Опыт исторической эстетики (рец. на: В. И. Тюпа, Художественность литературного произведения. Вопросы типологии, Красноярск, Изд. Красноярского университета, 1987, 224 с.; он же. Художественность чеховского рассказа, М., «Высшая школа», 1989, 136 с.)

Вопросы литературы, 1990, №12

Литературоведение и эстетика развиваются у нас в основном параллельно. Эстетики заняты логическими конструкциями и формулировками, анализ художественных произведений их не очень интересует, а многие литературоведы и особенно критики, как известно, ввиду недостаточности и устарелости существующей терминологии потеряли интерес к теории вообще. Даже специалисты по теории литературы не особенно охотно идут навстречу эстетике, основные ее категории используют только частично. Например, Г. Поспелов трансформировал их в разновидности пафоса – лишь одной из «сторон» содержания литературного произведения1. В. Тюпа в первой теоретической книге стремится сблизить эстетику и литературоведение, раскрыть специфику воплощения эстетических категорий в литературе, применить к конкретному материалу, кроме того, учесть условия возникновения в литературе того или иного категориального принципа, то есть, говоря словами автора, по аналогии с исторической поэтикой предложить опыт «исторической эстетики» словесного художественного творчества» (с. 12).

Исследователь разграничивает художественность как специфический признак искусства в целом и «литературность» как свойство именно литературы, прежде всего жанровое. Художественность в его понимании – это идейно-эстетическая целостность произведения. Литературоведы по-разному относятся к понятию целостности. Скажем, М. Гиршман или В. Федоров2 считают его ключевым и методологически наиболее продуктивным, а Л. Тимофеев3 и вслед за ним Б. Гончаров4 в связи с использованием этого понятия опасаются «приравнивания» отдельных элементов произведения к целому, но первый констатирует вообще его непродуктивность, противопоставляя ему принцип системности, второй же, наоборот, отождествляет то и другое: «Синонимом художественной системности является понятие целостности, обычно используемое по отношению к произведению»5. Разумеется, все зависит от того, что именно понимается под целостностью и системностью. В. Тюпа в этом отношении обстоятельнее всех, он всесторонне, по пунктам разъясняет свою концепцию. Система дискретна, это упорядоченная дифференциация элементов на основе оппозиций, управляемая и воспроизводимая, подверженная энтропии – самопроизвольному понижению организованности. Целостность непрерывна, интегральна, в ее основе доминантные, а не оппозиционные отношения, она саморазвивается, она уникальна и неисчерпаема, остается вне энтропии. «В отличие от системности, выступающей предметом опосредованного и последовательного (поэтапного) расчленяюще-логического рассмотрения, индивидуальная целостность – предмет непосредственного и сиюминутного («остановись, мгновенье, ты прекрасно!») эстетического усмотрения» (с. 22). То есть произведение искусства целостно, но это его свойство в научном анализе предстает как системность. Наверное, не все согласятся с выведением системности за пределы самого текста, но это будет вопрос чисто терминологический: реальные свойства художественного произведения В. Тюпа обосновал достаточно убедительно.

С позиций целостности произведения эстетические категории имеют отношение не только к одной «стороне» содержания, их нельзя сводить к идейному утверждению или отрицанию того или иного социального характера, как бывает в литературоведении6. Утверждение или отрицание не только не есть сама художественность, но «иной раз может оказаться и разрушительным для нее» (с. 90). В. Тюпа настаивает на необходимости выделить внутреннюю сторону (точнее было бы сказать – качество, свойство) содержания произведения, которая опосредует связь всех аспектов содержания со всеми аспектами формы в неразрывное целое, и называет ее модусом художественности. «Героизация, трагическая драматизация, «сатиризация» и тому подобные модусы художественности в отношении автора выступают как виды его пафоса; в отношении читателя – как разновидности катарсиса (сотворческого переживания); в отношении героев с их характерами – как традиционные, трансисторические стратегии типизации (в отличие от метода как явления непрерывно обновляющихся исторически стадиальных принципов типизации)» (с. 92). Без этой внутренней связи получаются лишь подражательные и неудавшиеся творения, в которых, конечно, форма и содержание, признаки метода, жанра и стиля тоже связаны, но чисто внешне, неубедительно.

Какие же аспекты, по мнению В. Тюпы, связываются воедино модусом художественности? Поскольку он относится и к автору и к читателю, находящимся вне произведения как такового, исследователь подчеркивает, что предлагаемая им схема – схема не собственно произведения, а «художественной реальности как идеологического отношения между автором, героем и читателем» (с. 75). Ее иерархия такова: психологическая реальность сознания – ситуация – сюжет – деталь – голос – композиция – ритм – лингвистическая реальность текста. Анализируются все составляющие. Эстетическая ситуация (новое научное понятие), которая сама по себе бывает героической, трагической, иронической и т. п., наиболее удалена в этой иерархии от полюса текста и заключается во всеобщности человеческого «я». Это «идентификация личного с инаколичным, восходящая к мифологическому строю мышления» (с. 76). Здесь исток художественной целостности. «Ведь подобно мифу и в отличие от биографического жизнеописания роман, например, несет в себе «обобщенный образ человеческих индивидуальностей и судеб»7, не сводимый без остатка к социальной характерности персонажей и конфликтов» (с. 77–78). Сюжет – это превращение ситуации (мифа). В лирике он не развит, и, по мнению ученого, в этом генетически запечатлена историческая стадия перехода от континуальности мифа к дискретности сюжета. Сюжет в строгом смысле – уже достаточно отчетливый контур текста.

Дальнейшее выявление текста осуществляется через детализацию. Если ее «отслоить», то даже при сохранении всех перипетий сюжета он будет совершенно неадекватен художественному целому. Организующая роль здесь отводится точке зрения (автора, рассказчика, героя). От произведения как системы точек зрения – переход к произведению как архитектонике «голосов», речевых характеристик. Ни эпизоды сюжета, ни речевые характеристики, обращенные к читательскому «стилистическому слуху» («фразеологическая точка зрения», по Б. Корману8), не относятся в рецензируемой книге к композиции; последняя определяется, как считает теоретик, участками текста, объединяемыми субъектом высказывания (повествователь, рассказчик, персонаж) и способом высказывания (повествование, описание, изложение, сказ, медитация, реплика, ремарка). В. Тюпа возражает Б. Успенскому, считающему центральной проблемой композиции «точку зрения»9: литература есть искусство слова, и применительно к ней центральная проблема композиции – это «проблема внешних (начало, конец, деление на главы) и внутренних (фрагментированность) границ текста как целого высказывания» и составляющих его отдельных высказываний разных «речевых жанров» (с. 84).

Заслуживает всемерной поддержки разграничение действительно разных пластов художественной реальности и их составляющих, но здесь еще много неясного. Логика автора не выдержана до конца. Перечисленные три разновидности субъекта высказывания явно находятся на разных уровнях произведения: повествователь может высказаться и о рассказчике, и о персонаже, рассказчик – только о персонаже, а персонаж о повествователе – никогда и о рассказчике – только если последний тоже действующий персонаж. Еще менее последователен ряд «повествование, описание, изложение, сказ, медитация, реплика, ремарка». В повествовании доминирует временной аспект, в описании – пространственный, а изложение – это пересказ событий, то есть схематическое, без подробностей, повествование. Сказ – уже фразеологический признак, может быть сказовое повествование, изложение, описание. Медитация включает в себя некоторый абстрактно-содержательный момент, это всегда в какой-то мере философствование. Реплика и ремарка в буквальном смысле принадлежат только драматургии, перенос в повествовательный ряд меняет их функциональное значение. Той четкости, которая есть, например, в разделе «Сюжет», в разделе «Композиция» нет. Кстати, для Б. Успенского, как и для Б. Кормана, «точка зрения» – совсем не только пространственная «точка зрения».

Цепь «превращенных форм» у В. Тюпы заканчивается ритмом – всей полнотой звучания текста. Это предпосылка «интонационного сопереживания» (с. 86). Ритмический уровень параллелен «мифологическому», поскольку оба нерационалистичны, чувственны.

Названные уровни, утверждает автор книги, есть всегда, но какие-то из них редуцируются, другие доминируют в стиле писателя; например, у Достоевского доминирует речевая характеристика, а у Хемингуэя предметная детализация.

Вторая часть монографии – попытка выстроить непротиворечивую систему модусов художественности, показать происхождение каждого из них и их воплощение в конкретном материале. Иногда в формах «литературности», то есть отдельных родах и жанрах, а иногда и в темах: «Лирический жанр, вопреки мнению Гегеля, наиболее труден для сатирической художественности, для непублицистической сатиры…» (с. 122), «вечные» темы любви, природы, смерти рождаются преимущественно в XVIII веке по мере становления идиллической и элегической модификаций художественности» (с. 132) и т. п. Но чаще для иллюстрации берутся отдельные произведения.

Здесь многое корректирует существующие представления. Например, стихотворение Пушкина «К Чаадаеву» («Любви, надежды, тихой славы…») рассмотрено как героическое, а не исполненное романтики или драматизма. Вообще героику некоторые теоретики считают не эстетической, а только эпической категорией10. Другие, продолжая гегелевскую традицию, покрывают этой категорией целый исторический пласт культуры; так, в концепции Д. Лихачева «стиль монументального историзма», позднее названный более точно (хотя и не вполне) стилистической формацией «динамического монументализма»11, или ранняя «национально-историческая» проблематика у Г. Поспелова»суть не что иное, как выражение художественного самоощущения гегелевского «века героев»12. В. Тюпа пишет о героическом сознании как основанном на совмещении личного со сверхличным («инфраличным», в сложной терминологии автора), подчинении личности миропорядку, его необходимости; показывает целостность художественного произведения в этом плане: даже плач Ярославны в «Слове о полку Игореве» предстает воплощением героического мироощущения (княгиня молит ветер и солнце за воинов своего «лады», без которых немыслимо его существование, «к Днепру же она обращается как к своего рода «союзнику» Святослава киевского против половцев», – с. 108). Вместе с тем исследователь говорит о разложении героического сознания, единого феодального мироощущения в рамках того же исторического периода, о противостоянии древнерусской аристократии, культивировавшей героику, и духовенства: согласно религиозной концепции, «держателем» сверхличных ценностей является только бог (а не герой). Интересен в связи с этим вывод, что героическое умонастроение способствовало феодальной раздробленности и перед лицом монгольского нашествия противовесом ему был призыв Серапиона Владимирского «не высокомыслити».

Это трактовано как высокая сатирическая позиция. Ее истоки усматриваются у Владимира Мономаха. В. Тюпа оспаривает мнение глубокочтимого и постоянно цитируемого им М. Бахтина «о весьма позднем происхождении обличающего смеха сатиры» (с. 113). Сам он считает сатиру наряду с героикой и трагизмом патетическим модусом художественности, предполагающим «искупительное самоосмеяние»; если художник слишком отделяет себя от эстетического объекта, сатира легко превращается в ходульную публицистику, как нередко бывало у русских писателей XVIII века: «даже в «Недоросле» Фонвизина фигуры положительных персонажей – чисто публицистические» (с. 119). Эталон сатирической художественности – «Ревизор» Гоголя, где безудержное самоутверждение всех героев становится их саморазоблачением в ходе «саморевизии». Такая интерпретация – попытка обосновать именно подлинную художественность высокой сатиры, которую начиная опять-таки с «Эстетики» Гегеля время от времени отвергают как «ложный род» искусства (например, И. Золотусский с одинаковой страстностью бичует тех литературоведов, которые допускают грубые фактические ошибки, и тех, кто характеризует творчество Гоголя как сатирическое, якобы принижая его13). Но все-таки – не слишком ли велико расстояние, не только хронологическое, между Серапионом Владимирским и Н. В. Гоголем? В дальнейшем же оказывается, что сарказм – это не наиболее желчная сатира и не сатира вообще, а вполне самостоятельная сущность, поскольку «сатира своими отрицаниями всегда косвенно утверждает некую сверхличную заданность миропорядка», а сарказм развивается на основе кризиса романтического сознания и утверждает непосредственную стихию жизни, «дискредитируя искусственность миропорядка» (с. 192). И Салтыков-Щедрин вовсе не сатирик, а «саркастик», что ли. Дело в том, что система модусов художественности, хотя и закрепленных в генезисе за определенным историческим временем, в книге универсальна, ибо опирается на два всеобщих критерия: то или иное соотношение личности с «инфраличным» (с миропорядком как должным, со своей заданной ролью) или с «ультраличным» (внеролевой, эмпирической причастностью к «событию жизни»). Личное может совмещаться или быть шире и уже инфраличного и ультраличного, а может в силу своей «неполноты» или «избыточности» для данного миропорядка отталкиваться от него, не принимать его. Эти пять возможностей взаимодействия личности с двумя вариантами внеличного дают десять модусов художественности: героику, сатиру, трагизм, трагическую и комическую иронию, идиллический модус, элегический модус, элегический драматизм, юмор, романтику и сарказм.

Логическая схема стройна и непротиворечива; в каждом конкретном случае автор усматривает какой-то новый исторически обусловленный тип мироощущения и художественного «завершения». Но нередко понимание «модусов» весьма далеко от традиционных представлений о тех или иных эстетических категориях. Например, трагедии Эсхила автор книги относит к стадиально более раннему героическому, а не трагическому типу мироощущения. Он прав и логически, и исторически. И все-таки почему же это трагедии, есть ли в них трагизм?

Не будем забывать, что В. Тюпа пишет о типах целостности произведений, а не об отдельных, хотя бы и иерархически высших пластах содержания. Но эти последние, видимо, не всегда покрываются в своей специфике общим для произведения «модусом»– как раз потому, что модус художественности (воплощение эстетической категории) не есть лишь одна «сторона» содержания («пафос»). В одной из современных теоретических работ справедливо говорится, что «может быть трагическая ситуация, но может не состояться трагический конфликт, может быть трагическая тональность, но не быть ни трагического конфликта, ни трагического героя, могут быть трагические обстоятельства, а противодействия им, героя, противостоящего им, не быть…»14. А как же с целостностью? Целостность – это не унифицированность. Например, один цвет создается цветовыми волнами разных спектров.

Возьмем понятие конфликта. Если конфликт позитивно неразрешим в данных условиях и сопряжен с утратой высоких ценностей – это трагический конфликт, который, видно, возможен в рамках и героического и идиллического мироощущения (в той трактовке, которую дает ему В. Тюпа, идиллический модус действительно, как говорится в книге, доминирует в «Войне и мире», но ведь хватает же там и героики, и трагизма, и юмора, и многого другого). И напрасно В. Тюпа упрекает все того же Гегеля в расширительной трактовке трагического, утверждая вслед за Г. Поспеловым (без соответствующей оговорки), что трагизм бывает только внутриличностным15.

Или возьмем понятие идеала. Ясно, что соотношение личного с внеличностным (в разных формах) может вбирать в себя это представление, но ведь может и не вбирать, идеал может быть выше даже и не отвергаемой действительности. Не случайно, например, романтика признается исследователем лишь как вид иронической, «отвергающей» художественности (в исторически раннем ее варианте), что, конечно, весьма сужает данное понятие. (Впрочем, в книге о Чехове В. Тюпа вообще отвергает понятие «идеал», предпочитая понятие «норма».)

Нет смысла сетовать на автора, говорить, что схема потянула его за собой и т. д., хотя первое впечатление от этой богатой мыслями книги может быть в пользу такого вывода. Повторим: В. Тюпа достиг единства логического и исторического подходов, но исторический принцип применяется им лишь к происхождению типов художественности, а не к их жизни в веках, с неизбежным при этом развитием и изменением, – автор на такой подвиг и не претендовал; логический же подход относится к неким объединяющим произведение началам художественности, а не к отдельным его, очень существенным параметрам. Перед нами именно теория типов художественности, а не теория литературного произведения со всеми его мыслимыми и немыслимыми индивидуальными особенностями и возможностями. Терминологические совпадения в той и другой теории – неудобство, которое, конечно, надо преодолевать.

Как доказывает книга «Художественность чеховского рассказа», В. Тюпа не собирался ограничиваться чисто теоретическими выкладками и классификациями. Зрелое творчество Чехова меньше всего поддается подведению под какие-то рубрики. И хотя иногда В. Тюпа позволяет себе это делать (например, рассуждая о том, что самоубийство Володи в одноименном рассказе – элегическое, а не трагическое), в целом книга отмечена стремлением найти специфически чеховский вариант художественности.

У Чехова даже противоположные разновидности художественности родственны: и драматизм, и комизм у него присущи самореализации человека, это «именно драматизм самореализации или комизм самореализации» (с. 58). Причем то и другое обычно не сами по себе, у зрелого Чехова есть единая эстетическая доминанта, которую В. Тюпа определяет как «драматизм, осложненный юмором и саркастической иронией» (с. 125). Когда личность – например, Иван Иванович в «Человеке в футляре», – прорывается за характерные контуры ее социального инобытия, сарказм перерастает в драматизм, что вообще показательно для чеховского творчества. По инерции слух противится утверждениям о сарказме – у кого, у мягкого Чехова? Как это так: «Душечка»– вершина чеховского сарказма? (Более жесткий, по определению В. Тюпы, сарказм «Человека в футляре» и «Ионыча» даже инерционных возражений не вызывает.) Но в принятой автором обеих книг терминологии сарказм как дискредитация искусственности миропорядка, обращенная на «антиличность», – действительно вполне чеховская категория. «Душечка» же, вызывавшая противоположные толкования, выступает проявлением «сарказма анонимной эгоцентрнчности человеческого «я» (с. 79). Это нечто до того небывалое: анонимная эгоцентричность, – но тоже вполне чеховское. Исследователь определяет общее свойство художественной философичности Чехова. Оно состоит в раскрытии диалектического противоречия между сущностью и существованием человека. Здесь четко противопоставлены характер и личность. Характер, основа всего предшествующего реализма, оказывается воплощением внешних признаков человека, личность же по этим признакам разгадать невозможно. В чеховском художественном мире характер – «анекдотически шаржированная внешняя данность человеческой жизни», а «личность – внутренняя заданность человека себе самому» (с. 57). Характер выступает способом адаптации личности к обстоятельствам. Ослабление личностного начала сводит персонаж к типажному характеру, в результате чего самое имя или прозвище героя нередко становится нарицательном. Душевная близость невозможна между характерами – только между личностями. Преодоление личностью характера – основа рассказа «Дама с собачкой», который В. Тюпа обстоятельно рассматривает в ряду таких произведений, как «Архиерей», «Невеста» и т. д., в качестве средоточия, «центра» эстетической системы писателя, «ключа к Чехову».

Знаменитая чеховская «мягкость» в этих разборах предстает по-новому. Так, в «Невесте» писатель не позволяет себе слишком возвысить Надю над окружающими (как и Аню в «Вишневом саде»). Все они, в том числе покинутый ею жених, имеют свои достоинства. «Вокруг нее не «толпа», а другие личности – каждая с драматизмом собственной «личной тайны» (с. 102). С другой стороны, Надин вдохновитель и спаситель Саша, «который постоянно повторяется, который остановился в своем духовном развитии на идее переворачивания чужих жизней и не умеет устроить собственную, совершенно закономерно, а не «почему-то» ассоциируется в воображении Нади с ее прежним женихом» (с. 103).

Подобными серьезными «расшифровками» изобилует небольшая книга В. Тюпы. Ее вообще отличает не только концептуальная четкость, но и редкостное внимание к художественным текстам. Вот, например, трактовка финала «Ионыча». У Чехова «персонажи окружения» наделяются характеристическими внешними чертами вплоть до карикатурности, о внешности же центральных героев мы почти ничего не знаем (так, о внешности Гурова в «Даме с собачкой» говорится, когда он случайно смотрит на себя в зеркало). «Портрет Старцева появляется в коротенькой заключительной главе «Ионыча». И это не случайно: деградация личности центрального героя словно переводит его в разряд персонажей фона; в концовке рассказа, отданной Туркиным, он уже не упоминается» (с. 23–24).

Сугубо «индивидуализирующие» наблюдения, раскрывающие в то же время проблемы характера и личности, видов художественности (сарказма, драматизма), нравственной нормы в чеховских рассказах, предварены в книге соображениями об их жанровых корнях. В этих рассказах усматривается удивительный синтез взаимоисключающих начал: анекдота и притчи. «Человек в футляре» – притчевый анекдот, «Студент» – анекдотическая притча. В разных соотношениях эти два начала встречаются и в других рассказах. «Таков был чеховский путь созидания художественной реальности, резко отличавшийся от эпигонского реализма сплошной социальной обусловленности. Если без корректировки со стороны анекдота подобный путь уводил из реализма в символизм, то без притчи Чехонте, по-видимому, не стал бы настоящим Чеховым» (с. 32)». Такие обобщения, подтверждаемые материалом, говорят о взаимной необходимости разных теоретических категорий и об их практической целесообразности.

Как и в книге «Художественность литературного произведения», в последней книге В. Тюпа иногда увлекается своей специфической фразеологией, которая диссонирует со стилем анализируемых им произведений («замирание» сердца – чеховский символ неподлинности существования человеческого «я», составляющий оппозицию сердцебиению Гурова, например», – с. 98), однако и неуклюжая фраза наполняется в работе достаточно серьезным содержанием.

Две книги В. Тюпы, теоретическая и «практическая», как будто ни в чем не повторяют одна другую, но, пронизанные единой методологией и едиными исходными мыслями, составляют оригинальную и ценную научную дилогию.

  1. См.: Г. Н. Поспелов, Проблемы исторического развития литературы, М., 1972, с. 63–151.[↩]
  2. См.: М. М. Гиршман, Анализ поэтических произведений А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Ф. И. Тютчева, М., 1981; В. В. Федоров, О природе поэтической реальности, М., 1984.[↩]
  3. См.: Леонид Тимофеев, Слово в стихе, М., 1982, с. 17–18.[↩]
  4. См.: Б. П. Гончаров, Анализ поэтического произведения, М., 1987, с. 14–15.[↩]
  5. Там же с. 17.[↩]
  6. См.: Г. Н. Поспелов, Проблемы исторического развития литературы, с. 17–35; Е. Г. Руднева, Идейное утверждение и отрицание в художественном произведении, М., 1982.[↩]
  7. А. А. Федоров, Томас Манн. Время шедевров, М., 1981, с. 205.[↩]
  8. Б. О. Корман, Лирика и реализм, Иркутск, 1986, с. 57.[↩]
  9. Б. А. Успенский, Поэтика композиции, М., 1970.[↩]
  10. См.: К. П. Фролова, Теория и методика применения эстетических категорий в литературоведческом анализе, Днепропетровск, 1985, с. 14; А. В. Гулыга, Принципы эстетики, М., 1987, с. 113.[↩]
  11. См.: Д. С. Лихачев, Человек в литературе Древней Руси, М., 1970, с. 25–62; он же, Земля родная, М., 1983, с. 245, 252.[↩]
  12. Г. Н. Поспелов, Проблемы исторического развития литературы, с. 169–175.[↩]
  13. См.: Игорь Золотусский, Доколе? – «Литературное обозрение», 1987, N 4, с. 42–48.[↩]
  14. К. П. Фролова, Теория и методика применения эстетических категорий в литературоведческом анализе, с. 53.[↩]
  15. См.: М. А. Лазарева, Трагическое в литературе, М., 1983, с. 56–61, 64.[↩]