Вопросы литературы, 1998, №3
В лице автора этой книги литературоведение и история культуры потеряли специалиста выдающегося, уникального и недооцененного. «Михаил Федорович Мурьянов (21.XI.1928–6.VI.1995) оставил более двухсот исследований по романо-германскому, византийскому и славянскому средневековью, герменевтике русской литературы (с древнейших времен по начало XX века), этимологии, исторической лексикологии русского языка, фольклористике, археологии, иконографии и т. д. Однако покойный ученый, прошедший школу В. М. Жирмунского и М. П. Алексеева, поражает отнюдь не только профессиональной разносторонностью: трудам М. Ф. Мурьянова присуще редкое сочетание тематической широты с подлинной методологической глубиной»1. И если он известен филологам меньше некоторых своих коллег, не столь достойных этого, то причиной тому исследовательский жанр, в котором преимущественно работал Мурьянов. Он – «миниатюрист». Среди его книг нет ни одной монографии. Практически все работы Михаила Федоровича составлены из заметок по поводу тех или иных строк или даже слов, взятых из разнообразнейших текстов, представляют собой исключительно обстоятельный комментарий к ним, как правило во много раз превышающий по объему сам текст. Не случайно наставником Мурьянова в пушкинистике был академик Алексеев, посвятивший более двухсот страниц одному пушкинскому стихотворению2.
У Мурьянова нет крупных самодостаточных, завершенных в себе концепций, которые было бы легко обобщенно определить. Можно перечислить, о чем писали Бахтин, Лосев, Лотман, Гаспаров. О чем писал Мурьянов, перечислить нельзя. Зато мы не найдем другой книги, в которой бы содержалось, например, столько поправок или дополнений к сказанному Б. Томашевским, Ю. Лотманом, С. Аверинцевым, к «Словарю языка Пушкина». Например, о стихе «Глубокий, вечный хор валов» из пушкинского «крымского ноктюрна» в начале восьмой главы «Евгения Онегина» Мурьяновым сказано: «Как раз перед ним исчерпался текст систематического комментария к роману (Ю. Лотмана. – С. К.), здесь же осекся Г. П. Макогоненко, нескупо писавший об этой строфе. Немое восхищение?» (с. 130). Далее идут параллели из нескольких стихотворений Пушкина, цитата с «девятым валом» («Отрывки из путешествия Онегина») и глобальное обобщение на базе национальных вариантов числовой символики: «В этом Пушкин – вполне русский человек, потому что на родине Торквато Тассо волны издревле считают не октавами, страх на итальянцев и древних римлян наводит не девятый, а десятый вал, именуемый onda decumana. Грекам бурное волнение виделось состоящим из сюит по три вала в каждой (…из византийской гимнографии слово перекочевало к славянам как треволнение), из которых последний – самый сильный» (с. 131). Все это, конечно, со ссылками на источники. Комментарии Мурьянова – как филологические, так и исторические. Он не преминет порассуждать, скажем, о названиях «Крым» и «Таврида», возразив попутно распространенным представлениям: «…Крым не завоевывался, его взяли чисто дипломатическими средствами» (с. 121). Правда, стоит отметить, – в результате войны.
Даже когда автор присоединяется к своим предшественникам, он непременно добавляет что-то от себя. Не он первый разоблачает миф, распространившийся в советском литературоведении3, согласно которому «Александрийский столп» у Пушкина – это Александровская колонна в Петербурге. Прилагательное «Александрийский» по нормам русского языка производится от названия города Александрия, а не имени Александр. Однако еще Жуковский учел возможность небезопасной ассоциации пушкинского стиха с памятником на Дворцовой площади, заменив в печати «Александрийский столп» на «Наполеонов». В Словаре русского языка, изданном Академией наук в 1895 году, уже допускалась возможность образования прилагательного «Александрийский» от имени царя, но, как отмечает Мурьянов вслед за А. Грегуаром4, с опорой исключительно на стих Пушкина – образец логической ошибки (добавим, что если бы стихи не было принято начинать с прописной буквы, следовало бы печатать «александрийского»). Н. Шанский видит в «столпе» Помпееву колонну в Александрии, отождествляя «столп» только с колонной, С. Фомичев и М. Мурьянов – александрийский Фарос, одно из «семи чудес света». Маяк как будто меньше оснований называть «столпом», чем колонну, и, придерживаясь далее лингвистической точки зрения, логичнее было бы принять версию лингвиста. Но литературоведы справедливо обращают внимание на огромный масштаб пушкинского сравнения (у Горация в соответствующем месте упомянуты пирамиды, другое «чудо», находящееся также в Египте). И, вероятно, они правы. С. Фомичев сообщает: «Это самое высокое из известных в пушкинское время сооружений (около 180 метров)»5. М. Мурьянов не столь категоричен, более точен и обстоятелен: «Фарос был построен из белого известняка и мрамора, высота указывается в разных источниках по-разному, колеблясь от 50 до 135 метров. Изображения Фароса имеются на некоторых античных монетах; считается, что под влиянием Фароса сложилась архитектурная форма мусульманских минаретов» (с. 65). Минареты ассоциируются с тонкостью. Очевидно, слово «столп» у Пушкина достаточно оправданное.
В данном случае речь идет о сравнении, а не о символе или аллегории. Название посмертной книги ученого очень условно. При жизни автора она анонсировалась под не менее условным заглавием «Пушкин и Русь», которое одновременно и слишком широко, и слишком узко. Аннотация начиналась словами: «Книга представляет собой первый в пушкиноведении опыт систематического прослеживания корневых связей пушкинского искусства слова со славянским субстратом, на всю историческую глубину последнего»6. Как мы уже видим, далеко не только со славянским. Но и слова «символы», «аллегории» выделены лишь нынешним заглавием, а в тексте не самые частотные. М. Мурьянов не был теоретиком литературы, и четкого определения и разграничения видов художественного иносказания у него нет. Но абстрактно-логические разграничения, вошедшие в учебники, сейчас меньше значат для серьезной теории литературы, чем указание на факт различных соотношений символов и аллегорий. М. Мурьянов вскользь, в середине предложения, бросил, что «граница между этими категориями исторически подвижна», и со ссылкой на немецкую монографию добавил, что «при истолковании Ветхого завета аллегория была в языке отцов церкви синонимом символа» (с. 190), сообщил с соответствующими библиографическими отсылками, что в науке «развитие аллегории прослежено от первой чисто аллегорической поэмы западного средневековья, Пруденциевой «Психомахии» (405), до получившего наибольшую известность аллегорического «Романа о розе» (XIII в.), создан словарь куртуазной лексики трубадуров, а главное – проведена каталогизация всего репертуара аллегорий старофранцузской поэзии» (с. 47), отметил и то, что «формальная школа (ОПОЯЗ) начала… наполнять термин метонимия новым смыслом, его сформулировал лишь около 1935 г. вездесущий Роман Якобсон», а при рассмотрении «серии метонимий» в «Слове о полку Игореве», «в древней похвале воинам-курянам, понадобятся годы, прежде чем выработается соответствующее определение, что же такое метонимия… В конце концов, среда, в которой рождалось «Слово о полку Игореве», имела о метонимии еще более смутное представление, в ее глазах триада тропов о младенчестве героев была триадой символов. Причем символ был для нее категорией без терминологического оформления, интуитивной – или, как тогда бы сказали, неизреченной» (с. 76). Очевидно, теории предстоит заново осмыслить понимание и символов, и аллегорий, и метафор, и метонимий в разных художественных и культурных системах7, прибегая к тому, что стало достоянием специалистов благодаря эрудиции М. Мурьянова.
В восьми главах-статьях, составляющих книгу, непосредственно разбирается всего несколько десятков стихотворных строк, в том числе тексты, памятные немногим, включая неоконченные, как отрывок «Когда владыка Ассирийский…» – вариация на тему «Книги Иудифь», неизвестной иудаистской Библии, дошедшей лишь в греческом переводе (Септуагинте) и почти апокрифической для христиан. Однако контекст, даже только пушкинский, весьма широк: в списке упоминаемых исследователем произведений 118 названий, не считая писем. Мы получаем подробные сведения, касающиеся и биографии поэта. В главе «Из истории южной ссылки» обсуждается гипотеза, согласно которой название «Овидий» кишиневской масонской ложе дал Пушкин. Уведомив читателя, что Пушкин не в ссылке стал масоном (он уже был «членом петербургской «Ложи Трех Добродетелей», чей протокол о приеме Пушкина недавно обнаружен в отделе рукописей Российской государственной библиотеки», – с. 109), М. Мурьянов предполагает, что наряду с ним инициаторами присвоения имени римского изгнанника вновь создаваемой ложе, из-за которой, по мнению Пушкина, масонство и было запрещено в 1822 году, могли выступить еще два поэта – «первый декабрист» В. Ф. Раевский и опальный отставной генерал С. А. Тучков. «Кому как не Тучкову, в глубине души тоже ощущавшему сходство собственной судьбы литератора с судьбой Овидия, было понять и поддержать идею весом своего авторитета» (с. 113).
Уделяется большое внимание церковной политике и церковной догматике, отношению к ней Пушкина. Православное духовенство «никогда не признавалось, что оно чего-нибудь не знает, – в отличие от англосаксов, способных прямо заявить, что «почему ворон вместе с голубицей связывается с потопом, неясно». В русской церковной традиции применялась фигура умолчания, целью которого было создать впечатление, что вопроса как бы и не существует» (с. 40). В александровскую эпоху Священное писание особенно тщательно ограждалось от интерпретации мирянами (очень похоже на позднейшую коммунистическую антирелигиозную веру). Пушкину при публикации стихотворений на мотивы «Песни песней», единственной книги Библии, в которой христиане признают лишь иносказательный смысл без прямого (эротического), пришлось «устранить все внешние признаки того, что его первоисточник – Библия, пусть даже каждому мало-мальски образованному читателю было ясно, что это так» (с. 49). Русская живопись не стремилась к свободе интерпретации библейских сюжетов, потому в «Станционном смотрителе» лубок с изображением блудного сына оказывается немецким. Во Франции, завершившей революцию XVIII века возвращением к монархии, эта тема была особенно модной. Пушкин же в «Воспоминаниях в Царском Селе» 1829 года («Воспоминаньями смущенный…») использовал библейский образ как автобиографический. Вообще «замечено, что в новое время отношение к блудному сыну эволюционировало от былого уничижения к подчеркиванию положительного в этом человеке, падшем, но нашедшем в себе нравственные силы для исправления. При этом в сравнительном литературоведении осталось неотмеченным, что чувство собственного достоинства, имеющееся в признании Пушкина о заблуждениях своей молодости, – это высший уровень нравственности» (с. 57).
М. Мурьянов рассуждает о том, соответствует ли в пушкинском «крымском ноктюрне» выражение «отец миров» христианской догматике. В Писании и церковном учении про множественность миров ничего нет. Но очень большие и чуткие к слову художники, пишет исследователь, брали себе право предлагать неологизмы в системе именований Бога. Кроме того, у апостола Иакова есть упоминание «отца светов» (звезд). В начале христианской эры Климент Римский и Юстин Философ употребляли выражение «отец веков (т. е. миров)». Допускается, что у Пушкина «отец миров» может быть и следствием былой причастности к эзотерическим кругам (масонству). Ученый в данном случае не задается вопросом о том, что знал Пушкин о Клименте Римском. Ранее по другому поводу он заявил, что изданные в 1693 году в Париже творения Илария, епископа Пуатье (IV век), «поэт мог бы при желании узнать» (с. 39). В начале книги оговорено: не всякое предлагаемое прочтение соответствует видению самого Пушкина, но «и мы принадлежим своему времени и не в состоянии, вникая в старый текст, вдруг по собственному желанию перестать знать то, чего еще не знали его современники, и наполниться всем, что знали они» (с. 4–5). На основе обретенного им знания М. Мурьянов и делает вывод о правомерности использования Пушкиным существительного «мир» в множественном числе и пространственном значении, коль скоро аналоги в текстах вероучения, признаваемых церковью правильными, имеются. Но и с точки зрения пушкинского времени отмечено, что все понимали: мироздание для священника, простолюдина, утонченного философа, поэта не абсолютно одинаково, хотя все они могут быть христианами не только формально. В 30-е годы николаевская Россия и ужесточала церковную дисциплину (тогда же актуализировался интерес к Библии под знаком отмены моды на все западное), и строила Пулковскую обсерваторию, «и продолжала почитывать вольтеровского «Кандида», откуда берет начало бессмертная максима оптимистов «все к лучшему в этом лучшем из миров»» (с. 146). Взгляд с точки зрения пушкинской эпохи присутствует и при постулировании исходных положений исследования. Нам удобно, пишет Мурьянов, считать границей между Русью древней и новой период правления Петра I. Но для Пушкина XVII век, все относящееся к Борису Годунову и Петру еще не было древностью, прошло слишком мало времени. «Если признать такое время достаточным, то и нам пора считать древнерусским поэтом не только Державина, но и Тютчева» (с. 5). Может быть, «количественный» аспект восприятия времени здесь абсолютизирован в ущерб качественному, но своеобразие пушкинского восприятия вовсе не игнорируется.
И все же, комментируя «Мирскую власть» с ее антитезой «великого торжества» распинаемого богочеловека (не над человечеством, а над грехом) и сил греха, М. Мурьянов несколько гиперболизирует поэтическую постановку запретного вопроса «о насилии над религией, которое совершил Петр I, заменивший исконное самоуправление церкви подчинением ее государству… Несвобода церкви стала признаком, по которому Россия с того времени отличалась от всех других стран христианской культуры, отличалась не к вящему уважению со стороны окружающих» (с. 225). Петра-то Пушкин все-таки почитал, хотел, чтобы его праправнук Николай походил на прапрадеда, и, конечно, имел в виду конкретно современную, а не более чем столетней давности мирскую власть. Духовенство же русское действительно признавал достойным уважения «до Феофана», то есть до Петра, но в современном его состоянии считал отсталым, в сущности, потому, что реформы Петра не затронули культурный уровень духовенства. «Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу»8, – писал Пушкин в неотправленном письме к Чаадаеву в том же 1836 году, когда создавалась «Мирская власть». По поводу эпитета «бледные», примененного к «двум слабым женам», М. Мурьянов пишет, что в Евангелии нет ничего о слабости и бледности жен у распятия и даже об их количестве, а слово «бледный» в славянском тексте Нового завета фигурирует лишь единожды, и в ассоциативно весьма неподходящем месте – это «конь блед» под всадником-смертью в Апокалипсисе. Слово «божество» употребляется только дважды, причем не в Евангелии, а у апостола Павла. «Бичи мучителей» не находят прямого соответствия в Писании: там «Пилат взял Иисуса и бил его», но, утверждает Мурьянов, не собственноручно же, и информирует, что в иудейской судебной практике виноватый подвергался не более чем сорока палочным ударам по спине, каковые под греко-римским влиянием заменялись бичеванием, «но поскольку бич был сплетенным из трех кожаных ремешков, то разрешенное законом число ударов было поделено на три, всего наносилось 13 ударов бичом» (с. 242). Вывод: Пушкин не повторял стереотипы, а «стремился использовать право художника говорить о неизменном своими словами. Чувство меры останавливало его перед крайней чертой дозволенного, он не совершил ни одной догматической ошибки» (с. 242). Но, разумеется, привычно для себя отмечая бледность жен у креста как признак огромного волнения и физической слабости, поэт просто брал слово из современного языка, а не искал священных прецедентов.
Отдельные замечания Мурьянова, не сведенные в систему, тем не менее дают основания для цепочки последовательных соотношений. В разных местах книги сказано о том, что древние греки «не ощущали никакой потребности в строго регламентированном богословии, их система представлений о божествах была весьма приблизительной, а в богах – бессмертных, блаженных, могучих (но не безгранично!) – было удивительно много человеческого» (с. 125), что не только Гёте и Пушкин путали Кроноса (Сатурна) и Хроноса, но такое часто бывало уже в античности (с. 161–162), что в древнем Двуречье пустая телега в ритуале празднования Нового года, возможно, принадлежала неуловимому, невидимому богу времени, пращуру «седого времени» – ямщика в пушкинской «Телеге жизни» (с. 175), что хотя языческая духовность на Руси тщательно вытравливалась церковью и имела особенно неблагоприятные условия для выживания (как тут не вспомнить слова Чаадаева о том, что у нас нет преемственности, все всегда начинается заново), тем не менее реликты тайных гностических учений сохранились («Таков загадочный памятник 1136 г., излагающий – без ссылок на источник – теорию цикличности времени, с не совпадающей длительностью циклов для неба, земли, моря, воды. Это – трактат монаха новгородского Антониева монастыря Кирика «Учение им же ведати человеку числа всех лет» – с. 188), и столь, казалось бы, разнородная информация складывается в некую умопостигаемую грандиозную картину мировой истории; в ней отвлечённое для нас понятие «время» неотрывно от более конкретного вращения еще более конкретного колеса, изобретение которого было отнюдь не только гениальной технической новацией. И почти все это – по поводу легкого, с ненормативным выражением, стихотворения Пушкина. В нем нет слова «человек», и то, что М. Мурьянов посвящает ряд страниц этимологии и значению этого необычного славянского слова, – конечно, чистой воды привязка (как в главе «Алмазы Пушкина» выражение «алмаз венца» в «Полководце» – во многом лишь повод для рассказа о наиболее известных в мировой истории алмазах), точно так же можно было сравнивать русское «человек», латинское «homo», германское «Mann» и т. д. в разговоре почти о любом другом произведении. Но этой «избыточностью» эрудиции, образцовой именно в своей самоценности, никакой другой автор, к сожалению, нас не одарит.
Образец той же эрудиции – поправка к поправке Томашевского насчет карты любви, изобретателем которой выступает у Пушкина драматург Скюдери («О Мильтоне и Шатобриановом переводе «Потерянного рая»», 1836): это из романа сестры Скюдери, Мадлены, «Клелия» (1656), сообщал знаменитый специалист по теме «Пушкин и французская литература»9. Мурьянов указывает, что «карта любви помещена в I томе «Клелии» (1654), свой галантный роман Мадлена де Скюдери выпустила в свет под именем брата, Жоржа Скюдери, и имела на то уважительную причину. 47-летняя писательница отличалась безобразной внешностью, закрывшей ей путь к личному счастью, а тем более – к тому, чтобы выступать в высшем обществе в роли теоретика галантной любви» (с. 48). Мурьянов не ограничивается констатацией и интерпретацией факта французской литературы XVII века, но отмечает и несочувственную тональность высказывания Пушкина о «карте». «Скажем так: он молчал вместе с присутствовавшим в салоне Делорм Корнелем, бывшим, как известно, с Жоржем де Скюдери в состоянии литературной вражды» (с. 48). Многие ли из филологов даже об этом могут сказать с такой легкостью: «как известно»?
Критикуя выдающегося издателя и комментатора-пушкиниста, Мурьянов вместе с тем выделяет в качестве его большой заслуги выбор из двух текстовых вариантов «гимн отцу миров» вместо «красе миров»: «Не забудем воздать должное филологическому мужеству эдитора канонического текста Б. В. Томашевского, в ленинградской атмосфере 1937 г. устоявшего перед соблазном вернуться к красе миров!» (с. 137). Только и отсутствие «мужества» нужно было бы истолковать исторически. Мурьянов приводит первоначальный вариант второй строфы «Татарской песни» в «Бахчисарайском фонтане» (где имеется подзаголовок «С турецкого»): «Блажен, кто, русских поражая,/ Собой умножит падших ряд…» – и объясняет, почему Пушкин изменил ее: «Печатать такую строфу на русской бумаге в 1824 г., в промежутке между русско-турецкими войнами, как бы для сведения крымских татар, находившихся лишь с 1792 г. под юрисдикцией России, было еще менее удобно, чем в наше время, когда ее избегают включать в аппарат даже академического полного собрания сочинений Пушкина…» (с. 102). Нет, Пушкину в 1824 году было бы легче передать позицию не читавших его поэмы адептов мусульманской священной войны против русских, чем Томашевскому напомнить об этом тогда, когда он издавал академический десятитомник, что было отнюдь не «в наше время»: первое его издание приурочивалось к 150-летию со дня рождения Пушкина (1949), то есть готовилось по горячим следам сталинских репрессий против крымских татар как целого народа. Апелляция к четвертому изданию десятитомника – второй половины 70-х годов, когда Томашевского уже два десятилетия не было в живых, – не может быть основанием для упрека.
С высоты своих знаний и филологического чутья Мурьянов мог адресовать упрек и самому Пушкину. Отметив, что «о языковых неудачах Пушкина говорить как-то не принято» (с. 21), он подробно обосновал неудачу прививки темного по смыслу галлицизма «вина незнанья» («Незнанья жалкая вина») в том же «Бахчисарайском фонтане» (что отмечал еще князь П. А. Вяземский), а в таком важном для него стихе «крымского ноктюрна»-«Хвалебный гимн отцу миров» – признал «едва ли не плеоназм, гимн и сам по себе является хвалебной песнью» (с. 150). Но, конечно, в основном книга демонстрирует совершенство пушкинского языка, в частности не лишенное юмора использование в десятой главе «Евгения Онегина» выражения «русский Бог», аналогом к которому является только «Бог Израиля» при полной немыслимости «французского Бога», «немецкого» или «английского». «Уникальность богословского оксиморона русский Бог – явление того же порядка, что и не имеющее этнических аналогов понятие святая Русь» (с. 257)10. Высший профессионализм М. Мурьянова провоцирует и некоторую критику в его собственный адрес, когда он неточен, категоричен или даже только неполон в своих комментариях. Говоря о редкости имени Вакх (хотя оно есть в христианском мартирологе), ученый припоминает лишь Вакха Сидорова Чайкина в одноименном рассказе В. Даля (с. 15) и забывает о вознице Вакхе, который везет семью доктора Живаго в романе Пастернака; говоря об утрате символом лиры своего значения в XX веке, все же выделяет слово «лирник» в стихотворении Вяч. Иванова «Александру Блоку» (1912), но не обращается к рассказу Бунина «Лирник Родион» (1913). Упомянут кишиневский «приятель Пушкина поручик А. Ф. Вельтман», не веривший, что античный город Томы, куда был сослан Овидий, находился, как тогда считали, в устье Дуная, и впоследствии выступивший «с оригинальной версией ссылки Овидия к устью Дона» (с. 99). Вместо сообщения о его чине, в котором он не задержался, стоило бы охарактеризовать этого видного (с 30-х годов) писателя и историка, практически все версии которого были «оригинальны», чтобы не сказать фантастичны. Маленькая неточность в цитате из Грибоедова: нужно «Времен Очаковских и покоренья Крыма», а не «Времен Очакова» (с. 122). В 1829 году у Пушкина якобы уже была «невеста» (с. 236); на самом деле его вторичное предложение Н. Н. Гончаровой было принято 6 апреля 1830 года. Констатируя, что во время Великой Отечественной войны многие стали крестить дочерей, уже названных Светланами, и церковь «пошла на компромисс: по смыслу корня Светлана значит примерно то же, что и греческое имя Фотина», и «в святцах вместо прежнего «мученицы Фотины самарянки» стало печататься «мученицы Фотины самарянки (Светланы)»», Мурьянов добавляет: «Так евангельская самарянка стала «чистой русской», получив исподтишка имя, сотворенное в 1812 г. Жуковским для баллады «Светлана»» (с. 260). Не беремся утверждать, что знаем, кто был настоящим изобретателем этого имени, но за десять лет до баллады Жуковского появилась «богатырская повесть» А. Х. Востокова «Светлана и Мстислав».
Порой Мурьянову свойствен излишний буквализм интерпретаций и просто понимания слов и отрезков текста. Иносказательный диалог хозяина постоялого двора и «вожатого» в «Капитанской дочке» не был понят Гриневым, что объясняется в книге ученого отсутствием у юного героя жизненного опыта, хотя тут же отмечается и обеспокоенность непонятным разговором многоопытного Савельича (с. 45). Это преувеличение роли реалистической мотивировки для ранней русской классической прозы, с такой точки зрения Гринев-повествователь, ничего не понимая, не мог бы запомнить эту речь и спустя много лет ее записать, мотивировка здесь просто не предполагается. Иносказание «под шеломы взлелеяны» в «Слове о полку Игореве» непосредственно соотносится в книге с прямым смыслом: «Младенец, чтобы вместиться под шлемом, должен быть гораздо меньшим по росту, чем он есть на самом деле» (с. 81). Это в «Слове» вовсе не «преуменьшение (мейозис)», а преувеличение: смысл тот, что куряне уже с детства были воинами, носили шлемы, а не лежали под ними грудными младенцами. Далее верно говорится, что выражение «конец копиа въскормлени» означает употребление пищи мужей – мяса, жаренного в костре на копье, а не молока и кашиц: «Это сильное преувеличение вполне уместно в эпической богатырской похвальбе перед боем» (с. 82). Метафора «хребты моря» в стихотворении «К морю» («И по хребтам твоим направить/Мой поэтический побег») понята не как волны, а как опасные прибрежные скалы, к которым Пушкин относится «с веселым бесстрашием» (с. 130). Не учтена возможность иронического использования слова «лихой» («Ямщик лихой, седое время»): в «Словаре Академии Российской» оно значит только «злой, злобный»; хотя при Пушкине уже было и значение «хорошо осведомленный в различных вопросах», Мурьянов пишет: «Конечно, правит ямщик «Телегой жизни» мастерски, в этом смысле он и удалой, и молодецкий, но злобность является его главнейшим признаком» (с. 161). Стоит ли так безоговорочно доверять словарям? В пушкинскую эпоху и сказать «злодей!» можно было с любованием. Но самые «переборы» Мурьянова полезны, неизменно дают пищу к размышлениям.
Видимо, приноравливаясь к первоначальному названию книги («Пушкин и Русь»), автор в предисловии ставил своей целью выдвинуть новые идеи, «реализация которых проложила бы пути к осмыслению народности Пушкина, его духовной связи с русской почвой – не столько по ее поверхности, сколько в глубину» (с. 4), однако, первой же фразой аттестуя Пушкина в качестве «великого европейца русского происхождения» (с. 3), предвосхищал не только глубокую, но и гораздо более широкую, чем заявлялось, реализацию замысла. Читатели книги «Из символов и аллегорий Пушкина» и лучше поймут, зачастую впервые поймут ряд пушкинских произведений и образов, эпоху Пушкина, и обогатят свою эрудицию, свой интеллект и духовную культуру вообще – лучше, чем читая множество других литературоведческих сочинений. К сожалению, книги этого выдающегося ученого поздно стали выходить, при жизни ему слишком многое было недодано. Но обратившиеся к работам М. Мурьянова всегда будут испытывать чувство благодарности к человеку, которого уже нет, но который продолжает лучше живущих воздействовать на тех, кто способен к внутреннему развитию.
- А. Л. Гришунин,Несколько слов о М. Ф. Мурьянове и его статье. – «Philologica», 1996, т. 3, N 5/7, с. 47. Здесь же напечатаны статья М. Мурьянова «Литературный дебют Александра Блока», законченная в 1971 году (с. 7–46), и библиография его опубликованных трудов, составленная И. Мурьяновой (с. 57–67).[↩]
- М. П. Алексеев, Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг…». Проблемы его изучения, Л., 1967.[↩]
- К сожалению, пишущий эти строки недавно отдал ему дань (см.: С. И. Кормилов, Поэзия М. Ю. Лермонтова, М., 1997, с. 4; он же, Проблема чести и достоинства личности в творчестве Лермонтова. – В кн.: «М. Ю. Лермонтов. Проблемы изучения и преподавания», вып. 4, Ставрополь, 1997, с. 23), не учтя ни уже вышедшей тогда книги Мурьянова, ни работ его ближайших предшественников в данном вопросе: Н. М. Шанский, Лингвистический анализ художественного текста, изд. 2-е, доработанное, Л., 1990, с. 294–296; С. А. Фомичев, Памятник нерукотворный. – «Русская литература», 1990, N 4, с. 216. Впрочем, в новейшей публикации по данному вопросу вновь обосновывается отождествление «Александрийского столпа» и Александровской колонны (см.: Л. С. Салямон,О мотивах переложения Пушкиным оды Горация «Exegi monumentum…». – «Новое литературное обозрение», N 26, 1997, с. 144).[↩]
- H. Gregoire, Horace et Pouchkine. – В кн.: «Les etudes classiques», vol. VI, Namur, 1937.[↩]
- С. А. Фомичев, Памятник нерукотворный, с. 216.[↩]
- «Ахматовские чтения», вып. 1. «Царственное слово», М., 1992, с. 239 (ненумерованная). [↩]
- Другой яркий (совершенно по-особому) рано ушедший литературовед, С. Ильёв (1937 – 1994), уже рассмотрел специфику символа в символизме и, вопреки привычным представлениям, отказался считать романы Д. Мережковского и З. Гиппиус символическими, поскольку «в них не выдерживается принцип символизации: символ подменяется аллегорией». Согласно его пониманию, в собственно символистских текстах «символ проявляет себя не как обозначение (знак), но как обозначаемое, а символика (система художественных средств) выступает как «эмблематика смысла» (Андрей Белый). Символ не только порождает миф, но и реализуете» в процессе его развертывания как «творимой легенды» творческого субъекта» (Степан Петрович Ильёв, Поэтика русского символистского романа. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук, СПб., 1991, с. 4, 7; см. также: С. П. Ильёв, Русский символистский роман. Аспекты поэтики, Киев, 1991, с. 5–9).[↩]
- А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10 томах, т. 10, Л., 1979, с. 689 (подлинник по-французски – с. 465).[↩]
- А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10 томах, т. 7, Л., 1978, с. 504.[↩]
- Историческое бытование этого выражения (не «исконно» существовавшего, а впервые употребленного в XVI веке князем Андреем Курбским) частично проследил нидерландский филолог У. Ван дер Беркен в статье ««Святая Русь» в русской литературе XIX в.: за и против» («Русская литература XIX века и христианство», М., 1997).[↩]