ахматова такое стихотворение сочла необходимым выделить также размером: первая строка — Я2, а не Я5, как остальные. В сиджо Ли Хён Бо «Несется туча над вершиной горной…» также в эмоциональном месте переводчица позволила себе более значительное отступление — в центральном двустишии вместо Я5 формально оказались Я2 и Х3: « О, эти двое! // Как они свободны!» (с. 323) — сочетание практически невозможное. Но вместе эти две короткие строки звучат как Я5, только один стих, а не два. В другом стихотворении Ли Хён Бо, о рыбаке, первая и последняя строки, обобщающие по смыслу, выделены (скорее всего подсознательно) 6-стопником на фоне 5-стопника: «От бремени забот здесь человек свободен» и «Теченья времени не замечает он» (с. 322). В V сиджо цикла Юн Сон До «Пять друзей» 6-стопна лишь первая строка: « Прошла суровая и долгая зима» (с. 306). Получилось это, надо полагать, случайно, но «долгая зима» логично оказалась в удлиненном стихе.

А.Л. Жовтис тоже мог допустить случайные отступления от размера. Так, в подборке переводов трех стихотворений (не в форме сиджо) трех поэтов он в одном случае включил строку 4-стопного хорея («Десять тысяч долгих лет!») в 5-стопный, в другом случае — строку 6-стопного ямба («И на душе легко, и полон смеха дом!») в 5-стопный [Пак Ин Ро…, 1961: 80]. Правда, впоследствии в письме к Л.Р. Концевичу Жовтис писал: «Вы вот делаете мне замечания, иногда справедливые и принимаемые во внимание, о ритмической структуре стиха, но почему-то, находясь под обаянием В.Н. Марковой, не видите, что стих (метр) здесь элементарно хромает» — и приводил пример с включением в 5-стопный хорей строк 6-стопного хорея без цезуры: это размер, «почти никогда не употреблявшийся в русской поэзии и считающийся “хромым”, неблагозвучным» [Концевич, 2008: 390].

В совокупности у Ахматовой заканчиваются мужским стихом (более «решительно») 38, женским — 35 сиджо в Я5. Отличие от ее собственных четверостиший огромное, а в сиджо — практически равновесие. То или иное окончание в них, кажется, не обнаруживает тенденции к определенной выразительной функции; как в отношении размеров, Ахматовой важно было именно отличить переводные стихотворения от ее собственных.

А.Л. Жовтис клаузулам, по-видимому, вообще значения не придавал. Из 93 переведенных им и включенных в книгу «Эхо» сиджо 53 так или иначе нарушают альтернанс, т. е. выглядят с версификационной точки зрения заметно менее классично, чем ахматовские. В частности, из десяти стихотворений цикла Ли И «Девять излучин Косана» с нарушением — семь (первое: ЖЖЖМЖМ, второе: ЖМЖЖЖМ и т. д.) и три с правильным чередованием ЖМ. Всего в сборнике сиджо с таким чередованием 18, с противоположным 20, с одними женскими окончаниями два. В совокупности шестистиший, оканчивающихся женской клаузулой, в сборнике 38, оканчивающихся мужской — 55, что несколько больше, чем у Ахматовой, соответствует закономерной в русском стихе тенденции завершать строфу мужской клаузулой, но в значительно меньшей степени, чем в рифмованных четверостишиях. Значит, все же можно предполагать общую тенденцию к повышенной доле женских окончаний текста в переводных сиджо. Переводчики в них не стремятся к значительному преобладанию «категоричных» мужских завершений, создавая тем самым эффект некоторой конечной «неопределенности». Показательно, что у Жовтиса в «Девяти излучинах Косана», хотя женскими клаузулами завершаются лишь два сиджо из десяти, второе из них — финальное в цикле.

Из Юн Сон До Ахматовой переведены два цикла — упомянутый «Пять друзей» и «В горах». Воспринимала она эти тексты как циклы или маленькие лирические поэмы, неизвестно, но составляющие их сиджо она перевела разными размерами, подчеркнув тем самым, что в данном случае сиджо не становится строфой, а остается отдельным стихотворением. В первом цикле использованы Х4, Я5, Ан3, Х43, Я4 и Я43, во втором — Я4, снова Я4, Я5, Х4 и вновь Я5 с первым стихом Я6. Ахматовский «Реквием» тоже составлен из стихотворений разных размеров; его неправильно называть просто поэмой, это поэма-цикл. Видимо, как более цельное произведение, объединенное рефреном, переводчица оценивала «Девять излучин Косана» Ли И: все 10 (со вступительным) сиджо выдержаны в Я5 и играют роль строф.

Циклом сиджо называет М.И. Никитина и «Времена года рыбака» Юн Сон До [Никитина, 1977: 18, 22], но это скорее аллегорическая поэма. И хотя в сборнике «Корейская классическая поэзия» она соответственно оригиналу напечатана в третьей части, среди сиджо [Корейская…, 1958: 103–19], Ахматова для нее изобрела особую строфу из восьми строк, которую сближает с сиджо трехчастность: два трехстишия МЖМ и двустишие МЖ, размер — Х5. В каждой строфе по два рефрена — один неизменный, в шестой строке: «Ты плещи, весло мое, плещи!» (с. 306–18), другой вариативный, в третьей строке: «Лодку выведи, рыбак, скорей!», «Якорь выбирать пора, рыбак!», «Парус подымать пора, рыбак!» (с. 306, 307) и т. д. А.Л. Жовтис в своем переводе использовал строфу Ахматовой, но размер заменил на Я5, к которому в сиджо благоволил однозначно. Рефрены у него обрели следующий вид: постоянный — «И — раз! И — два! Греби, греби, весло!..» [Жовтис, 1983: 107–17]4, вариативный — «Спускай челнок! Спускай челнок, рыбак!», «Отчаливай! Отчаливай, рыбак!», «Давай-ка парус поднимай, рыбак!», «А ну-ка веселее, налегай!» [там же: 107] и т. д. Оба переводчика лишь минимально, соответственно оригиналу, варьировали рефрен в цикле Ли И «Девять излучин Косана»: у Ахматовой в первой строке каждого сиджо, кроме вступительного, — «Излучину, что у Кванак, я славлю!» (в тексте, подготовленном Н.В. Королевой, ошибочно напечатано «Излучины» — с. 300), «Излучину, что у Хваам, я славлю!» [Корейская…, 1958: 92, 93] и т. д., у Жовтиса не в первой, а во второй строке каждого сиджо —«Как хороша излучина Ильгок!», «Как хороша излучина Игок!» [АЖ, с. 60] и т. д. В 1976 г. Жовтис писал Концевичу: «Вы говорите, что первые две строки (в оригинале полустишия) переставлены. Верно. Поскольку обе они синтаксически замкнуты, я могу п е р е с т а в и т ь местами. <…> В оригинале (и у меня) строжайшим образом сохранена идентичность одного из полустиший на протяжении всего цикла («Как хороша излучина…»), раскрывается образное значение в ы м ы ш л е н н ы х поэтом названий (так говорят корейские комментаторы), наконец, сохраняется тональность риторического вопроса в восклицании, завершающем двустишие <…>. Почему Никитина (составитель подстрочника. — С К, Г А.) варьировала первые строки? Потому что в русских стихах удручающе унылым было бы идентичное начало девяти. И если я переменю местами строки, я сделаю то, чего надо было непременно избежать. Возможно, что по-корейски так з в у ч и т. По-русски было бы скверно» [Концевич, 2008: 427].

Во второй части «Корейской классической поэзии» из трех произведений в жанре к ас а Ахматова перевела только одно — вышеупомянутую небольшую поэму Сон Кана (Чон Чхоля) «Зашел в Сонсан однажды некий странник…» У нее не было оснований как-либо метрически противопоставлять ее стихотворениям в жанре ч ан га, вошедшим в четвертую часть сборника. «Каса имели много общего с сиджо, особенно с чан-сиджо, — говорится в «энциклопедической» статье: — музыкально-речевая основа, строка из двух полустиший с двумя 4-сложными (реже 3-сложными) стопами в каждой, специфический характер заключительной строки. Но каса были свободны от формальной ограниченности сиджо: в них без какого бы то ни было строфического деления могло соединяться до нескольких сотен строк. Каса напоминают ритмически организованную прозу <…>. Каса уже не пели, а декламировали нараспев» [Концевич, 2001: 403]. Что тогда остается от сходства с всегда певшимися сиджо, обладавшими довольно строгой организацией? Из статьи непонятно. Ранее в ней шла речь о «поздних композиционных разновидностях сиджо — о с-с и д ж о (“циклических сиджо”, объединенных тематически) и с а с о л ь си-джо (“повествовательные сиджо”), которые иногда называют одним термином ч а н-с и д ж о (“длинные сиджо”). Форма их стала более свободной: увеличение длины строки, вызванное произвольным чередованием 2- и 3-стопных полустиший, привело к ломке 3-членной структуры. Чан-сиджо могли содержать несколько трехстрочных строф. <…> В этой разновидности жанра намечается появление свободных стоп, типичных для современного стиха. <…> слова были воедино слиты с музыкой. <…> Стандартной мелодией строки считается 3-4-3-4 лада» [там же: 402–03]5. И здесь неясно, почему ч ер ед ов ан ие2- и 3-стопных полустиший должно было привести к удлинению строки, а не разбросу строк по длине. М.И. Никитина в диссертации о жанре сиджо и отчасти чан-сиджо пишет иначе: «<…> чан-сичжо имеет две разновидности — «оссичжо» и «сасоль сичжо». Больших метрических расхождений между ними нет <…>. Различие между ними сводится, по-видимому, скорее к исполнительской стороне. Так < , > корейские авторы отмечают, что одна из строк оссичжо исполняется в манере сасоль сичжо, в то время как остальные две исполняются в манере сичжо» [Никитина, 1972: 237]. И дело не в «ломке 3-членной структуры», а в том, что обе разновидности чан-сиджо, «сохраняя трехстрочную структуру, унаследованную от сичжо, произвольно увеличивают количество слогов в строках», причем в корейском литературоведении «совершенно не упоминается о роли полустишия и стопы, интонации и ударения. По-видимому, в этом случае надо говорить не просто об увеличении количества слогов в строке, а об увеличении количества полустиший в ней, о большей метрической самостоятельности полустишия чан-сичжо по сравнению с полустишием в классическом сичжо» [там же: 237–38]. Строка может содержать неопределенное, четное или нечетное число полустиший. Разброс может быть велик. В одном из примеров М.И. Никитиной полустиший «в первой строке — 2, во второй строке — 10, в третьей строке — 4» [там же: 239]. К большей самостоятельности в чан-сиджо стремится и стопа. Отсюда «не только распад строки классического сичжо и утверждение за полустишием больших прав как метрической единицы, но и распад самого полустишия и появление свободных стоп» [там же: 247]. Наконец происходит редукция главного признака сиджо. «В чан-сичжо не всегда отчетливо заметна трехстрочная структура. Это происходит потому, что количество полустиший в какой-либо из строк увеличивается настолько, что границы строк стираются и стихотворение воспринимается как нерасчлененное на строки» [там же: 249]. Это понятнее, чем «увеличение длины строки, вызванное произвольным чередованием 2- и 3-стопных полустиший» и «несколько трехстрочных строф» [Концевич, 2001: 402]6.

Однако ничего этого нельзя передать в русских переводах. Ахматова в своих чан-сиджо сохранила классическую метрику, но несколько ослабила принцип строфичности.

В Собрание ее сочинений вошли переводы чан-сиджо Ким Мин Суна «Недугов, что меня терзают тяжко…» и 20 чан-сиджо неизвестных авторов (с.343, 355-364). Размеры распределились так:

Я5 — 11 текстов (с. 343, 356, 356–57, 358, 359, 359, 360, 361, 361, 362, 362–63), Я5Х4 — 1 (с. 364), Я4 — 3 (с. 357–58, 361, 363), Я3 — 1 (с. 355– 356); Х5 — 2 (с. 357, 357), Х4 — 2 (с. 358–59, 360–61); Амф4 — 1 (с. 362). Разнообразия сравнительно немного. Но стихотворения «Недугов, что меня терзают тяжко…» и «Фазаночки трепещущее сердце…» заканчиваются не 5-стопником, а 3-стопником, словно обрываются, как бывало в поздней лирике самой Ахматовой: «Так это все неважно…», «Сравнить три эти сердца?!» (с. 343, 357). В стихотворении «Когда весною наши моряки…» 7 ямбических стихов и 10 хореических, что мотивировано прямой речью. Разделение размеров было подсказано подстрочником, в котором «повествовательная» часть записана как проза, в строчку, а прямая речь — столбиком: «У Чолладо, у Хёнсандо <…>» (с. 884) — этот первый стих и задал второй размер (в Собрании сочинений «для ясности» расставлены ударения, которых не было в сборнике [Корейская…, 1958: 290]: «У Чоллaдо, у Кенсанжо, // Близ Ульсaна, у Сандаля, // По стремнинам у Канхвa <…>» — с. 364).

Лишь одно стихотворение, «Твои красивы зубы — улыбнись!..», разделено пробелами на три неравные части: между двумя двустишиями напечатано четверостишие, первый стих которого разделен на две строки, как бы два стиха Я2 и Я3 («Сиди и стой, //Иди или беги» — с. 356). В ахматовских чан-сиджо заметна тенденция к преобладанию женских окончаний. В 5 текстах чередуются окончания МЖ — если только что приведенные две строки считать одним стихом (с. 356, 357, 358, 360, 361), в 6 — ЖМ (с. 343, 357, 357–58, 359, 361, 361–62), но двустишия не выделены ни пробелами, ни как правило синтаксически, а 6 из этих стихотворений содержат и нечетное число стихов (по 3 в каждой разновидности). Два стихотворения имеют только женские окончания (с. 356, 359), одно, амфибрахическое, — только мужские (с. 362). В чан-сичжо «Кузнечик, о кузнечик!..» (с. 355–56) после первых шести стихов с женскими окончаниями появляется стих с мужским, и та же конфигурация в последних семи стихах, но эти «семистишия» разделяются только запятой и, по-видимому, сложились непреднамеренно. В 4 стихотворениях первоначальная упорядоченность чередования окончаний потом нарушается. Хореические чан-сиджо «Почему ты не приходишь?..» и «Эй, лудильщик молодой…» (с. 358–59, 360–61) можно было бы разделить, соответственно, на четверостишия ЖЖЖМ и МЖМЖ, но в конце обоих к ним добавляется по одной строке и они превращаются в пятистишия ЖЖЖЖМ и ЖМЖЖМ. В стихотворении «Эй, парень, ты, что гонишь там вола…» (с. 362–63) чередуются мужские и женские окончания, но в двух случаях к женскому добавляется еще по одному такому же. В чан-сичжо «Засею вспаханное поле…» (с. 363) 18 женских стихов и 1, заключительный, мужской. Совсем беспорядочно чередуются окончания только в восьмистишном чан-сиджо «Эти брови —словно мотыльки…» (ЖМЖМ ММЖМ) и обеих частях, ямбической и хореической, стихотворения «Когда весною наши моряки…» (МЖМММЖЖМ и ЖЖМЖМЖМЖЖМ). Между тем для русского белого стиха, особенно Я5, характерно именно нерегламентированное чередование женских и мужских окончаний. Таким образом, Ахматова, отказавшись в жанре чан-сиджо от графического выделения строф, все-таки подспудно принцип строфичности проводила, что соответствует п ри ро де оригиналов, хотя безнадежной попытки б ук ва ль но воспроизвести их форму гениальная переводчица и не пыталась предпринимать.

Не исключено, что Ахматову иногда мог спровоцировать на тот или иной размер подстрочник. Кто-то из составителей подстрочников (или все трое) временами тяготел к метризации своей прозы,7 возможно, под впечатлением от переводов Н.И. Конрада и его группы с японского; метризованные переводы В.М. Алексеева с китайского тогда еще не были опубликованы, но востоковедам могли быть известны. Подстрочник «Ох! Рубят! Высокие гордые сосны рубят! Если дать подрасти, какой материал на балки! А вдруг покосится тронный зал, Чем его тогда подпирать?» (с. 849) в основном соответствует схеме дольника, хотя слова «какой материал на балки!» лучше укладываются в 4-стопный ямб (вспомним, что В.М. Алексеев постоянно смешивал двусложники и трехсложники). У Ахматовой — «Ох, рубят, безжалостно рубят // Высокие, гордые сосны!» и т. д. (с. 300), использован 3-стопный амфибрахий с метрически таким же зачином, как в подстрочнике. Другой подстрочник записан столбиком без размера, но последняя строка совпадает с Я5: «И разве не рассеется туман?» (с. 851). И Ахматова использовала этот размер, впрочем, и так преобладающий: «Гора Вольчхун прекрасна, высока…» (с. 305). Третий подстрочник начинается без метризации, но потом переходит в дольник; в нем имеются характерные для стихов инверсии и внутренняя рифма: «Изумрудная густеет трава. Здесь спишь, здесь лежишь ты! Где ты преклонила светлый свой лик? И некому чашу с вином поднести (духу), что горше всего» (с. 865). Перевод начинается со слова того же корня (с тем же ударением), но прилагательное трансформировано в наречие, благодаря чему получился 3-стопный анапест: «Изумрудно сияет трава… // Здесь ты спишь, здесь покоится тело» и т. д. (с. 334). Подстрочник сиджо неизвестного автора «Хмельным восторгом упоен, Ли Бо…» (Я5) сильно метризован двусложником, а его начало прямо совпадает с Я5: «Ли Бо, хмельным восторгом напоенный <…>» (с. 872). Сиджо «Когда моя настанет смерть…» (Я4) переведено с подстрочника, который также метризован, но не начинается, а заканчивается, как Я4: «до слуха милого дойдет» (с. 876). Это был уже второй подстрочник; первый был чисто прозаическим, но, вероятно, не удовлетворил корееведа, который во втором варианте вольно или невольно провоцировал Ахматову на определенный метр. Чан-сиджо «Хозяин, эй! Купите этих крабов!..» выполнено Я5 — и так же кончается подстрочник: «– Эй, перестань вопить, я их куплю» (с. 881). Подстрочник сиджо «Ива мне как нитка…» содержал возможную подсказку размера (Х3) опять в начале: «Ива — ниткой станет <…>» (с. 877). Но почему Ахматова, не стесненная рифмой, не начала свой перевод буквально так? Из-за профессиональной гордости, творческого настроя? Здесь возможны только гадания. Все-таки в большинстве случаев «провоцирующая» роль подстрочников в отношении размера перевода не просматривается или проблематична (с. 873 и 351, 876 и 355, 879–80 и 360, 882 и 362, 883 и 364), а иногда Ахматова не принимает «подсказанный» метр. Так, подстрочник сиджо «Пробудившись — снова пью…» (Х4) начинается не хореем, а ямбом: «Проснусь и снова пью. А опьянев, опять ложусь» (с. 869). У подстрочника чан-сиджо «Туго я любовь перевязал…» (Х5) конец (со слова «умру») совпадает с трехсложником — амфибрахием, в котором начальный икт на втором слоге, а не на первом, как в хорее: «Нет, пусть изнемогая под тяжестью ноши, умру я, не брошу, а буду идти (с тем грузом)» (с. 878). Не польстилась Ахматова и на неточную рифму н ош и — б ро шу: в стихотворном переводе ее нет (с. 357). Рифма п од ар ит ь — г ов ор ит ь (с. 880) из подстрочника в поэтический перевод чан-сиджо «Когда ты мною овладеть хотел…» тоже не перешла (с. 360).

Жовтис в письме к своему редактору прямо выступал против следования «случайной» метризации в подстрочниках (несколько преувеличивая возможное количество таких случаев): «Первая строка многих подстрочников непременно «в л е з а е т» в какой-нибудь стих, но так называемый «случайный» ямб или хорей ее лишь в редчайшем случае дает ту т о н а л ь н о с т ь, которая требуется для данных стихов в русской интерпретации» [Концевич, 2008: 391].

В книге Жовтиса «Эхо» переводы из корейской поэзии поделены на три раздела. Два составлены по жанрово-хронологическому принципу, как книга «Корейская классическая поэзия», —«“Короткие песни”. Сиджо» и «“Песни новых времен”. Чансиджо». Естественно, в них нет деления на трехстрочные строфы. Жовтис не стал также сохранять колебания строк по длине, выполнил свои переводы равностопными стихами (или равноиктными дольниками). В 22 стихотворениях второго раздела преобладающим остается 5-стопный ямб — 12 текстов, 5 —это 5-стопный хорей (тоже 5-стопник), по одному переводу выполнено в 4-стопном ямбе и 4-стопном анапесте и три — в 3-иктном дольнике.

Жовтис в жанре чан-сиджо придерживается в основном классического русского стиха, но более разнообразного, чем в своих исключительно пятистопноямбических сиджо. Это в данном случае упрощенный «ахматовский» путь. Среди «длинных сиджо» оказались два шестистишия [АЖ, с. 82, 84] и одно пятистишие — приведенное выше полностью рифмованное «Мой милый, уезжая в дальний край…» Л.Р. Концевич возражал только против шестистиший в переводах чан-сиджо: «Строк должно быть в переводе либо меньше шести, либо — чаще — больше шести» [Концевич, 2008: 381]. В ответ Жовтис воспроизвел «почти в стенографической записи» их диалог при личной встрече. «К о н ц е в и ч: Почему в разделе ч ан с ид жо есть ряд шестистрочных текстов? Это с ид жо? Жо в т и с: Это не с ид жо, а “длинные стихи” (ч ан га). Просто случайно число строк оказалось равным шести. К о н ц е в и ч: В таком случае перенесите их в раздел с ид жо. Так будет логичнее. — Ж о в т и с удивился, но выполнил указание», хотя «в подстрочнике даже М.И. <Никитиной> были ч ан га из ш е с т и строк» [Концевич, 2008: 395], однако, подчинившись редактору сборника «Бамбук в снегу», в книге своих избранных переводов ложных сиджо (не писавшихся в таком качестве корейцами) не поместил, да и в процессе подготовки «Бамбука в снегу» с Концевичем поспорил: «В длинных вещах, строфически строго организованных, эквилинеарность как принцип вообще не соблюдается. Отнеситесь как к неизбежному к двум-трем мелким отклонениям (т. е. две строки вместо трех или три вместо двух)…» [там же: 397–98]. И несколько позже: «Если лучшие корееведы нашего отечества долго разбирались — то ли это с ид жо, то ли ч анс ид жо, то русский читатель переживет и пятистопный ямб и шесть строк в двух случаях ч анс ид жо<…>» [там же: 404]. Надо заметить, что общепризнанной теории сиджо не было и у самих корейцев, они по-разному пытались определить даже число слогов в этой форме: от 41 до 50 [Чо Дон Иль, 1995: 287]. Судя по доступным нам оригиналам, а именно авторским сборникам сиджо, изданным в 20–0-е годы ХХ в., и отдельным произведениям известных поэтов, их приверженность к традиции главным образом выразилась в вертикальном способе письма. Практически все поэты, кроме Чу Ё Хана (начало ХХ в.), писали сиджо именно так. Поэтический язык сиджо не претерпел кардинальных изменений, поэты упорно продолжали использовать иероглифику, архаичные и диалектные слова, а поэты-буддисты еще и свою терминологию. Хотя в стихах некоторых поэтов все же появляются нетипичные для сиджо и режущие ухо слова «космос», «асфальт» и т. п., язык сиджо, однако, не стал доступнее простым корейцам в то время, они трудны для понимания и современным корейцам. Немногие из них даже в наши дни могут «с листа» прочитать и понять их содержание. При всем пиетете к классике, к традиционным жанрам, сиджо остаются уделом специалистов или людей, хорошо знающих старый корейский язык и китайские иероглифы.

В десятистрочном стихотворении неизвестного автора «Если пряжу из мосѝ прядут…» первое два четверостишия, не разделенные ни синтаксически, ни пробелом, рифмуют первые стихи с четвертыми, а между ними остаются незарифмованные: п ря ду т — нитку — рвется — б ер ут — з аж им аю т — губ — руками — с ое ди ня ют [АЖ, с. 87]. Рядом напечатано дольниковое стихотворение из 15 строк «Почему ты ко мне не приходишь?..» Его серединная шестистрочная фраза включает три строки на одну рифму, остальные не зарифмованы: стеною — о кр уж ил и — п ос ад ил и — связали — навесив — з ак ры ли [там же]. В стихотворении Ким Монсина (XIX в.) «Ох, ох! Замучили меня недуги!..» неточная рифма создается параллелизмом, что характерно для корейской поэзии: «Присматриваюсь — ничего не вижу, // Прислушиваюсь — ничего не слышу <…>» [АЖ, с. 80].

Одно восьмистрочное стихотворение неизвестного автора содержит вариативный рефрен; в последней строке он не появляется: «Остановить строптивого коня, // Сказав ему «тпру-тпру», конечно, можно! // Ленивого быка согнать с пути, // Сказав ему «но-но», — и это можно! // И даже тигра, что спустился с гор, // Уговорить назад уйти — возможно! // Ты ж, девушка, упрямая такая, // Какого рода-племени ты дочь?!» [АЖ, с. 82]. Заключительное двустишие отличается от предыдущих также обратным расположением клаузул. Вариативный рефрен у Жовтиса можно встретить и в сиджо — в переводе из Ким Суджана (XVIII в.), где вторая, четвертая и шестая строки имеют вид «Цветущей хризантеме я отдам», «Я винограду черному отдам», «Своей протяжной песне я отдам!» [АЖ, с. 74].

Третий раздел переводов из корейской поэзии в книге «Эхо» не получил жанрового определения и назван просто «Поэты IX–XX вв.». Естественно, здесь больше всего формального разнообразия. 5-стопный ямб тоже лидирует, но далеко не так, как во втором разделе, не говоря уже о первом, сплошь пятистопноямбическом, — 10 текстов из 38. Остальные силлабо-тонические размеры и их сочетания распределились так: Я53 — 1 стихотворение, Я4 с редким чередованием дактилических, женских и мужских окончаний — 1 (это «Саккат, соломенная шляпа» поэта XIX в. Ким Сакката: «На лодку легкую похожую, // Надел я шляпу из соломы // И с нею, как с подругой верною, // Брожу по свету сорок лет» и т. д. [АЖ, с. 123]), Я42 — 1, Х5 — 2, Д2Ан3 (фактически напечатанный полустишиями Д5) — 1, Амф5 — 1, Амф32 (фактически напечатанный полустишиями тот же Амф5) — 1, Ан23 — 1, Ан24 — 1. Соединенные размеры играют не одинаковые роли в строфе. В сочетании Я42 («В зеленых горах буду жить» неизвестного автора начала XIII в.) 2-стопным является только рефрен после каждого четверостишия в Я4, например: «Ты плачешь, птица, надо мной? // Плачь, птица! Плачь с утра до ночи! // И я печален,

как и ты, // И я с утра до ночи плачу! // Вот так! Вот так…» [АЖ, с. 91]. В сочетании Я53 («Шелковый туман» Ким Соволя) 3-стопным тоже является только рефрен, но занимает он вторую строку четверостишия: «Когда спускался шелковый туман // И застилал глаза, // Обиженная девушка в петле // На почерневшей ветке умирала» и т. п., повторяются слова «И застилал глаза» [АЖ, с. 128]. В сочетании Ан23 («Опадает весенний цвет» Ким Соволя) первая строка каждого четверостишия 2-стопная, остальные 3-стопные [АЖ, с. 125]. В сочетании Ан24 («Чужбина» того же автора) 4-стопна лишь одна строка среди четырех 2-стопных, по сути, это чисто графическое соединение таких же: «Понимаешь ли ты, что теперь я стою» [АЖ, с. 129]. Размеры стихотворений «Оплакиваю маленького сына» поэтессы XVI в. Хо Нансорхон и «Пишу, услышав, что несколько уездных начальников наказаны за взятки» Ли Гюбо (XII–III вв.) звучат как Д5 и Амф5, но записаны отдельными полустишиями. В первом случае формально это Д2 и Ан3: «В прошлом году // Схоронила любимую дочь. // В этом году // Схоронила любимого сына. // Плачу, скорбя, // Над долиною “Вечный покой” — // Там, где теперь // Притаились немые могилы» [АЖ, с. 106]. Второй случай сложнее. Формальное сочетание Амф3 и Амф2 с женскими окончаниями не выдержано в определенной последовательности (начало стихотворения: «Увы, доведут нас налоги // До ямы могильной: //Лишь кожа да кости // Остались у бедных людей»), а в конце стихотворения появляются дактилическое и мужское окончания, дактилическая и анапестическая анакрузы: «Но, рты ненасытные, // Сколько вас, жадно раскрытых, // Готовых нас съесть, // Без остатка готовых сожрать?!» [АЖ, с. 90]. Однако эти изменения — только в строках-полустишиях. В реально звучащем стихе остается всё тот же Амф5.

Таким образом, в третьем корейском разделе книги «Эхо» ямбом переведено в совокупности 13 стихотворений, хореем, только 5-стопным, — 2, трехсложниками — 5, в том числе по два амфибрахием (Амф5) и анапестом (Ан23 и Ан24) и одно дактилем (Д5). Трехсложники тяготеют либо к длинному размеру, либо к короткому, середины нет. Поскольку Амф5 в двух стихотворениях по-разному записан, получается, что каждый текст в трехсложнике в этом разделе версификационно индивидуален.

В «Слове о мире» (1598) Пак Инно8, переведенном 5-стопным хореем в основном с женскими окончаниями, последний (шестой) строфоид из 11 стихов вдруг оказался пронизан рифмами (не зарифмованы только первая, четвертая и последняя строки): Небо — с ча ст ье — с ог ла сь е — обогрей — в п ок ое — л ет — с ох ою — п оэ т — с пр ав ед ли вы й — с ча ст ли во й — моих [АЖ, с. 104].

О рефренах в поэме Юн Сондо «Времена года рыбака» говорилось выше. Приняв ахматовскую восьмистрочную строфу, переводчик не стал печатать это произведение в ряду сиджо, как было в «Корейской классической поэзии».

Главная особенность третьего раздела книги Жовтиса — большой процент неклассического стиха. Если во втором разделе дольником, и только 3-иктным, переведены 3 стихотворения, то в третьем — 15 [АЖ, с. 88, 89, 100, 101, 120, 120, 120, 121, 121, 122, 123–24, 124–25, 126, 126–27, 129]. Преобладает, что естественно, тоже 3-иктный (9 текстов), но 5 стихотворений переведены 4-иктным, притом необязательно чётким; так, у поэта 1920–1930-х годов Ким Соволя в каждом четверостишии стихотворения «В сумерках» после трех женских окончаний идет заключительное мужское, что «укрепляет» строфу, зато анакрузы разные и икты постоянно атонируются: «Водная гладь бесконечного неба. // Облака краснее, чем солнце. // Брожу я по широкому полю, // Грущу я и думаю о тебе» [АЖ, с. 129]. «Разговор в стихах с молодой женщиной из деревни» Ким Сакката оформлен весьма редким 2-иктным дольником с разными анакрузами, преобладанием женских окончаний и двумя отступлениями в 3-иктный стих: «Так говорил прохожий», «Женщина из деревни» — икт приходится на предлог и атонирован [АЖ, с. 122].

Во фривольном стихотворении неизвестного автора XVI в. «Пошла я за куклой в лавку» (4-иктный дольник) каждое шестистишие заканчивается двустрочным рефреном «Пойду я с ним в укромное место, // В уютную маленькую беседку…», а между шестистишиями вставляется еще один рефрен или припев: «Трам-та-та-там — говорят барабаны, // Так говорят, кричат барабаны…» [АЖ, с. 101]. В данном случае неклассичность размера как раз «смягчена» обилием повторов и единством женских окончаний стихов.

Ким Соволь, как и многие другие поэты ХХ в., часто писал свободным стихом. У А.Л. Жовтиса была своя теория свободного стиха, согласно которой он не отказывается вовсе от традиционных версификационных средств, а постоянно варьирует их: акцентное и слоговое неравенство строк компенсируется в одном месте текста единством анакруз, в другом — клаузул, в третьем — элементом метра, в четвертом — окказиональной рифмой и т. д., организующим принципом свободного стиха объявлялась «смена мер повтора» [Жовтис, 1966: 105–23]. В подборке произведений Ким Соволя, вошедшей в «Эхо», представлены три варианта так интерпретированного «свободного стиха» [АЖ, с. 128–30]. Поскольку классический корейский стих, не имевший отношения к силлабо-тонике, переводился силлабо-тоническими размерами или дольником, ответвившимся от трехсложников, Жовтис счел возможным сохранять силлабо-тоническую основу и при переводе свободного стиха.

«Теперь уже вдвоем» Ким Соволя у него начинается двустишием 3-иктного дольника с утяжелением анакруз: «Снег на крышу нашего дома // Чистой белой циновкой лег». Далее сохраняется анапестическая анакруза, а стихи становятся разностопными, то есть дольник сменяется вольным анапестом. Сразу — резкое удлинение строки: «Утром встал я, надел башмаки, подпоясал одежду». После этого анакруза больше не утяжеляется, а длина стиха в порядке чередования по-разному уменьшается или увеличивается: «На тебя посмотрел. // И еще раз взглянул на тебя. // И еще раз, // Уходя, на тебя оглянулся». Две контрастные по длине строки объединены анафорой «И еще раз». Во втором случае это целый стих.

«Счастье будущего» можно было бы назвать просто вольным анапестом, если бы переводчик, словно спохватившись, не вставил почти в середину стихотворения, после первых пяти и перед последними четырьмя строками, самый длинный 4-стопный амфибрахический стих с единственным дактилическим окончанием «Когда матерями становятся девочки». Ритмическая инерция перебита сразу и длиной строки, и анакрузой, и клаузулой, что в совсем небольшом тексте существенно: элемент «свободы» подчеркнут.

Стихотворение «Сеульская ночь» у Жовтиса намного пространнее (35 строк) и, естественно, сложнее построено. В основе его — вольный трехсложник, неупорядоченно варьирующий все три вида анакруз. Дактилическая клаузула одна — в короткой строке «В этом городе», но эти клаузулы вообще редки по сравнению с женскими и мужскими. Самый длинный стих, 10-й, — по размеру 5-стопный дактиль («В городе этом, который меня не поймет») — повторяется в качестве 31-го (повтор через бoльшую часть текста); самые короткие стихи, 6-й, 8-й, 23-й и 30-й (их разбросанность, как и «отдаленный» повтор длинного стиха, служит впечатлению «свободы»), —однословные: «Зеленый», «Красный», «Говорили», «Ужасны!» Четыре строки соответствуют не силлабо-тоническим схемам, а схеме дольника; первый — на 5-й позиции («Свет, открывающий путь кому-то»), второй и третий — рядом на позициях 13 и 14 («Таится свет. Настоящий, дневной!» и «Вспыхивают во мгле» — с атонированием второго икта, пришедшегося на окончание глагола), четвертый — заключительный, как бы возрождающий ощущение «свободы» после пучка разбросанно рифмующихся строк (до 26-й рифм в стихотворении не было):

Говорили:

Прекрасны проспекты Сеула!

Говорили мне:

26 Ночи в Сеуле прекрас ны!

Говорили напрас но!

Красные лампы, зеленые лампы

В городе этом

30 Ужас ны!

В городе этом, который меня не поймет,

Так тоскливо мерцают,

То вспыхнут, то снова погас ну т

В темноте равнодушно-бесстрас тн ой

35 Огни — зеленый и крас ны й…

Слово п ог ас ну т можно и не считать рифмующим, но все равно оно участвует в «смене мер повтора» наряду с силлабо-тоническим принципом, длиной строк, анакрузами, клаузулами, анафорой «Говорили» и просто повторением слов.

«Сеульская ночь» на корейском и в подстрочном переводе Л.В. Галкиной:

Пулгын чɔндынъ                                                  Красные огни.

Пхурын чɔндынъ                                                 Зеленые огни.

Нɔптаран кɔримйɔн пхурын чɔндынъ               Если путь открыт, зеленые огни.

Мактарын колмогимйɔн пулгын                        Если путь закрыт, красные огни.

чɔндынъ

Чɔндынъын панччагимнида                                Огни сверкают,

Чɔндыъын кымуримнида                                    Огни меркнут,

Чɔндынъын тто таси ɔсырйɔтхамнида                Огни снова горят,

Чɔндонъын чугын тытхан кин памыл Огни сторожат длинную,

чикхимнида                                                          словно мертвую ночь.

Наый касымый сон морыл госый                       В потаенных глубинах моей души,

ɔдупко палгын кы согесɔдо                                Даже в этой глубине, то светло, то темно.

Пулгын чɔндынъи хыдыгйɔумнида                    Красные огни рыдают.

Пхурын чɔндынъи хыдыгйɔумнида                   Зеленые огни рыдают.

Пулгын чɔндынъ                                                  Красные огни.

Пхурын чɔндынъ                                                 Зеленые огни.

Мɔнамɔн пам ханырын сэкхамамнида               Черное, как смоль, далекое ночное небо.

Мɔнамɔн пам хынырын сэкхамамнида              Черное, как смоль, далекое ночное небо.

Сɔул кɔрига чотхагохэё                                       А говорили, что улицы Сеула хороши.

Сɔул пами чотхагохэё                                         А говорили, что ночь в Сеуле хороша.

Пулгын чɔндынъ                                                  Красные огни.

Пхурын чɔндынъ                                                 Зеленые огни.

Наый касымый сон морыл госый                       В потаенных глубинах моей души

Пхурын чɔндынъын кочжɔкхамнида Одинокие зеленые огни,

Пулгын чɔндынъын кочжɔкхамнида                  Одинокие красные огни

[Галкина, 1979: 255–56].

Как видим, несмотря на «свободный стих» Жовтиса его перевод — достаточно вольный. В нем даже строк в полтора раза больше, чем в оригинале: 35 вместо 23-х.

Иногда в третьем разделе переводов А.Л. Жовтиса из корейской поэзии появляются неудачные р ит ми че ск ие варианты метра, вызванные употреблением совсем не свойственных корейскому языку длинных слов: «И улетучивается навек!», «О, соотечественники мои!» [АЖ, с. 89, 118]. Когда Л.Р. Концевич сделал справедливое замечание: «<…> “я или плещущие в речке рыбки?” —по-русски трудно произносимы», — Жовтис ответил: «<…> выполняю Ваши рекомендации, хотя <…> мне нравится “плещущая” строка <…>« [Концевич, 2008: 430, 431]. Впрочем, «перебор» коротких русских слов тоже затрудняет ритм, как в конце большого стихотворения Чон Чхоля «Тоскую о милом» — притом на фоне длинного слова в предыдущей строке: «Тебя овеивая ароматом… // А ты бы и не знал, что это я!» [АЖ, с. 95]. Ахматова в противоположность Жовтису, но тоже неудачно утяжеляет иногда ритм сверхсхемными ударениями: «Расстаюсь с вами, воды Хингана!» — с в ам и в Ан3, «Когда на том свете мы встретимся вновь» — н а т ом в Амф4, «Возвели в дворце том стену» —т ом в Х4 (с. 327, 348, 358).

Переводы Ахматовой и Жовтиса резко различаются пунктуацией. Корейский язык ее не знает, и переводчик волен в расставлении знаков препинания. У темпераментного Жовтиса сплошь восклицательные конструкции и немало вопросительных. Сдержанная как в собственных стихах, так и в переводах Ахматова предпочитает выражать эмоции смыслом слов, а не знаками препинания. Например, в поэме Юн Сондо «Времена года рыбака» у Жовтиса [АЖ, с. 107–17] знаков ! и !.. — 211, ? и ?.. — 37 да еще … — 4; у Ахматовой (с. 306–18) восклицательных знаков 94 (все равно много из-за восклицательных рефренов) и вопросительных 17. У Жовтиса 40 восьмистрочных строф, Ахматова уложилась в 38.

Бесспорные, по мнению Н.В. Королевой, переводы Н.И. Харджиева и переводы А.А. Холодовича под редакцией Ахматовой в «Корейской классической поэзии»9 составляют в совокупности 42 произведения из 230 (18,3 % текстов), в том числе 31 сиджо при 162 вошедших в сборник ахматовских (без учета строф поэмы Юн Сон До «Времена года рыбака», превращенных при переводе из шестистиший в восьмистишия); соотношение в этой наиболее популярной форме примерно 16:84 %.

Относительно размеров Харджиев в общем беднее Ахматовой, хотя подсознательно он стремился в этом быть самостоятельным. Размер-лидер у него — тоже Я5, это 9 произведений (с. 44–9, 64, 77, 90, 164, 242, 257–59, 274) из 38, но только 5 в форме сиджо — менее 13,2 % всех харджиевских переводов из корейской поэзии, в то время как у Ахматовой пятистопноямбических сиджо было 73 из ее 188 вошедших в сборник произведений всех размеров (38,8 %, а от 162 сиджо — почти 45 %).

Остальные размеры у Харджиева распределились так.

Я4 — 6 текстов (с. 80, 89, 159, 169, 180, 278).

Я43 — 5 текстов (с. 81, 83, 85, 91, 287).

Я3 — 4 текста (с. 82, 84, 87, 262).

Х4 — 3 текста (с. 63, 127, 161).

Х43 — 1 текст (с. 267).

Х5 — 3 текста (с. 57, 227, 228).

Х53 — 1 текст (с. 21–3), «Тон-дон», в котором трехстопным является лишь звукоподражательный припев «Ай, тон-дон-дари!» в конце каждого куплета кроме первого (МЖМЖ).

Амф 23 — 1 текст (с. 79).

Амф 43 — 1 текст (с. 55).

Ан 2, Ан 3, Ан 43, Ан 5 — по 1 тексту (с. 86, 167, 56, 181).

В 38 переводах использовано 14 размеров и их сочетаний. Дактиль и дольник не привлекались, вообще трехсложниковых переводов 6 (около 16 % на фоне почти 23,2 % ахматовских только в сиджо, если признавать все 164 собранных Н.В. Королевой). Типичный для трехсложников беспримесный трехстопник у Харджиева единичен. Но материал слишком мал, чтобы судить об определенных закономерностях.

Тем более чисто случайными можно считать размеры четырех переводов Холодовича: Я4, Х5, Я5 с последней строкой Я3 (как бы оборванной подобно некоторым ахматовским стихам: «Нет, лучше умереть») и Х4 (с. 128, 229, 263, 280). Отсутствие трехсложников естественно, равновесие пяти- и четырехстопников в ямбе и хорее — тоже. Как уже говорилось, два перевода Холодовича относятся к форме сиджо и два — к форме чанга. У Ахматовой очевидно преобладание сиджо. Харджиев тоже помогал ей в значительной степени не в преобладающем жанре. В первом, фольклорном разделе «Корейской классической поэзии» он перевел одно, но первое произведение (с. 21–3) из четырех, во втором разделе книги (каса Сон Кана) — два из трех (с. 44–2), причем это сравнительно большие тексты; в четвертом разделе (чанга) из 29 переводов Харджиеву принадлежат пять (с. 262, 267, 274, 278, 287) и два, напомним, Холодовичу. В самом большом третьем разделе «Корейской классической поэзии» безусловно Харджиеву принадлежат 29 сиджо Нам И, Ким Чон Со, Сон Сам Муна (с. 55, 56–7, 63–4), Сон Кана (с. 77, 79–7, 89–1), Ли Хвана, Чо Хона, Ким Сан Ёна, Чо Чэ Сона, Хон Со Бона, Хван Чин И, Ким Ёна (с. 127, 161, 164, 167, 169, 180–81) и неизвестных авторов (с. 227, 228, 242) из общего числа 193 включая два перевода Холодовича, или 15 %. Вклад в подготовку «Корейской классической поэзии» значительный, но далеко не определяющий.

1 Статью первую см.: Вестн. Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. 2013. № 5. С. 92–115.

2 Далее страницы этого издания указываются в круглых скобках без отсылки к источнику.

3 Корейская культура в течение столетий, вплоть до рубежа XIX–XX вв., испытывала определяющее влияние китайской.

4 Далее отсылки к этому изданию даются с обозначением АЖ без указания источника.

5 В статье явная описка или опечатка: «сасоль си-джо» вместо «сасоль-сиджо».

6 Может быть, первая формулировка навеяна статьей А.Н. Тэн, где, правда, говорится о другом жанре и о стопах, а не полустишиях — о фактическом переходе «формы сичжо в форму каса, в основе которой лежит более свободный и простой метрический закон: неограниченное в строках чередование трехсложных и четырехсложных групп» [Тэн, 1967: 261].

7 Г.А. Пак называет подстрочниками свои переводы сиджо, которые и вовсе записаны трехстишиями, в столбик. Одно из них выполнено ровным 10-стопным ямбом, полустишиями 5+5: «Долину всю снегами занесло, и тучи черные ее накрыли» и т. д. [Пак, 1998: 61], в другом первые полустишия 4-стопного ямба наращены одним безударным слогом: «Раскаты грома горы рушат, но этого глухой не слышит. // В небесном своде солнце блещет, но этого слепой не видит, // Но мы-то видим все и слышим, живем же как слепцы глухие» [там же: 62], и лишь третье ближе к прозе, да и то, если в последнем стихе атонировать слово «пыль», он уложится в дольник; средний — тактовик, а первый — чистый 6-стопный амфибрахий: «Стою с обнаженным мечом на вершине горы Пэктусан. // Корея, как древесный листок, зажата меж Хо и Юэ. // Когда же развеем в пыль тех, кто грозит нам с юга и севера!» [там же: 61]. Стихотворная установка поддерживается и постоянной анакрузой, и краткой формой «меж» вместо «между». Ранее А.Н. Тэн заявила: «Сичжо приводятся в статье в основном в наших подстрочных переводах <…>« [Тэн, 1967: 162 (напечатано: 261)] — и уже на следующей странице столбиком привела шестистишие в форме дольника, воспроизводящее по-русски сиджо Тхэ Чжона (XIVв.) «На свете бывает и так, и эдак…» [там же: 163]. В подстрочнике Никитиной, рекомендованном Л.Р. Концевичем Жовтису («На перекате прошлой ночью вода шумела…» Вон Хо), записанном столбиком, средняя часть — чистый Я5, да еще с характерными для стиха инверсиями: «И только я сейчас сообразил, //Что это государя слезы были» [Концевич, 2008: 412].

8 В первом (неполном) варианте перевода («Из “Слова о мире”«) имя поэта давалось в транскрипции Пак Ин Ро. Заключительного строфоида с рифмами не было [Пак Ин Ро…, 1961: 80].

9 Далее ссылки на это издание даются в круглых скобках без обозначения источника.

Список литературы

Ахматова Анна. Собр. соч. Т. 8 (дополнительный). М., 2005.

Галкина Л.В. Жизнь и творчество Ким Чжонсика (Соволя): Дисс. … канд. филол. наук. М., 1979.

Гаспаров М.Л. Стих Анны Ахматовой // Гаспаров М.Л. Избранные труды. Т. III. О стихе. М., 1997.

Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М.,1984.

Жовтис А. Границы свободного стиха // Вопросы литературы. 1966. № 5.

Жовтис Александр. Эхо. Стихотворные переводы. Алма-Ата, 1983.

Концевич Л.Р. Корейская поэтика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Концевич Л.Р. Оригинал — подстрочник — художественный перевод и границы их адекватности (из опыта переводов корейской средневековой поэзии) // Восточная классика в русских переводах: обзоры, анализ, критика / Сост. Н.И. Никулин. М., 2008.

Корейская классическая поэзия / Пер. Анны Ахматовой. М., 1958.

Никитина М.И. Корейская средневековая поэзия «сичжо» и «чан-сичжо»: Дисс. … докт. филол. наук. Л., 1972.

Никитина М. Предисловие // Бамбук в снегу. Корейская лирика VIII–IX веков / Пер. А. Жовтиса. М., 1977.

Пак Г.А. Антология корейской классической поэзии в переводе А.А. Ахматовой // Культура и текст. Литературоведение. Ч. I. СПб.; Барнаул, 1998.

Пак Ин Ро. Из «Слова о мире». Мин Хи Мун. У себя дома. Неизвестный автор. Девушка ткет шелк // Простор. Алма-Ата, 1961. № 8.

Тэн А.Н. Корейское классическое трехстишие — сичжо // Филологический сборник (статьи аспирантов и соискателей). Вып. IV–II. Алма-Ата, 1967.

<Холшевников В.Е.> Что такое русский стих // Мысль, вооруженная рифмами. Поэтическая антология по истории русского стиха / Сост. В.Е. Холшевников. 3-е изд., испр. и доп. СПб., 2005.

Ким Со Воль. Сборник стихов. Пхеньян, 1955.

Чо Дон Иль. Общая история корейской литературы: В 5 т. Т. 5. Сеул, 1995.

Метрика, рифма и строфика в русских переводах из корейской поэзии (А.А. Ахматова, А.Л. Жовтис, Г.Б. Ярославцев). Статья первая (в соавторстве с Г. А. Амановой)

Вестник МГУ, 2013, №5

В переводах с некоторых восточных языков используются весьма условные аналоги ритма оригиналов. Сказываются различия языковых просодий. Так, основа русской — тоническая, а японской — силлабическая, но японский стих не является только силлабическим: «Ритм строится на определенном числе и чередовании пяти- и семисложных строк. Большое значение имеют музыкальные ударения и мелодический рисунок стиха» [Боронина, 2001: 1266]. Рифмы не было. На этой основе силлабо-тонический принцип неосуществим.

Тем не менее японисты в 1920-е годы попытались его применить даже в переводах старояпонской прозы. Н.И. Конрад и его сотрудники совещались относительно принципов перевода хроники «Кодзики» («Записи древних дел», начало VIII в.). По словам будущего академика, у них «возникла мысль передать текст этой священной книги японского народа — гекзаметром <…>, чтобы у русского читателя создалось впечатление близкое, если не вполне эквивалентное тому, которое, по нашим представлениям, должно быть у японцев. Если учитывать тот факт, что Кодзики — особенно первая ее часть — есть типичный мифологический эпос, и притом именно обработанный в своеобразную стилистическую форму, представление о Кодзики (главным образом о ее первой части) как об эпической поэме должно быть недалеко от истины. Переложение на гекзаметр переводчиком уже было частично сделано; однако, поскольку мы не были убеждены в своей правоте, постольку было решено дать перевод прозаический, с тем, чтобы впоследствии уяснить себе этот вопрос уже более определенно» [Конрад, 1927: 544–545]. Действительно, древнее предисловие к «Кодзики» (переводчик Н.И. Фельдман) в сборнике 1927 г. дано обычной прозой, но отобранные главы VII–VIII (переводчик Г.О. Монзелер) — прозой метризованной, напоминающей гекзаметр [там же: 75–82]. Однако не только ориентацией на него объясняется эксперимент японистов. В конрадовских переводах из «Исэ-моногатари» и «Записок из кельи» Камо-но-Тёмэя используется не всегда выдержанный двусложниковый ритм [там же: 158, 160–162, 260–262, 271–277], а вместе с тем и немного трехсложникового [там же: 159, 272], причем к «Запискам из кельи» («Ходзёки», XIII в.) Н.И. Конрад делает примечание: «Перевод этого произведения впервые был мною опубликован в 1922 году в “Записках” Орловского Государственного Университета (Орел, Госиздат)» [там же: 549]. Понемногу и двусложника и трехсложника есть в переводе «Повести о Тайра» Е.М. Колпакчи [там же: 297, 317], дольниковая проза — в переводах небольшой части «Собрания древних и новых песен Ямато» (А.Е. Глускина) и «Ямато-моногатари» (Е.М. Колпакчи) [там же: 99, 163–174]. Значит, метризация прозы ощущалась как создающая вообще, в принципе экзотический колорит.

Еще в 1923 г. Конрад напечатал перевод книги Х в. «Исэмоногатари» («Исэсских новелл» о похождениях одного кавалера в провинции Исэ) [см.: Исэ…, 1979: 6–9], переизданный в 1979 г. в серии «Литературные памятники». Автор перевода широчайше использовал метризованную прозу, сочетая трехсложниково-дольниковый и двусложниковый варианты, иногда даже в одной фразе. Гекзаметр здесь ни при чем, а чуждый японской просодии силлабо-тонический принцип задействован.

Гораздо ближе друг к другу были проза и стих в китайской литературе. Как отмечал Л.З. Эйдлин в предисловии к переводам В.М. Алексеева, «трудно в классической китайской литературе отделить поэзию от прозы <…>» [Китайская…, 1959: 19], но ритм в ней совсем уж далек от силлабо-тонического. В наиболее ранний период поэзия «еще целиком была песенной, стих зависел от музыки и количество слогов в строке не было постоянным, однако господствовал 4-сложный стих. В отличие от европейского метрического стиха, ему была свойственна рифма (кольцевая, перекрестная и т. д. <…>)» [Лисевич, 2001: 353–354]. Впоследствии силлабический принцип усилился, но не стал определяющим. «Приблизительно к 6 в. н.э. в китайском языке окончательно сложилась новая система музыкальных тонов. Это привело к становлению в поэзии и новой системы стихосложения — т. наз. гэлюйши, что по-русски переводится как «уставный», или «регулярный» стих. Для регулярного стихосложения, в отличие от прежнего, песенного, характерно определенное количество иероглифов-слогов в строке, строгое чередование тонов и строгая рифма. Именно этим стихом написаны, как правило, хорошо известные русскому читателю по переводам произведения Бо Цзюйи, Ду Фу, Ван Вэя, Ли Бо и др. Став классическим, этот стих просуществовал 14 столетий и не исчез окончательно даже в наши дни. Строка уставного стиха ш и, как правило, состоит из пяти (5-сложный) или семи (7-сложный) слогов-иероглифов. При декламации они делятся паузой, на стопы по два слога в каждой; т.к. число слогов в строке нечетное, то последняя стопа ее состоит из одного слога. Всего в стихотворении обычно восемь строк. Музыкальные тоны по своему мелодическому звучанию делятся на ровные (п и н) и неровные (ц з э). В стихотворении они чередуются в строгой последовательности, основная цель которой — устранить монотонность, придать стиху музыкальность и создать своеобразную то повышающуюся, то понижающуюся мелодию. Именно эта волнообразная мелодия и придает стиху присущий ему ритм» [Лисевич, 2001: 354–355]. Русских стих, естественно, не может состоять исключительно из односложных слов и тоновой «мелодией» наподобие китайской не обладает.

В.М. Алексеев ритмическую китайскую прозу в 1910–1930-е годы переводил обычной русской прозой [Китайская…, 1959: 8–16, 20, 25], но в 40-е он заявил об этих переводах как подлежащих «замене ритмическими» (по силлабо-тоническому и дольниковому принципам): «<…> я намерен это осуществить, невзирая на трудности подобного предприятия <…>» [там же: 36]. Л.З. Эйдлин писал о публикации 1958 г. (переиздание — 1959): «Мы поместили в издаваемом нами сборнике лишь часть неопубликованных переводов В.М. Алексеева, остальное же ждет своего издания. <…> Здесь собраны переводы, сделанные В.М. Алексеевым в годы Великой Отечественной войны уже на новой основе, с попыткой передать трудный, меняющийся ритм оригинала» [там же: 17, 36]. Алексеев только отказался от попытки передать сплошные рифмы [там же: 335]. В книге есть гетерометрические стихи, есть простая проза, но господствует либо двусложниковая, либо трехсложниковая метризация прозы. Другие переводчики с китайского за Алексеевым не пошли, и явно не только из-за трудности воспроизведения прихотливого, изменчивого ритма, но и ввиду большой условности его передачи с использованием двусложных и тем более трехсложных стоп или «долей» (при расшатывании трехсложника, его переходе в дольник). Такой ритм все равно не походил на ритм оригиналов, это была лишь попытка отечественными средствами передать приблизительное впечатление от него.

Непередаваем и ритм корейской поэзии. Комментатор стихов и переводов Ахматовой Н.В. Королева непрофессионально называет его просто силлабическим [Ахматова, 2005: 834]1. Правда, то же делал автор учебника корейского языка (1951) В.А. Хван Юндюн, но он отмечал и «музыкальность» корейского стиха [Хван Юндюн, 1957: 126], что вовсе не является комплиментарной метафорой. Природа этого стиха, создаваемого на языке, «который до сих пор ученые затрудняются соотнести с какой-либо языковой группой или семьей» [Пак, 1998: 58], сложна и не до конца ясна. Некоторые действительно считают его силлабическим, другие — силлабо-тоническим, учитывающим ударения, третьи — силлабо-квантитативным, «с распределением слогов по долготе и краткости, наподобие римского; наконец, четвертые, оспаривая последнюю точку зрения, доказывают, что ритм корейского стиха образуется длительностью определенного количества слогов (2–7), объединенных ритмом фонационных групп, и называют корейскую метрическую систему “квантитативной по числу слогов”». Хотя все специалисты сходятся в признании «более или менее постоянного количества слогов в строке» классического корейского стиха, изосиллабизм, тем более относительный, «сам по себе еще не является определяющим для природы корейского стихосложения вообще» [Концевич, 2001: 398]. На него влияет смешанное музыкально-квантитативное ударение, причем предположительно до XVII в. высота тона, как в китайском языке, была важнее долготы звучания и «преобладал медленный темп речи, с плавными мелодическими переходами. Потом наступил период относительного равновесия. В современном языке <…> различия по долготе и высоте тона стираются, становятся нерегулярными». Подобным образом эволюционировало стихосложение — «от напевного музыкального стиха через речитативный к современному декламационному свободному стиху» [там же]. А.А. Холодович отмечал, что в XVII–XVIII вв. преобразование популярнейшей формы трехстиший сичжо (по-русски пишется также как сиджо и сидё) «идет прежде всего по линии принижения роли строки и перехода к непрерывному чередованию ритмически организованных стоп, в основе которых лежит то же самое число слогов, что и в стопе сичжо. Здесь, таким образом, закладываются основы либо для перехода стиха в свободный, что, кстати, характерно и для корейской поэзии двадцатого века, либо для отрицания стиха как такового в пользу ритмически организованной прозы. Известно, что такие выдающиеся произведения <…>, как “Повесть о Чхунхян”, как раз и написаны такой ритмически организованной прозой» [Корейская…, 1958: 13–14]. Но другой кореевед, А.Ф. Троцевич, перевела упомянутую повесть без метризации или какой-либо подчеркнутой ритмизации [Классическая проза…, 1975: 332–368].

В русском стихе ХХ в., преодолевшем прежнюю почти полную монополию силлабо-тоники, роль строки не понизилась, а повысилась, строка была осознана в качестве объединяющего начала для всех форм стиха включая свободный. Стих как основная единица стихотворной речи и строка фактически отождествились (при возможности ее графического дробления), что не было в такой степени свойственно корейской поэзии. Верлибр и метризованная проза оказались антиподами: деление на строки без классического метра в одном случае и стопное либо «долевое» (как в дольнике) членение речи без разделения на строки, подведенные под один ранжир, — в другом. Но и раньше корейская и русская просодии не сходствовали. Изосиллабизм, пусть нестрогий, для первой был важнейшим признаком классического стиха на протяжении многих столетий. Русский силлабический стих под влиянием польского и французского был в этом отношении значительно строже и, в отличие от корейского, имел обязательную рифму, но продержался он меньше одного века и классической поэзии не породил, явившись лишь робкой подготовкой к ней. После реформы Тредиаковского — Ломоносова он стал для образованных русских совершенно неудобочитаем. До утверждения ломоносовской силлабо-тонической системы реформаторы пытались его усовершенствовать с помощью тоже тонического принципа. В итоге реформированный русский стих был чисто условно приравнен к античному квантитативному, ударный слог стал считаться аналогичным долгому, безударный — краткому. Корейское же ударение, зависящее не только от длительности произнесения слога, но и от той или иной высоты тона (когда где-то нужно «взвизгнуть», где-то пробасить, а где-то использовать промежуточный тон), еще труднее «притянуть» к русскому экспираторному, силовому ударению. В статье «Корейская поэтика», написанной Л.Р. Концевичем и кочующей из одного справочно-энциклопедического издания в другое, т. е. играющей роль главного источника теоретической информации о корейской словесности, допущена грубая терминологическая ошибка: «Возможно, до 17 в. корейское ударение было больше тоническим, чем долготным (об этом свидетельствуют хотя бы специальные обозначения четырех тонов в заимствованных из китайского словах и трех тонов в исконно корейской лексике), преобладал медленный темп речи, с плавными мелодическими переходами» [Концевич, 2001: 398]. Корейское ударение — тоновое, а не «тоническое», такое словоупотребление вообще тавтологично, в русской традиции «тонический» и значит «ударный». Темп речи, ее плавность и мелодичность при грамотном русском словоупотреблении не могут ставиться в прямую зависимость от силового ударения. Кстати, далее в этой статье есть еще одна тавтологическая фраза: говорится про строфы «с повторяющимся рефреном» [там же: 401]. Не повторяющихся рефренов не бывает.

Стиховедческие ошибки, теоретические и фактические, еще больше усложняют вопрос о русских поэтических переводах с восточных языков. Авторы статьи об ахматовских переводах пишут: «Образ восточной поэзии отзывается в форме двустиший — одной из характерных форм восточной поэзии» [Козубовская, Малышева, 1998: 65]. Очевидно, имеется в виду арабо-персидский бейт. По-русски его передают двустишиями, но на Востоке он считается одним стихом, разделенным на полустишия [Гаспаров, 2001: 209]. Доказательств того, что бейт повлиял на двустишия Ахматовой, нет. Сами Г.П. Козубовская и Е.В. Малышева тут же признают: «Прямой зависимости Ахматовой именно от восточной формы обнаружить нельзя» — и называют три достаточно различных вида «содержательной нагрузки» ее двустиший, что не имеет отношения к Востоку, а затем делают вывод: «Общее для всех разновидностей — сознание несбыточности, инобытийности, ирреальности происходящего, что выражено в одном из “восточных” двустиший: “А умирать поедем в Самарканд / на родину бессмертных роз…” <…>, связанного (так. — С. К., Г. А.) с биографическим контекстом» [Козубовская, Малышева, 1998: 65–66]. Цитируемая миниатюра написана, действительно, на Востоке, в Ташкенте, по случаю смерти в Самарканде женщины, близкой к Н.Н. Пунину — бывшему гражданскому мужу Ахматовой. Только по форме это не собственно двустишие, а «полуторастишие», имитирующее отрывочность и цитатность. Эта форма характерна для эпитафий [Кормилов, 2012: 8–9, 12, 15], и ее главный содержательный ореол — кладбищенский, а не ориентальный2.

Комментатор ахматовских переводов из корейской лирики пишет: «Наиболее распространенными были «сидё» (сичжо) — трехстишия с обязательной цезурой посередине каждой строки» (с. 834). Верно отмечено, что на русский язык сиджо обычно переводили шестистишиями, т. е. русская судьба корейского стиха в данном случае такова же, какова судьба арабо-персидского бейта. У истоков этой традиции — один из двух первых (1956) сборников переводов корейской лирики, вышедший в Алма-Ате и названный «Корейские шестистишия». Переводчики — А. Жовтис и П. Пак Ир. Другой сборник появился в Москве под названием «Корейская классическая поэзия. Перевод Анны Ахматовой». Через два года он был переиздан. На титульном листе факт переиздания не отмечался, но А.А. Холодович в предисловии сообщал: «Настоящее, второе издание “Корейской классической поэзии” частично переработано и дополнено новыми переводами» [Корейская…, 1958: 16].

Исключенная из Союза советских писателей в 1946 г. Ахматова была в нем восстановлена в 1950-м и с этого времени систематически занималась стихотворными переводами [Записные…, 1996: 140]. Не раз она говорила о том, как это ее угнетало. В черновике письма к Дмитрию Евгеньевичу, очевидно Максимову (известному литературоведу), от 3 января 1963 г. она принимала его новогоднее пожелание — «побольше стихов и поменьше переводов.

Я окончат<ельно> убедилась, что для поэта переводы дело гибельное.

Творческая энергия утекает и образуется удушье, с которым совершенно нельзя бороться» [там же: 275].

Возможно, отношение к переводам из восточных литератур было мягче. В поздних ахматовских записях появились «свидетельствующие об особой увлеченности философией, медитативной поэзией Востока и пристальном внимании к жизни человеческого Духа во сне» [Шевчук, 2004: 66]. Например, 27 мая 1964 г.: «Смерть Неру. Особенно горестно после Тагора и приближения к буддизму, кот<орым> я живу последнее время <…>» [Ахматова, 2002: 306]. Интерес к одной восточной культуре может стимулировать интерес к другой. Из индийской поэзии Ахматова перевела только 30 стихотворений Рабиндраната Тагора (с. 165–185, 193–205), его поэму «Паломничество» (с. 185–193) и пять стихотворений Сумитранандана Панта (с. 205–208), а китайские поэты у нее представлены 12 именами (правда, всего 22 произведениями) (с. 258–282). Кроме того, она, возможно, принимала участие в окончательной отделке переведенной Н.И. Харджиевым поэмы Цюй Юаня «Лисао» (с. 703–716, 1004). Но корейские поэты оказались вне какой-либо конкуренции. Первый договор на их перевод Ахматова подписала 13 января 1955 г. (см. с. 830). Книга переводов появилась быстро — в следующем году.

М.Л. Гаспаров в «постскриптуме» к своей статье «Стих Анны Ахматовой» сожалел, «что до сих пор нет возможности обследовать свод стихотворных переводов Ахматовой: иногда такие “стихи для заработка” дают интересные толчки оригинальному творчеству поэта» [Гаспаров, 1997: 491]. Увы, полный и подлинный «свод» этих переводов скорее всего установить нельзя. Все-таки Ахматова относилась к ним не так, как к собственным стихам, и могла выдать перевод, сделанный другим человеком, за свой. Кто кому притом больше помогал — это вопрос. К одному из последних интервью Л.Н. Гумилева, названному «Последний сын Серебряного века», редакция журнала «Декоративное искусство» (1993. № 1–2) дала следующее примечание: «Разница в сумме гонорара переводов стихотворений для члена Союза писателей СССР и остальных была значительной. Иногда за Ахматову литературную работу по переводу стихотворений, насыщенных историческими сюжетами, как профессиональный историк, выполнял Лев Гумилев» [Гумилев, 2012: 339]. Сам Лев Николаевич рассказывал: «<Сидим> и говорим о поэзии — корейской или китайской (тогда мы переводили вместе). А вообще — эти отношения, с переводами (кто их делал) — пусть останутся нашей тайной, не нужно <их> знать. <…> В истории я толк знаю! Это Ахматова такое загибала в исторических переводах!.. Ну, да я обещал молчать…» [там же: 338–339]. Предваряя приведенные высказывания, редакция журнала сообщала, что «Л.Н. вспоминает конец 1950-х годов, когда он вернулся из лагеря и жил у матери» [там же: 338]. Лев Николаевич вернулся из лагеря не в «конце» 1950-х, а в 1956 г. Первое издание «Корейской классической поэзии» в том году уже вышло. Договоры на переводы из китайских поэтов Ахматова подписывала в 1953 и 1955 гг. и лишь на минимальное число строк — 28 сентября 1956-го (с. 814). Н.В. Королева в комментариях к переводам из китайских и корейских поэтов ни о каких рукописях, которые бы сохранили почерк Л.Н. Гумилева, не упоминает. Когда и что он советовал матери устно, неизвестно, однако слова «переводили вместе» — по-видимому, преувеличение почти 80-летнего старика.

Другое дело — притязания младшего друга Ахматовой Н.И. Харджиева (1903–1996), разностороннего гуманитария, которого Л.Н. Гумилев за что-то осуждал, возможно, за раскрытие «тайны» авторства переводов с корейского, вышедших под именем Ахматовой3. Харджиев на склоне лет приписал себе их «большую часть» [Харджиев, 1992: 230]. Согласно его пометам на издании 1956 г., им выполнено 49 переводов (см. с. 831–833). В книге, принадлежавшей ему, на пятидесяти с лишним страницах имеются поправки-предложения Харджиева изменить ту или иную строфу. Однако, свидетельствует Н.В. Королева, «во втором издании книги Ахматова не приняла ни одного из этих предложений, из чего можно заключить, что работа над изданием 1958 г. велась ею без участия Харджиева» (с. 833). Безусловно, у него не только в глубокой старости было преувеличенное представление о собственных переводческих способностях и заслугах. Из харджиевского списка на основе архивных материалов Королева отобрала те произведения, переводы которых ахматовский помощник без достаточных оснований приписал исключительно себе (см. с. 833, 839, 848, 865–867, 871, 873, 878, 879, 882), и включила их в Собрание сочинений Ахматовой; то, что осталось в списке, в Собрание не вошло. Несмотря на основательность работы, проделанной исследовательницей, какие-то сомнения относительно авторства некоторых переводов, индивидуального или совместного, возможны. Кроме того, разрушена цельность книги «Корейская классическая поэзия». По сути, она и не выглядела как индивидуально-авторская. Неподготовленному читателю чрезвычайно много было бы в ней совершенно непонятно без предисловия А.А. Холодовича и особенно его комментариев. Корейская поэзия в весьма значительной мере — это поэзия намеков, аллегорий и символов, а также традиционных образных клише, которые читатели с иной культурой не могут воспринять как таковые. Вот, например, сиджо Со Ика в переводе:

Если бы разрушить эту гору,

Если бы засыпать ею море,

Я тогда б добрался до Пынлая,

Там с моей любимой повстречался…

Но, увы, я схож с пичужкой малой

И не создан для таких деяний!

[Корейская…, 1958: 158]

Примечание востоковеда: «Автор стихотворения сравнивает себя с малой пичужкой (в подлиннике — с птицей цзинвэй). По преданию, жена мифического императора Янь-ди, утонувшая в Восточном море, обернулась после смерти птицей; эта маленькая, невзрачная птичка долбит камни и деревья, пытаясь засыпать отколотыми камешками и щепочками то море, в котором она утонула, когда была человеком. Разумеется, это ей не удается. Поэтому выражение «птица цзинвэй засыпает море» означает: замыслить что-либо несбыточное и только зря потратить на это силы» [там же: 305]. Читатель еще обязательно должен знать, что корейская литература сформировалась под мощным воздействием китайской. Что же мог сделать комментатор-русист? Только вкратце изложить объяснение Холодовича (с. 862).

В Собрании сочинений разрушены состав и структура книги. Хотя составляла ее не Ахматова («Составление сборника на русском языке осуществлено кафедрой корейской филологии Ленинградского государственного университета» [Корейская…, 1958: 16]), отбор и соотношение текстов имеют важнейшее значение для книги как целого. Думается, харджиевские переводы можно было бы дать другим шрифтом, ведь, помимо сказанного, не исключено, что где-нибудь Ахматова их «коснулась» если не пером на бумаге, то голосом при обсуждении. Три перевода Холодовича под редакцией Ахматовой в Собрание вошли под отдельной рубрикой, по сути, в приложении (с. 728–729), в книге же не три, а четыре перевода занимали свои места, определенные ее структурой (поскольку это прежде всего сборник корейской поэзии, а не ахматовской) [Корейская…, 1958: 128, 229, 263, 280]; почему-то один перевод Холодовича — сиджо Ли Хвана «Пусть гром разрушит скал гряду…» — Н.В. Королева поместила в корпус ахматовских (с. 321), хотя в комментарии писaла: «В «Содержании» книги “Корейская классическая поэзия” в обоих изданиях указано, что стихотворение “Пусть гром разрушит скал гряду…” переведено А. Холодовичем под редакцией А. Ахматовой» (с. 855). В «содержании» сборника во всех четырех случаях отмечалось: «Перевод А. Холодовича под ред. А. Ахматовой» [там же: 311, 317–319]. «Известный ученый, заведовавший одно время тремя кафедрами — корейской, японской и китайской филологии, выдающийся исследователь типологии языков, блестящий переводчик с немецкого, французского, английского, корейского и других языков — А.А. Холодович не нашел возможным при указании автора перевода четырех трехстиший опустить слова «под ред. А.А. Ахматовой», что свидетельствует о его отношении к таланту А.А. Ахматовой, вложившей огромный труд в издание корейской классической поэзии» [Пак, 1998: 60–61]4. В этом отличие поведения Холодовича от поведения Харджиева и даже Льва Гумилева.

Н.В. Королева заявила, что публикует ахматовские переводы, «следуя композиции книги «Корейская классическая поэзия» (1958), где произведения расположены в основном по хронологическому принципу» (с. 837). Это дважды неверно. Книга построена больше по жанровому (учитывающему и своеобразие стиха), чем по хронологическому принципу. «Сборник состоит из четырех частей. В первую часть вошли произведения раннего средневековья, написанные в форме, присущей народной поэзии. Последующие части включают в себя произведения позднего средневековья (с XV в.): вторая часть — произведения, написанные в форме каса (XVI в.), третья часть — стихи в форме сичжо (XV–XVIII вв.), четвертая часть — стихи в форме чанга (XVII–XVIII вв.)» [Корейская…, 1958: 16]. Н.В. Королева деление книги на части ликвидировала, отнюдь не «следуя» четкому принципу ее композиции. Первая часть без харджиевского перевода песни «Тон-дон» никак не обозначена, следом идут рубрики «Корейские поэты XIV–XV вв.» и «Корейские поэты XVI–XVIII веков», в последнем собраны «Неизвестные авторы». В книге «Стихи неизвестных авторов» замыкали третью и четвертую части; маленькие первая и вторая состояли соответственно из произведений старинного фольклора и одного автора — Чон Чхоля, поэта XVI в., взявшего псевдоним Сон Кан (см. с. 846). В результате жанры и традиционные формы, которые были для той поэзии важнее, чем творческие индивидуальности, оказались в томе, подготовленном Н.В. Королевой, перемешанными. В обеих публикациях преобладают трехстишия — русские шестистишия, пробелами разделенные на двустишия, — сиджо. Но в книге они все объединены в одну (третью) часть, а у Королевой в них вклинились поэма Сон Кана в жанре каса (по-русски — сплошной 5-стопный ямб с чередованием женских и мужских окончаний) «Забрел в Сонсан однажды некий странник…» (с. 293–298) и стихотворение Ким Мин Суна «Недугов, что меня терзают тяжко…» (с. 343) в жанре чанга (также 5-стопный ямб с чередованием окончаний; последний стих оборван, что случалось в лирике поздней Ахматовой, на 3-й стопе: «Так это все неважно…»). Рубрика «Неизвестные авторы», в свою очередь, начинается с сиджо, которые потом («Кузнечик, о кузнечик!..», с. 355) без всякого обозначения сменяют чанга в разных формах.

Ошибка при перепечатке сломала размер в стихотворении Ю Ын Бу «Прошедшей ночью ветер дул….»: «И землю снегом покрыл» (с. 291) вместо «снег покрыл» [Корейская…, 1958: 65]; в переводе сиджо неизвестного автора «Конь ржет от нетерпения…», чередовавшем дактилические окончания с мужскими [там же: 211], получалась форма «нетерпенья» (с. 345), нарушившая эту последовательность. Опечатка вкралась в дольниковый «Возглас Чхоёна» в переводе старинного драматизированного песенного действа «Чхоёнга»: «Не надо мне тысячи золотых, // Не над семи сокровищ! // Поймайте мне лихоманку» (с. 285). Во второй строке должно быть, естественно, «надо», как в первой. Без искажения размера обошлось при текстологическом искажении в начале сиджо неизвестного автора: «Один слепец взял на спину другого, // На босу ногу намусин надев <…>» (с. 348, в «содержании» — с. 1101); должно быть «Один слепец, взяв на спину другого <…>» [Корейская…, 1958: 224]. Кроме того, Сон Сун [Корейская…, 1958: 165] оказался переименован в Сон Инна (с. 332). Правда, была исправлена явная опечатка в приведенном выше сиджо Со Ика: «Если бы засыпать ею море» (с. 331), а не «Если б», как получилось в сборнике, что тоже нарушало размер.

«Ахматова работала над переводами корейских поэтов с увлечением, гордилась вышедшей книжкой, охотно дарила ее друзьям и знакомым с разнообразными надписями» (с. 830). «В своих высказываниях, заметках разных лет Ахматова часто выделяла свои переводы с корейского, говорила об увлечении, с которым она работала над ними. Работа с подстрочниками сопровождалась изучением восточной культуры. Специалисты утверждают, что Ахматовой удалось передать особенности корейской поэзии, приблизиться к оригиналу, передать мироощущение человека древней эпохи с его особой философией и культурой» [Козубовская, Малышева, 1998: 64]. Однако первый рецензент «Корейской классической поэзии» и «Корейских шестистиший» В.А. Хван Юндюн, говоря о московском издании, в ряде случаев «остался недоволен слишком вольным обращением переводчиков с оригиналом. Многие его замечания высказаны по поводу переводов, сделанных Н.И. Харджиевым, но кое-что относится и к текстам Ахматовой» (с. 834–835). В этих случаях он с точки зрения содержания предпочел переводы А. Жовтиса и П. Пак Ира.

Насчет «многих замечаний», якобы относящихся именно к харджиевским переводам, Н.В. Королева неправа: лишь перевод стихотворения неизвестного автора «Уйдя с любимой в горы…», критически анализируемый Хван Юндюном (правда, с него и начинается строгий анализ [Хван Юндюн, 1957: 123–124]), входит в признанный ею список Харджиева (с. 833). Безусловно, для Ахматовой-переводчицы художественность была важнее обязательной точности. Аттестуя рецензента как, «по-видимому, хорошо знающего корейскую поэзию и корейский язык» (с. 835), Н.В. Королева, тем не менее, констатирует: «Эта рецензия, по-видимому, была известна Ахматовой, так как ее текст имелся в ее архиве (см. ОР РНБ, ф.1073). Однако при переиздании книги в 1958 г. она не отказалась ни от своей свободы в переложении текста, ни от торжественности слога, ни от некоторой «мистики», которую считала нужным привнести в корейский оригинал» (с. 837). Л.Р. Концевич, уважающий своего «покойного учителя В.А. Хван Юндюна», рассматривает оба первых переводных сборника корейской поэзии — и в варианте Ахматовой, и в варианте Жовтиса — как «великолепный пример двух поэтически разных прочтений корейской классики в русском переводе» [Концевич, 2008: 378, 375].

В чем Хван Юндюн был решительно некомпетентен, так это в отношении стиховедения, и не только русского. Его личной вины в такой некомпетентности, можно сказать, нет: в СССР вообще стиховедение с 30-х до самого конца 50-х годов было в загоне, приравнивалось к третировавшемуся формализму.

Рецензент заявляет: «В составе московского сборника — произведения поэтов раннего средневековья, написанные в форме, присущей народной поэзии (до XV в.) — лирические каса, сидё и чанга (стихи с XV по XVIII в.)» [Хван Юндюн, 1957: 123]. При такой пунктуации получается, что каса, сидё и чанга — это и есть народные формы, существовавшие до XV в., но в скобках сказано, что после. В предисловии А.А. Холодовича и в структуре сборника эти формы разграничены чётко, логически и исторически. «Алма-атинское издание составлено лишь из сидё и чанга <…>» [там же], — продолжает критик. Но как быть с заглавием книги «Корейские шестистишия», против которого он не возражает? Чанга — это «букв. “длинная песня”» [Концевич, 2001: 401], произведения этого жанра должны быть уж во всяком случае больше трех стихов (шести полустиший). Сначала Хван Юндюн сам называет сидё (эта транскрипция его устраивает больше, чем «сиджо» [Хван Юндюн, 1957: 126]) «шестистишиями» [там же: 123], потом пытается сделать уточнение, но крайне неудачно: «То, что в московском издании написано по-русски как сичжо (“трехстишие”), в алма-атинском — как сидё (“шестистишие”)» [там же: 126]. При такой формулировке получается, словно сидё и сичжо (сиджо) по смыслу не одно и то же: будто бы первое означает шестистишие, второе — трехстишие.

«Ахматова пользуется только белым стихом, А. Жовтис и П. Пак Ир прибегают и к рифмованному стиху. Наименее удачные переводы книги “Корейские шестистишия” это как раз переводы рифмованные, хотя само обращение к рифме кажется нам оправданным» [там же: 125], — пишет Хван Юндюн. Похоже, А.Л. Жовтис (1923–1999), профессиональный стиховед-русист, но вместе с тем весьма активный переводчик из многих национальных литератур, впоследствии учел это замечание. В книгу своих избранных переводов он включил лишь одно полностью рифмованное стихотворение неизвестного корейского поэта, им переведенное:

Мой милый, уезжая в дальний край,

Оставил мне слова на «ай» и «ой»:

«Домой» и «твой», «прощай» и «ожидай».

А мне совсем не надо слов на «ай»,

Пусть остаются лишь «домой» и «твой».

[Жовтис, 1983: 83]5

Показательно, что текст этот шутливый. Может быть, Жовтис, занимавшийся как разносторонний литературовед, в частности, древнерусской литературой («В составленной им в 1966 г. хрестоматии для университетов и гуманитарных факультетов “Древнерусская литература” более 30 произведений представлено в его переводах» [Абишева, 2013: 10]), хотя бы подсознательно помнил, что в русском средневековье рифмой, не употреблявшейся ни в обычной устной, ни в письменной речи (там это был бы курьез), охотно пользовались скоморохи.

В сборнике избранных переводов Жовтиса 93 сиджо. Из них 10 имеют ситуативные рифмы. Это всегда одно созвучие на шесть строк. Рифмуются строки, находящиеся в стихотворении на разных позициях: трижды — строки 1 и 3 [АЖ, с. 51, 63, 78], по два раза — 3 и 5 [там же, с. 59, 68] и 4 и 5 [там же, с. 54, 71], по одному разу — 2 и 3, 4 и 6, 2 и 6 [там же, с. 77, 70, 67]. В последнем случае рифмовка редкая, отдаленная: рифмующие строки разделены тремя нерифмующими — двумя с женским окончанием и одной с мужским; вдобавок рифма неточная: расцветают — растает. Возможно, попыткой учесть корейскую специфику было то, что половина этих рифм относится к грамматическим: кроме уже приведенной использованы рифмы рябым — тупым, порхать — щебетать, вином — кипятком, цветут — поют [там же, с. 51, 63, 77, 78]. Правда, в паре расцветают — растает не совпадает число и время глаголов, а в паре вином — кипятком — род существительных.

Отдаленная рифма была также в первоначальном варианте перевода цикла «Девять излучин Косана» Ли И. В нем вторая строка третьей строфы в форме сиджо — «Как хороша излучина Игок!» — рифмовалась с заключительной, шестой: «Им вестью будет белый лепесток», — которой восхищался рецензент книги переводов Жовтиса «Луна в реке» (1975): «“Им вестью будет белый лепесток” — как это просто и поэтично сказано, сколько в этом внутреннего, душевного изящества и умения одухотворить все сущее на земле!» [Ровенский,1976: 63]. Тем не менее переводчик-стиховед не обольстился похвалой земляка (рецензия снабжена пометкой «Алма-Ата») и сделал заключительный стих строфы совсем другим (может быть, имеется другой вариант оригинала?), без рифмующегося слова: «Кто им сумеет рассказать о ней?» [АЖ, с. 60].

Свое сравнительно лояльное отношение к рифме в переводах В.А. Хван Юндюн объяснял как на конкретном примере, так и обобщенно. В переводе стихотворения Ли Вон Ика (XV в.) из «Корейских шестистиший»:

У ивы заветной сто тысяч веток,

Удержишь ли ими весенний ветер?

Пчела золотая и бабочка светлая

Вовек не вернутся к увядшему цвету.

У самой сильной любви нет силы

Вернуть уходящего милого —

«налицо одна из важнейших особенностей сидё — богатая аллитерация (на «в»). Между тем переводчик сборника «Корейская классическая поэзия», как и автор предисловия проф. Холодович, совершенно не уделили внимания инструментовке корейского стиха в переводах, которая полностью восполняет (так. — С. К., Г. А.) отсутствие такого элемента новой европейской поэзии, как постоянная рифма.

В переводах А. Ахматовой стих — белый, всегда и везде. В «Корейских шестистишиях» музыкальность его звучания, не передаваемая на чужом языке, компенсируется иногда рифмой, иногда (как в приведенном стихотворении) аллитерациями, ассонансами, внутренней рифмой и другими специфическими средствами русской поэтики» [Хван Юндюн, 1957: 126].

Получается, не только на уровне смысловой точности, но и на уровне формы Ахматова часто уступает А. Жовтису и П. Пак Иру, а до эрудиции Хван Юндюна далеко не только ей, но и Холодовичу.

На самом деле в приведенном стихотворении кроме аллитераций (отмечена на «в», но есть и менее сильная на «с») и ассонансов присутствует опять-таки вряд ли плодотворный в переводах с корейского прием — сплошная рифма, да какая! — «левая», без совпадения заударных частей слов, а в двух из трех пар еще и разносложная. Такие рифмы появились у футуристов и стали возрождаться во второй половине ХХ в. у некоторых подражателей Маяковского, например Евтушенко. Последний в 1957 г. уже успел вкусить славы. Ахматова удостоилась упрека Хван Юндюна за то, что не захотела, чтобы у знакомого с поэтической культурой читателя стих корейского поэта XV в. вызывал ассоциации со стихом Маяковского, официально главного советского поэта, или молодого умеренного «бунтовщика» Евтушенко, которого она называла «очень плохим Маяковским» [Ахматова, 2002: 337].

Что касается аллитераций, то в корейском языке они менее заметны, чем в русском, из-за большого количества сходных согласных звуков: [к(г)], [кк] и [кх], [т(д)], [тт] и [тх], [п (б)], [пп] и [пх], [ч(ж)], [чч] и [чх], [с], [сс] и т. д. [Большой корейско-русский…, 1976: 16]. Созвучия такого рода часто вызываются собственно языковыми причинами, а не творческими, художественными. Попытка их буквального воспроизведения на русском языке могла бы выглядеть нарочитой, как иногда было у символистов и их литературных противников — тех же футуристов. Выросшая в атмосфере Серебряного века Ахматова помнила, что не только футуристы противопоставляли себя классике с ее обычно недемонстративной поэтикой. Символисты тоже противопоставляли свое творчество пусть не классике, но эпигонам поэзии XIХ в., считали его прежде всего новаторским. А сборник, для которого Ахматова переводила, назывался «Корейская классическая поэзия». Переводы и должны были производить на культурного читателя (ведь сборник предназначался не полуграмотным людям) впечатление именно классической, а не символистской (восточная символика совсем иная, чем европейская) и тем более футуристической поэзии.

Лишь единожды — в переводе сиджо Ю Ын Бу «Прошедшей ночью ветер дул…» (с. 291) — Ахматова срифмовала свои четвертую и пятую строки (во прах — о цветах), которые соответствуют второму полустишию второго и первому полустишию третьего стиха оригинала. Безусловно, это получилось случайно. Может быть, кто-то из составителей подстрочников6 несколько наивно попытался ей подсказать желательную внутреннюю рифму в сиджо поэтессы XVI в. Сор И «Говорят: “Сосна!” Сосна какая?..». Конец подстрочника таков: «Эй, серпы детишек мальчишек-дровосеков! Вам ли до меня добраться!» (с. 864). Они угрожают сосне, под которой автор подразумевает себя. Для человека опасны и серпы, но аллегория получается не слишком логичной. Ахматова заменила серпы на топоры (то есть сознательно пошла на неточность!) и не польстилась на легкомысленных «детишек мальчишек», придав стиху своей корейской предшественницы больше серьезности и достоинства: «Топоры мальчишек-дровосеков, // До меня не дотянуться вам!» (с. 334).

Такой рифмы, как в переводе из Ю Ын Бу, и не могло быть у поэта XV в. Рифмовка полустиший распространилась позднее и не в той конфигурации. Специалист сообщает, что «в сиджо существуют примеры цезурных созвучий, которые не являются следствием параллелизма или повтора. Такие стихотворения не многочисленны и относятся, главным образом, к позднему периоду (XVII–XVIII вв.). Например:

Пэкку-я нолладжи мара                                      Не бойся, белая чайка,

нɔ чабыл нэ анира                                                Не мне тебя ловить.

сйɔнъсанъ-и пɔрисини                                          Государь удалил [меня] от себя,

кал тэ ɔпсйɔ йе ваннора                                       И я пришел сюда: мне деться некуда.

и ху-нан чхаджыр и ɔпсыни                                Теперь никто не станет искать меня,

нɔ-рал чочха ноллира                                          И я останусь с тобой здесь наслаждаться.

                (“Чхонгу ёнон”, стр. 79)                                                      (тип ааваса)»

                                                                                                                             [Никитина, 1962: 153–154].

Любопытно, что рифмовка ааваса совпадает с рифмовкой арабо-персидских газелей, только те обычно гораздо длиннее, чем сиджо.

«Здесь, — продолжает исследовательница, — корейская поэзия вплотную подошла к созданию рифмы, т. е. таких созвучий, которые полностью освободились от явлений ритмико-синтактического параллелизма. Если в последних сиджо и можно в известном смысле говорить о полноценной рифме, то в целом для стихотворения этого жанра применим лишь термин В.М. Жирмунского «эмбриональная рифма». Рифма в сиджо не является обязательным метрическим правилом. Однако ее нельзя отнести и к случайным явлениям, так как она возникает на метрически определенном месте (конец полустишия и конец начальной стопы). Более четверти всех сиджо XV–XVII вв. имеют цезурную рифму. Но в дальнейшем развитии <…> корейская поэзия, которой оставалось только окончательно завершить процесс создания рифмы, отказалась от достижений в этой области» [там же: 154]. В 1950-е годы А.А. Холодович мог не знать статистики, приведенной специалистом именно по этому жанру («Более четверти всех сиджо…»), а следовательно, не мог сообщить ее Ахматовой, которая и не имела склонности к экспериментальным, не устоявшимся формам.

С размерами стиха у переводчиков корейской поэзии проблем больше, чем с рифмами. «Краткость слов, в сравнении с русскими, очень осложняет задачу перевода, если переводчик стремится сохранить шестистишие» [Хван Юндюн, 1957: 126]. Дело не только в длине строк, но и в их строении. Долгота и высота тона по-русски непередаваемы; можно ли по крайней мере передать слоговое строение корейской строки? Корееведы условно пользуются понятием «стопа», но подразумевают совсем не обязательно равновеликие, как в силлабо-тонике, группы слогов. Элементарная единица стиха в этой системе «образуется группой слогов (2–7 — в порядке нарастания от ранних жанров к современным), различных по долготе и тону (природа чередования их не совсем ясна), но связанных смысловым, синтаксическим и мелодическим единством» [Концевич, 2001: 399]. В статье «Корейская поэтика» высказано предположение, что вряд ли существуют «стопы» длиннее трех слогов, поскольку «4- и 7-сложные «квазистопы» как бы делятся очень краткой, едва заметной паузой, образуемой либо повышением, либо понижением тона на две или три части (в слоговом выражении: 4=2+2, 5=2+3 или 3+2, 6=3+3, 7=2+2+3, 3+2+2 и 2+3+2)» [там же]. Тогда не соответствует ли больше всего этим схемам дольник, основывающийся на группах в два и три слога, — особенно дольник немецкий, выросший, в отличие от русского, на почве двусложных, а не трехсложных метров [Гаспаров, 2001: 150]? Возможно, стиховед Жовтис хотя бы поначалу именно так и заключил и широко использовал дольник (естественно, русский) в своих переводах. В.А. Хван Юндюн, скорее всего, не знал такого слова и употребил родовое обозначение «тонический стих»7, хотя в то время так называли «стих Маяковского», точнее, его акцентную разновидность: Ахматова, как он дважды заявил, «использует только нерифмованный силлабо-тонический стих. В «Корейских шестистишиях» мы находим и ударный (тонический), и силлабо-тонический стих русской классической поэзии. <…> Тонические размеры в алма-атинском издании лишены плавности русского классического стиха, но это стих весьма оригинальный, можно сказать — экспериментального характера. Нам кажется, что новаторство переводчиков, применивший тонический стих без рифм, заслуживает внимания. Вот пример такого стиха:

В лунную ночь одиноко

Любуюсь дальней горой.

Гора совершенней милой,

С которой я разлучен:

Гора бессловесна, но с нею

Никто не рассорит меня.

(Юн Сон До «Новые песни гор»)

Пожалуй, этот стих действительно близок к оригиналу» [Хван Юндюн, 1957: 126]. Нельзя не отметить, что в «тоническом» стихе приведенного сиджо дольниковых строк только половина, а половина — силлабо-тонические (дактиль в первой строке и амфибрахий в двух последних). Кстати, А.Л. Жовтис в заметке к 400-летию со дня рождения Пак Ин Ро привел только одно стихотворение, в сходной форме: четыре строки из шести — анапест, две (вторая и предпоследняя) — дольник [Жовтис, 1961: 79]. Но этот переводчик, литератор и ученый считал дольник пригодным для передачи самого разного содержания и ни в коей мере не «привязывал» его к какой-то одной национальной культуре. Так, в сборнике «Эхо» напечатано выполненное дольником переложение «Слово о Мамаевом побоище, или Задонщина» [АЖ, с. 278–292]. Все сиджо в этом сборнике переведены 5-стопным ямбом; среди переводов стихотворений других жанров есть и дольниковые, но они не доминируют: их 18 из 60. Естественно, для «итогового» сборника отбирались переводы, которые их автор считал наиболее удавшимися. Значит, со временем А.Л. Жовтис перестал возлагать на дольник чрезмерные надежды, если таковые раньше имели место.

Неверно утверждение, что Ахматова переводила корейцев только классическим стихом. Среди ее сиджо два 3-иктных дольника: на анапестический основе — «Словно воды реки текущей…» Пак Хё Гван, поэтессы середины XIХ в., составившей и издавшей в 1876 г. сборник сиджо «Родник песенной поэзии» (с. 870), на амфибрахической основе — «Повалит ли гору ветер…» неизвестного автора (с. 341, 347). Отход от силлабо-тоники в обоих случаях компенсирован единством женских окончаний стихов, да и сами дольники — урегулированные, делятся на «доли» во всех строках одинаково, т. е. составлены аналогично античным логаэдам, а это стих тоже стопный. Окончание стихотворения Пак Хё Гван — «Мальчик, новым вином нас потчуй, // Выпьем чарку новой весною!» — напоминает начало стихотворения Пушкина «Мальчику (Из Катулла)»: «Пьяной горечью Фалерна // Чашу мне наполни, мальчик!» [Пушкин, 1977: 222]. Мальчик-виночерпий фигурирует также в сиджо Чон Тхэ Хва (конец XVII в.) «Захмелел от первой чарки…», которое Ахматова, блестящий знаток Пушкина, перевела тем же белым 4-стопным хореем, которым написано стихотворение «Мальчику»: «Мальчик, чарку дай вторую, // Чтоб печали проводить!» (с. 328), — только не с одними женскими, а с чередованием женских и мужских окончаний.

Кроме двух сиджо, Ахматова использовала дольник в переводах из наиболее древней корейской поэзии. Полиметрическим является перевод песни «Чхоёнга», которая «была развернута в своего рода драматическое представление, разыгрывавшееся рядом действующих лиц (сам Чхоён, бес лихорадки, его слуги, хор) вокруг маски» [Корейская…, 1958: 4]. «Торжественный зачин» состоит из пяти длинных цезурованных и двух коротких строк. Четыре длинных составлены каждая из двух полустиший 3-иктного дольника — неурегулированного, построенного на основе всех трех трехсложных метров с пропусками ударений на иктах. После первых длинных строк — «В священные годы Силла, в славные годы Силла, // Благоденствие в Поднебесной — по доброте Рахура!» — следует короткая «О, отец наш Чхоён!», допускающая интерпретацию и как 2-стопный анапест (при атонировании «О»), и как дактилический 3-иктный дольник. Затем две длинных строки подобны по структуре первым. Следующая укорочена и предваряет совсем короткую: «Три бедствия, восемь напастей // Сгинули б навсегда!» (с. 283). Это 3-стопный амфибрахий и 3-иктный дактилический дольник с атонированным вторым иктом («навсегда»). Заключительная короткая строка заставляет остановиться на второй интерпретации структуры первой короткой строки: они аналогичны.

За «Торжественным зачином» следует «Славословие Чхоёну» с дольниковым обращением «Лик и образ отца Чхоёна!» и 17 длинными анапестическими строками — тремя 6-стопными и остальными 5-стопными, чередующимися неупорядоченно (с. 283–284). Затем между восьмистрочными «Вопрошением» и «Песней Чхоёна» с подхватом в 4-стопном хорее помещается трехстрочный «Призыв беса лихорадки» в 3-стопном ямбе (с. 284–285). Следующие восклицания беса — одно двустишие в 8-стопном хорее (4+4: «Обещаю я Чхоёну десять тысяч золотых…») и одно в 4–3-стопном амфибрахии («О горы, о долы! За тысячу ли // Запрячьте меня от Чхоёна!»), а между ними — приведенный выше «Возглас Чхоёна» в 3-иктном дольнике («Не надо мне тысячи золотых…»). Заканчивается произведение двустишием от лица автора в 4-стопном хорее: «Так изрек он, умоляя, — // Бес великой лихорадки» (с. 285).

Другое представление, «Согён Пельгок», имеет прозаические ремарки. Стихотворные главки состоят из трехстиший. В каждом две первых строки написаны 3-иктным дольником: в главах I–II на дактилической основе с единичными отступлениями в анакрузе, в III на амфибрахической. В IV, где в названии реки Тэдонган ударение на последнем слоге, первые две строки звучат как 4-стопный хорей, неуместный в данном контексте: «Ты за Тэдонган, ачжилька, // Ты за Тэдонган, стремишься» (с. 287)8. Но ритмическая инерция подсказывает, что у Ахматовой обращение «Ты» атонировано; тогда эти строки — дольник с двумя из трех «схемных» ударений (не использованный икт пришелся на предлог «за»). Такая интерпретация подтверждается дольником как на амфибрахической, так и на дактилической основе в следующей, заключительной строфе: «Когда на лодке уедешь, // Там веселиться будешь» (с. 287).

Третья строка во всех строфах — звукоподражательный припев «Ви, туоронсон, таринтири!» (с. 285–287). При ударении в слове «туоронсон» на последнем слоге он оказывается как бы вне размеров. Но здесь уо — дифтонг. Поэтому припев оказывается вполне подходящим к метрике произведения 3-стопным дактилем.

Третий ахматовский перевод из первой части сборника «Корейская классическая поэзия» — уже не полиметрический. «Зеленые горы» оформлены восемью шестистишиями в основном 4-стопного хорея. Их смысловая основа представлена четверостишиями с неодинаковыми чередованиями мужских и женских окончаний, а припев у всех один, с укороченной на стопу последней строкой: «Ялли, ялли, яллясан, // Ялляри, ялля» (с. 288–289).

Таким образом, практически целиком дольниковый перевод из древнейшей поэзии у Ахматовой — один из трех. Четвертое (по порядку первое) произведение в первой части сборника «Корейская классическая поэзия», «Тон-дон», перевел Харджиев (см. с. 831) 5-стопным хореем9.

О песнях XII–XIV вв. на корейском языке (преобладали стихи на китайском) в статье «Корейская поэтика» говорится: «Короткие строфы (из двух или четырех строк) объединялись определенной темой в цикл и заканчивались повторяющимся рефреном. Число строф не было постоянным. Строка содержала три, обычно 3-сложные, стопы» [Концевич, 2001: 401]. В чисто силлабическом отношении русский дольник для перевода в таком случае подходил. Но это стих тонический, ударный, и помимо того, что для экспираторного ударения не принципиальны ни долгота, ни высота тона (которые у корейцев «сглаживали» неравносложность), объединенная иктом группа слогов в дольнике, как и стопа в силлабо-тонике, не является смысловой единицей в отличие от корейской «стопы как смысловой единицы с определенной интонацией и определенным положением ударения» [Никитина, 1972: 244]. Ахматова, пусть руководствуясь интуицией, в переводах корейских поэтов вполне обоснованно не увлеклась дольником даже на время, хотя именно дольником написала свое главное произведение — «Поэму без героя». Начало «Чхоёнга» с его длинными строками даже и не похоже на тот дольник, который распространился в русской поэзии ХХ в. Переводчице, по всей вероятности, просто нужно было сразу создать у читателя впечатление некой экзотической формы, еще не ставшей классической. У русских поэтов ХХ в. дольник, потеснив трехсложники («расшатыванием» которых он создан), стал «как бы шестым классическим метром» [Гаспаров, 1984: 260]. Однако это случилось именно в ХХ в., и дольник воспринимался как стих хотя и распространенный, но новый. Ахматова, не имевшая стиховедческой подготовки, сумела это почувствовать.

Кстати, и Хван Юндюн не абсолютизировал предполагаемые преимущества «тонического стиха». Приведя трехсложниково-дольниковое сиджо из «Корейских шестистиший», он пишет: «Разумеется, сводить все стихи к такому размеру нет необходимости, ведь классический белый ямб тоже оправдал себя» [Хван Юндюн, 1957: 126]. Ученик был придирчивее учителя. Он писал, что «в наши дни, когда появились записи с исполнением сиджо и каса известными корейскими мастерами, А.Л. Жовтис наверняка нашел бы какой-нибудь более подходящий размер, чем пятистопный ямб, для перевода сиджо» [Концевич, 2008: 376].

Как бы то ни было, и Ахматова, и Жовтис особенно благоволят к 5-стопному ямбу. Хван Юндюн попытался очертить круг его содержательного функционирования, пусть достаточно широкий: «Чрезвычайно интересно отметить, что в обеих книжках переводчики прибегают к пятистопному ямбу при передаче стихотворений и циклов лирико-философского плана («Девять излучин Косана» Ли И). Как известно, это традиция русской классической поэзии» [Хван Юндюн, 1957: 126]. Да, классической, преимущественно XIХ — начала ХХ в., но притом изначально идущей от драматургии, к которой упомянутый цикл Ли И отношения не имеет. Весьма малоупотребительный в русской поэзии XVIII — начала XIХ в., 5-стопный белый ямб из английской, немецкой, а затем и русской драмы «перешел в лирику — в медитативные стихотворения, стилизованные в драматический монолог. <…> Одним из первых образцов такого ямба была “Тленность” Жуковского из Гебеля, диалог с размышлениями о смертности всего земного; молодой Пушкин смеялся над ней, но в зрелые годы сам написал уже монолог «Вновь я посетил» тоже с размышлениями о прошлом, о смерти, но и о будущем; и эта семантика с тех пор присутствует фактически во всех стихотворениях такой формы: в “Эзбекие” Гумилева, «Вольных мыслях» Блока (первое стихотворение — “О смерти”), от них — в “Белых стихах” Пастернака, во вспоминательных “Эпических мотивах” Ахматовой, в стихах 1918 г. Ходасевича, в размышлениях о гибельных судьбах России у Волошина (а в подражание ему — у Багрицкого) и затем у Луговского, и о старой и новой эпохе у Мандельштама, и о том, как “Ломали Греческую церковь” у Бродского» [Гаспаров, 1999: 282]. Рифмованный же 5-стопный ямб в ХХ в. сравнялся по употребительности с лидером XIХ в. — ямбом 4-стопным: теперь «как в ямбе, так и в хорее на 4-стопники и 5-стопники приходится приблизительно по 40 % всех стихотворений, а остальные 20 % распылены между всеми другими стопностями» [Гаспаров, 1984: 262]. Это делает 5-стопный ямб в целом нейтральным, т. е. в высшей степени полифункциональным размером. И, конечно, в ахматовских, да и жовтисовских переводах из корейских поэтов его функции весьма разнообразны.

Почему он предпочитается, в частности, при переводе сиджо? Может быть, дело не только в том, что 5-стопный ямб — «твердая основа метрического репертуара Ахматовой» [Гаспаров, 1997: 483]. Из разновидностей сиджо «основной является п х ё н — с и д ж о (15–18 вв.), т. е. стихотворение, состоящее из 3-строчной строфы, средний размер которой 43 слога. Идеальная формула его следующая: 4 3/3(4) 4// 3 4/3(4) 4// 3 5/4 3. В действительности в размерах строк пхён-сиджо были возможны колебания, но в целом пхён-сиджо стремились к какому-то среднему варианту стопы и строки (14–16 слогов), определяемому <,> видимо, метрическим временем и мелодией» [Концевич, 2001: 402]. Причем «в классическом сичжо трехстопным может быть лишь начальное полустишие третьей строки» [Никитина, 1972: 241], которому в переводах соответствует пятая строка шестистишия. Л.Р. Концевич считает, что она и должна быть длиннее других [Концевич, 2008: 359–360, 380]. Однако для русского уха подобные увеличения только одной строки из шести звучали бы совершенно непривычным перебоем, невозможным в классическом стихе. Поэтому в переводах Ахматовой и Жовтиса такого нет

Но почему, например, Жовтис в своих сиджо, собранных в книге «Эхо», использует исключительно 5-стопный ямб? Если пхён-сиджо в среднем насчитывают 43 слога, то средняя длина их полустиший — 7 слогов. Это соответствует длине русских 4-стопного хорея с мужским окончанием (т. е. неполной последней стопой), 3-стопного ямба — с женским, 3-стопного дактиля — с мужским, 2-стопного амфибрахия — с дактилическим, 2-стопного анапеста — с женским. Это в основном размеры, считающиеся короткими и малораспространенные, особенно в ХХ в. Нормальный средний отрезок речи, определяемый дыханием, — это восемь-девять слогов. Ему максимально соответствует 4-стопный ямб с чередованием женских и мужских окончаний, а также 3-стопные трехсложники, но они вообще гораздо менее распространены, чем ямб. 4-стопный ямб и господствовал в ХIХ в. Но в ХХ в., когда упростилась строфика в большинстве произведений, частыми стали неточные рифмы, для компенсации понадобилось удлинить метр. 5-стопный ямб, как и 4-стопный, стал размером поэтически нормальной величины. В стихе без рифм это особенно естественно. А «при переводе, видимо, целесообразен метод умножения корейского стиха в слоговом исчислении на некий коэффициент (примерно 7 корейских слогов равны 9 или 10 русским слогам)» [Концевич, 2008: 359–360]10.

Стиховед Жовтис с сознательным расчетом в переводах сиджо данной тенденцией ограничился.11 Великий поэт Ахматова пошла по гораздо более сложному пути. Вероятно, имея представление о том, что в корейском стихе «стопы» бывают неодинаковыми, она именно строфическую устойчивость сиджо компенсировала разнообразием размеров, то есть «раскидала» неодинаковые стопы по разным стихотворениям, каждое из которых выдержано в одном классическом размере12. 5-стопный ямб при этом сыграл роль организующей метрической доминанты. Такое решение, конечно, наряду с высоким эстетическим уровнем переводов, и порождает читательское восприятие переведенной поэзии как классической. Здесь больше художественной условности в передаче стиха, абсолютно непохожего на свой национальный, чем в однозначном решении А.Л. Жовтиса, но совершеннее результат.

1 Далее страницы этого тома указываются в круглых скобках без отсылки к изданию.

2 Процитировав другое стихотворение, авторы статьи «“Восточные переводы” А. Ахматовой» заменили слово «Всего» на «Всех»: «Всех прочнее на земле печаль // И долговечней царственное слово» [Козубовская, Малышева, 1998: 75]. Это превратило первый процитированный стих из ямбического в хореический, ритмически не вяжущийся со вторым.

3 «Остались некоторые обиды, на Харджиева, например, но это между нами, стариковское» [Гумилев, 2012: 352]. Нужно оговорить, что статья Н.И. Харджиева «О переводах в литературном наследии Анны Ахматовой» появилась в печати только в год смерти Л.Н. Гумилева.

4 Не все переведенные Холодовичем тексты были трехстишиями. Заблуждался и Л.Р. Концевич, высказывавшийся насчет «четырех сиджо и одного чан-сиджо, переведенных А.А. Холодовичем под редакцией Анны Ахматовой» [Концевич, 2008: 358]. На самом деле Холодович перевел два сиджо [Корейская…, 1958: 128, 229] и два стихотворения в своем переводе [там же: 263, 280] отнес к форме чанга, включив их в четвертую часть сборника; в них 9 и 11 строк.

5 Далее отсылки к этому изданию даются с обозначением АЖ.

6 «Подстрочные переводы были подготовлены сотрудниками кафедры филологии Ленинградского университета проф. А.А. Холодовичем, М.И. Никитиной и студентом Петром Паком» [Пак, 1998: 57]. Только, конечно, кафедры корейской филологии [Корейская…, 1958: 16], а не филологии вообще.

7 Современный литературовед Н.В. Королева, следуя за Хван Юндюном в определении стиха переводов с корейского, все же внесла необходимое уточнение: «Силлабический размер корейского стиха передавался на русский язык либо традиционными силлабо-тоническими размерами, либо ударным стихом (дольником)» (с. 834).

8 Во втором стихе ненужная запятая привнесена при перепечатке (ср. [Корейская…, 1958: 30]).

9 Его нарушает опечатка во второй строке: «Счастье держа перед собою». Должно быть «счастие», как в третьей: «Доблести и счастие мое» [Корейская…, 1958: 21].

10 В свете сказанного непонятно, чем Л.Р. Концевича не устраивает 5-стопный ямб в сиджо (ведь 5-стопный ямб с мужским окончанием насчитывает как раз 10 слогов). По поводу одного из переводов Жовтиса он даже написал ему: «Очень разбитной ритм русского стиха в переводе» [Концевич, 2008: 415]. Жовтис ответил: «Впечатление… о “разбитном ритме” у Вас субъективно — произведение дано точно в том же ритмическом ключе, что и все (или почти все) сиджо этой книжки (ямб пятистопный)» [там же].

11 Он писал редактору книги переводов «Бамбук в снегу» (1977) Л.Р. Концевичу о своем «пятистопном (почти на протяжении всей книги! Это метр, избранный для сиджо) ямбе» как условии строгой формы: «<…> строгость всех сиджо, с моей точки зрения, уже определяет узнавание читателем сиджо как уникальной формы п о с а м о й и х с т р у к т у р е » [Концевич, 2008: 390].

12 Жовтис в письме к Л.Р. Концевичу признавал достоинства ахматовского подхода, но защищал и свой: «О многословии. Ахматова могла не быть многословной, ибо у нее каждое стихотворение переведено своим (разным!) размером. Взгляните на цикл (Юн Сондо) в ее переводе. Одно стихотворение сделано короткими строчками, другое — длинными. Если же “колодка” одна (а она у меня од н а почти во всей книге и уж обязательно одна в ц и к л е ), то какое-то «разжижение» в двух-трех местах оказалось неизбежным. Ведь объем моей строки — 10 или 11 слогов (в зависимости от клаузулы пятистопного ямба)» [Концевич, 2008: 393].

Список литературы

Абишева Сауле. Ученый-педагог, переводчик, гражданин // Жовтис А.Л. Избранные статьи. Алматы, 2013.

Ахматова Анна. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., 2002.

Ахматова Анна. Собр. соч. Т. 8 (дополнительный). М., 2005.

Большой корейско-русский словарь: В 2 т. Т. I / Под ред. Л.Б. Никольского и Цой Ден Ху. М., 1976.

Боронина И.А. Японская поэтика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Гаспаров М.Л. Метр и смысл. Об одном из механизмов культурной памяти. М., 1999.

Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М., 1984.

Гаспаров М.Л. Русский стих начала ХХ века в комментариях. М., 2001.

Гаспаров М.Л. Стих Анны Ахматовой // Гаспаров М.Л. Избранные труды: В 3 т. Т. III: О стихе. М., 1997.

Гумилев Лев. Всем нам завещана Россия. М., 2012.

Жовтис А. Великий поэт Кореи // Простор (Алма-Ата). 1961. № 8.

Жовтис Александр. Эхо. Стихотворные переводы. Алма-Ата, 1983.

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). М.; Тоrino, 1996.

Исэ-моногатари. Перевод, статья и примечания Н.И. Конрада. М., 1979.

Китайская классическая проза в переводах академика В.М. Алексеева. 2-е изд. М., 1959.

Классическая проза Дальнего Востока. М., 1975.

Козубовская Г.П., Малышева Е.В. «Восточные переводы» А. Ахматовой // Культура и текст. Литературоведение. Ч. I. СПб.; Барнаул, 1998.

Конрад Н.И. Японская литература в образцах и очерках. Ч. I. Л., 1927.

Концевич Л.Р. Корейская поэтика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Концевич Л.Р. Оригинал — подстрочник — художественный перевод и границы их адекватности (из опыта переводов корейской средневековой поэзии) // Восточная классика в русских переводах: обзоры, анализ, критика / Сост. Н.И. Никулин. М., 2008.

Корейская классическая поэзия / Пер. Анны Ахматовой. М., 1958.

Кормилов С.И. Бытование в литературе характерных метро-ритмических форм «лапидарного слога» надписей на памятниках и их дериватов // Известия Смоленского государственного университета. 2012. № 1 (17).

Лисевич И.С. Китайская поэтика // Литературная энциклопедия терминов и понятий. М., 2001.

Никитина М.И. К вопросу о рифме в «сиджо» // Народы Азии и Африки. 1962. № 5.

Никитина М.И. Корейская средневековая поэзия «сиджо» и «чан-сиджо»: Дисс. … докт. филол. наук. Л., 1972.

Пак Г.А. Антология корейской классической поэзии в переводе А.А. Ахматовой // Культура и текст. Литературоведение. Ч. I. СПб.; Барнаул, 1998.

Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. 4-е изд. Т. III. Л., 1977.

Ровенский Н. <Рец.:> Луна в реке. Стихотворные переводы Александра Жовтиса. Алма-Ата: «Жазушы», 1975 // Литературное обозрение. 1976. № 11.

Харджиев Н.И. О переводах в литературном наследии Анны Ахматовой // Ахматовские чтения. Вып. II: Тайны ремесла. М., 1992.

Хван Юндюн В. Два сборника корейской поэзии // Советский Казахстан (Алма-Ата). 1957. № 9.

Шевчук Ю.В. Тема времени в поздней лирике А. Ахматовой // Творчество А.А. Ахматовой и Н.С. Гумилева в контексте русской поэзии ХХ века. Материалы Международной научной конференции… Тверь, 2004.