От Пушкина в глубь веков (рец. на: М. Ф. Мурьянов, Из символов и аллегорий Пушкина, М., «Наследие», 1996, 280 с.)

Вопросы литературы, 1998, №3

В лице автора этой книги литературоведение и история культуры потеряли специалиста выдающегося, уникального и недооцененного. «Михаил Федорович Мурьянов (21.XI.1928–6.VI.1995) оставил более двухсот исследований по романо-германскому, византийскому и славянскому средневековью, герменевтике русской литературы (с древнейших времен по начало XX века), этимологии, исторической лексикологии русского языка, фольклористике, археологии, иконографии и т. д. Однако покойный ученый, прошедший школу В. М. Жирмунского и М. П. Алексеева, поражает отнюдь не только профессиональной разносторонностью: трудам М. Ф. Мурьянова присуще редкое сочетание тематической широты с подлинной методологической глубиной»1. И если он известен филологам меньше некоторых своих коллег, не столь достойных этого, то причиной тому исследовательский жанр, в котором преимущественно работал Мурьянов. Он – «миниатюрист». Среди его книг нет ни одной монографии. Практически все работы Михаила Федоровича составлены из заметок по поводу тех или иных строк или даже слов, взятых из разнообразнейших текстов, представляют собой исключительно обстоятельный комментарий к ним, как правило во много раз превышающий по объему сам текст. Не случайно наставником Мурьянова в пушкинистике был академик Алексеев, посвятивший более двухсот страниц одному пушкинскому стихотворению2.

У Мурьянова нет крупных самодостаточных, завершенных в себе концепций, которые было бы легко обобщенно определить. Можно перечислить, о чем писали Бахтин, Лосев, Лотман, Гаспаров. О чем писал Мурьянов, перечислить нельзя. Зато мы не найдем другой книги, в которой бы содержалось, например, столько поправок или дополнений к сказанному Б. Томашевским, Ю. Лотманом, С. Аверинцевым, к «Словарю языка Пушкина». Например, о стихе «Глубокий, вечный хор валов» из пушкинского «крымского ноктюрна» в начале восьмой главы «Евгения Онегина» Мурьяновым сказано: «Как раз перед ним исчерпался текст систематического комментария к роману (Ю. Лотмана. – С. К.), здесь же осекся Г. П. Макогоненко, нескупо писавший об этой строфе. Немое восхищение?» (с. 130). Далее идут параллели из нескольких стихотворений Пушкина, цитата с «девятым валом» («Отрывки из путешествия Онегина») и глобальное обобщение на базе национальных вариантов числовой символики: «В этом Пушкин – вполне русский человек, потому что на родине Торквато Тассо волны издревле считают не октавами, страх на итальянцев и древних римлян наводит не девятый, а десятый вал, именуемый onda decumana. Грекам бурное волнение виделось состоящим из сюит по три вала в каждой (…из византийской гимнографии слово перекочевало к славянам как треволнение), из которых последний – самый сильный» (с. 131). Все это, конечно, со ссылками на источники. Комментарии Мурьянова – как филологические, так и исторические. Он не преминет порассуждать, скажем, о названиях «Крым» и «Таврида», возразив попутно распространенным представлениям: «…Крым не завоевывался, его взяли чисто дипломатическими средствами» (с. 121). Правда, стоит отметить, – в результате войны.

Даже когда автор присоединяется к своим предшественникам, он непременно добавляет что-то от себя. Не он первый разоблачает миф, распространившийся в советском литературоведении3, согласно которому «Александрийский столп» у Пушкина – это Александровская колонна в Петербурге. Прилагательное «Александрийский» по нормам русского языка производится от названия города Александрия, а не имени Александр. Однако еще Жуковский учел возможность небезопасной ассоциации пушкинского стиха с памятником на Дворцовой площади, заменив в печати «Александрийский столп» на «Наполеонов». В Словаре русского языка, изданном Академией наук в 1895 году, уже допускалась возможность образования прилагательного «Александрийский» от имени царя, но, как отмечает Мурьянов вслед за А. Грегуаром4, с опорой исключительно на стих Пушкина – образец логической ошибки (добавим, что если бы стихи не было принято начинать с прописной буквы, следовало бы печатать «александрийского»). Н. Шанский видит в «столпе» Помпееву колонну в Александрии, отождествляя «столп» только с колонной, С. Фомичев и М. Мурьянов – александрийский Фарос, одно из «семи чудес света». Маяк как будто меньше оснований называть «столпом», чем колонну, и, придерживаясь далее лингвистической точки зрения, логичнее было бы принять версию лингвиста. Но литературоведы справедливо обращают внимание на огромный масштаб пушкинского сравнения (у Горация в соответствующем месте упомянуты пирамиды, другое «чудо», находящееся также в Египте). И, вероятно, они правы. С. Фомичев сообщает: «Это самое высокое из известных в пушкинское время сооружений (около 180 метров)»5. М. Мурьянов не столь категоричен, более точен и обстоятелен: «Фарос был построен из белого известняка и мрамора, высота указывается в разных источниках по-разному, колеблясь от 50 до 135 метров. Изображения Фароса имеются на некоторых античных монетах; считается, что под влиянием Фароса сложилась архитектурная форма мусульманских минаретов» (с. 65). Минареты ассоциируются с тонкостью. Очевидно, слово «столп» у Пушкина достаточно оправданное.

В данном случае речь идет о сравнении, а не о символе или аллегории. Название посмертной книги ученого очень условно. При жизни автора она анонсировалась под не менее условным заглавием «Пушкин и Русь», которое одновременно и слишком широко, и слишком узко. Аннотация начиналась словами: «Книга представляет собой первый в пушкиноведении опыт систематического прослеживания корневых связей пушкинского искусства слова со славянским субстратом, на всю историческую глубину последнего»6. Как мы уже видим, далеко не только со славянским. Но и слова «символы», «аллегории» выделены лишь нынешним заглавием, а в тексте не самые частотные. М. Мурьянов не был теоретиком литературы, и четкого определения и разграничения видов художественного иносказания у него нет. Но абстрактно-логические разграничения, вошедшие в учебники, сейчас меньше значат для серьезной теории литературы, чем указание на факт различных соотношений символов и аллегорий. М. Мурьянов вскользь, в середине предложения, бросил, что «граница между этими категориями исторически подвижна», и со ссылкой на немецкую монографию добавил, что «при истолковании Ветхого завета аллегория была в языке отцов церкви синонимом символа» (с. 190), сообщил с соответствующими библиографическими отсылками, что в науке «развитие аллегории прослежено от первой чисто аллегорической поэмы западного средневековья, Пруденциевой «Психомахии» (405), до получившего наибольшую известность аллегорического «Романа о розе» (XIII в.), создан словарь куртуазной лексики трубадуров, а главное – проведена каталогизация всего репертуара аллегорий старофранцузской поэзии» (с. 47), отметил и то, что «формальная школа (ОПОЯЗ) начала… наполнять термин метонимия новым смыслом, его сформулировал лишь около 1935 г. вездесущий Роман Якобсон», а при рассмотрении «серии метонимий» в «Слове о полку Игореве», «в древней похвале воинам-курянам, понадобятся годы, прежде чем выработается соответствующее определение, что же такое метонимия… В конце концов, среда, в которой рождалось «Слово о полку Игореве», имела о метонимии еще более смутное представление, в ее глазах триада тропов о младенчестве героев была триадой символов. Причем символ был для нее категорией без терминологического оформления, интуитивной – или, как тогда бы сказали, неизреченной» (с. 76). Очевидно, теории предстоит заново осмыслить понимание и символов, и аллегорий, и метафор, и метонимий в разных художественных и культурных системах7, прибегая к тому, что стало достоянием специалистов благодаря эрудиции М. Мурьянова.

В восьми главах-статьях, составляющих книгу, непосредственно разбирается всего несколько десятков стихотворных строк, в том числе тексты, памятные немногим, включая неоконченные, как отрывок «Когда владыка Ассирийский…» – вариация на тему «Книги Иудифь», неизвестной иудаистской Библии, дошедшей лишь в греческом переводе (Септуагинте) и почти апокрифической для христиан. Однако контекст, даже только пушкинский, весьма широк: в списке упоминаемых исследователем произведений 118 названий, не считая писем. Мы получаем подробные сведения, касающиеся и биографии поэта. В главе «Из истории южной ссылки» обсуждается гипотеза, согласно которой название «Овидий» кишиневской масонской ложе дал Пушкин. Уведомив читателя, что Пушкин не в ссылке стал масоном (он уже был «членом петербургской «Ложи Трех Добродетелей», чей протокол о приеме Пушкина недавно обнаружен в отделе рукописей Российской государственной библиотеки», – с. 109), М. Мурьянов предполагает, что наряду с ним инициаторами присвоения имени римского изгнанника вновь создаваемой ложе, из-за которой, по мнению Пушкина, масонство и было запрещено в 1822 году, могли выступить еще два поэта – «первый декабрист» В. Ф. Раевский и опальный отставной генерал С. А. Тучков. «Кому как не Тучкову, в глубине души тоже ощущавшему сходство собственной судьбы литератора с судьбой Овидия, было понять и поддержать идею весом своего авторитета» (с. 113).

Уделяется большое внимание церковной политике и церковной догматике, отношению к ней Пушкина. Православное духовенство «никогда не признавалось, что оно чего-нибудь не знает, – в отличие от англосаксов, способных прямо заявить, что «почему ворон вместе с голубицей связывается с потопом, неясно». В русской церковной традиции применялась фигура умолчания, целью которого было создать впечатление, что вопроса как бы и не существует» (с. 40). В александровскую эпоху Священное писание особенно тщательно ограждалось от интерпретации мирянами (очень похоже на позднейшую коммунистическую антирелигиозную веру). Пушкину при публикации стихотворений на мотивы «Песни песней», единственной книги Библии, в которой христиане признают лишь иносказательный смысл без прямого (эротического), пришлось «устранить все внешние признаки того, что его первоисточник – Библия, пусть даже каждому мало-мальски образованному читателю было ясно, что это так» (с. 49). Русская живопись не стремилась к свободе интерпретации библейских сюжетов, потому в «Станционном смотрителе» лубок с изображением блудного сына оказывается немецким. Во Франции, завершившей революцию XVIII века возвращением к монархии, эта тема была особенно модной. Пушкин же в «Воспоминаниях в Царском Селе» 1829 года («Воспоминаньями смущенный…») использовал библейский образ как автобиографический. Вообще «замечено, что в новое время отношение к блудному сыну эволюционировало от былого уничижения к подчеркиванию положительного в этом человеке, падшем, но нашедшем в себе нравственные силы для исправления. При этом в сравнительном литературоведении осталось неотмеченным, что чувство собственного достоинства, имеющееся в признании Пушкина о заблуждениях своей молодости, – это высший уровень нравственности» (с. 57).

М. Мурьянов рассуждает о том, соответствует ли в пушкинском «крымском ноктюрне» выражение «отец миров» христианской догматике. В Писании и церковном учении про множественность миров ничего нет. Но очень большие и чуткие к слову художники, пишет исследователь, брали себе право предлагать неологизмы в системе именований Бога. Кроме того, у апостола Иакова есть упоминание «отца светов» (звезд). В начале христианской эры Климент Римский и Юстин Философ употребляли выражение «отец веков (т. е. миров)». Допускается, что у Пушкина «отец миров» может быть и следствием былой причастности к эзотерическим кругам (масонству). Ученый в данном случае не задается вопросом о том, что знал Пушкин о Клименте Римском. Ранее по другому поводу он заявил, что изданные в 1693 году в Париже творения Илария, епископа Пуатье (IV век), «поэт мог бы при желании узнать» (с. 39). В начале книги оговорено: не всякое предлагаемое прочтение соответствует видению самого Пушкина, но «и мы принадлежим своему времени и не в состоянии, вникая в старый текст, вдруг по собственному желанию перестать знать то, чего еще не знали его современники, и наполниться всем, что знали они» (с. 4–5). На основе обретенного им знания М. Мурьянов и делает вывод о правомерности использования Пушкиным существительного «мир» в множественном числе и пространственном значении, коль скоро аналоги в текстах вероучения, признаваемых церковью правильными, имеются. Но и с точки зрения пушкинского времени отмечено, что все понимали: мироздание для священника, простолюдина, утонченного философа, поэта не абсолютно одинаково, хотя все они могут быть христианами не только формально. В 30-е годы николаевская Россия и ужесточала церковную дисциплину (тогда же актуализировался интерес к Библии под знаком отмены моды на все западное), и строила Пулковскую обсерваторию, «и продолжала почитывать вольтеровского «Кандида», откуда берет начало бессмертная максима оптимистов «все к лучшему в этом лучшем из миров»» (с. 146). Взгляд с точки зрения пушкинской эпохи присутствует и при постулировании исходных положений исследования. Нам удобно, пишет Мурьянов, считать границей между Русью древней и новой период правления Петра I. Но для Пушкина XVII век, все относящееся к Борису Годунову и Петру еще не было древностью, прошло слишком мало времени. «Если признать такое время достаточным, то и нам пора считать древнерусским поэтом не только Державина, но и Тютчева» (с. 5). Может быть, «количественный» аспект восприятия времени здесь абсолютизирован в ущерб качественному, но своеобразие пушкинского восприятия вовсе не игнорируется.

И все же, комментируя «Мирскую власть» с ее антитезой «великого торжества» распинаемого богочеловека (не над человечеством, а над грехом) и сил греха, М. Мурьянов несколько гиперболизирует поэтическую постановку запретного вопроса «о насилии над религией, которое совершил Петр I, заменивший исконное самоуправление церкви подчинением ее государству… Несвобода церкви стала признаком, по которому Россия с того времени отличалась от всех других стран христианской культуры, отличалась не к вящему уважению со стороны окружающих» (с. 225). Петра-то Пушкин все-таки почитал, хотел, чтобы его праправнук Николай походил на прапрадеда, и, конечно, имел в виду конкретно современную, а не более чем столетней давности мирскую власть. Духовенство же русское действительно признавал достойным уважения «до Феофана», то есть до Петра, но в современном его состоянии считал отсталым, в сущности, потому, что реформы Петра не затронули культурный уровень духовенства. «Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу»8, – писал Пушкин в неотправленном письме к Чаадаеву в том же 1836 году, когда создавалась «Мирская власть». По поводу эпитета «бледные», примененного к «двум слабым женам», М. Мурьянов пишет, что в Евангелии нет ничего о слабости и бледности жен у распятия и даже об их количестве, а слово «бледный» в славянском тексте Нового завета фигурирует лишь единожды, и в ассоциативно весьма неподходящем месте – это «конь блед» под всадником-смертью в Апокалипсисе. Слово «божество» употребляется только дважды, причем не в Евангелии, а у апостола Павла. «Бичи мучителей» не находят прямого соответствия в Писании: там «Пилат взял Иисуса и бил его», но, утверждает Мурьянов, не собственноручно же, и информирует, что в иудейской судебной практике виноватый подвергался не более чем сорока палочным ударам по спине, каковые под греко-римским влиянием заменялись бичеванием, «но поскольку бич был сплетенным из трех кожаных ремешков, то разрешенное законом число ударов было поделено на три, всего наносилось 13 ударов бичом» (с. 242). Вывод: Пушкин не повторял стереотипы, а «стремился использовать право художника говорить о неизменном своими словами. Чувство меры останавливало его перед крайней чертой дозволенного, он не совершил ни одной догматической ошибки» (с. 242). Но, разумеется, привычно для себя отмечая бледность жен у креста как признак огромного волнения и физической слабости, поэт просто брал слово из современного языка, а не искал священных прецедентов.

Отдельные замечания Мурьянова, не сведенные в систему, тем не менее дают основания для цепочки последовательных соотношений. В разных местах книги сказано о том, что древние греки «не ощущали никакой потребности в строго регламентированном богословии, их система представлений о божествах была весьма приблизительной, а в богах – бессмертных, блаженных, могучих (но не безгранично!) – было удивительно много человеческого» (с. 125), что не только Гёте и Пушкин путали Кроноса (Сатурна) и Хроноса, но такое часто бывало уже в античности (с. 161–162), что в древнем Двуречье пустая телега в ритуале празднования Нового года, возможно, принадлежала неуловимому, невидимому богу времени, пращуру «седого времени» – ямщика в пушкинской «Телеге жизни» (с. 175), что хотя языческая духовность на Руси тщательно вытравливалась церковью и имела особенно неблагоприятные условия для выживания (как тут не вспомнить слова Чаадаева о том, что у нас нет преемственности, все всегда начинается заново), тем не менее реликты тайных гностических учений сохранились («Таков загадочный памятник 1136 г., излагающий – без ссылок на источник – теорию цикличности времени, с не совпадающей длительностью циклов для неба, земли, моря, воды. Это – трактат монаха новгородского Антониева монастыря Кирика «Учение им же ведати человеку числа всех лет» – с. 188), и столь, казалось бы, разнородная информация складывается в некую умопостигаемую грандиозную картину мировой истории; в ней отвлечённое для нас понятие «время» неотрывно от более конкретного вращения еще более конкретного колеса, изобретение которого было отнюдь не только гениальной технической новацией. И почти все это – по поводу легкого, с ненормативным выражением, стихотворения Пушкина. В нем нет слова «человек», и то, что М. Мурьянов посвящает ряд страниц этимологии и значению этого необычного славянского слова, – конечно, чистой воды привязка (как в главе «Алмазы Пушкина» выражение «алмаз венца» в «Полководце» – во многом лишь повод для рассказа о наиболее известных в мировой истории алмазах), точно так же можно было сравнивать русское «человек», латинское «homo», германское «Mann» и т. д. в разговоре почти о любом другом произведении. Но этой «избыточностью» эрудиции, образцовой именно в своей самоценности, никакой другой автор, к сожалению, нас не одарит.

Образец той же эрудиции – поправка к поправке Томашевского насчет карты любви, изобретателем которой выступает у Пушкина драматург Скюдери («О Мильтоне и Шатобриановом переводе «Потерянного рая»», 1836): это из романа сестры Скюдери, Мадлены, «Клелия» (1656), сообщал знаменитый специалист по теме «Пушкин и французская литература»9. Мурьянов указывает, что «карта любви помещена в I томе «Клелии» (1654), свой галантный роман Мадлена де Скюдери выпустила в свет под именем брата, Жоржа Скюдери, и имела на то уважительную причину. 47-летняя писательница отличалась безобразной внешностью, закрывшей ей путь к личному счастью, а тем более – к тому, чтобы выступать в высшем обществе в роли теоретика галантной любви» (с. 48). Мурьянов не ограничивается констатацией и интерпретацией факта французской литературы XVII века, но отмечает и несочувственную тональность высказывания Пушкина о «карте». «Скажем так: он молчал вместе с присутствовавшим в салоне Делорм Корнелем, бывшим, как известно, с Жоржем де Скюдери в состоянии литературной вражды» (с. 48). Многие ли из филологов даже об этом могут сказать с такой легкостью: «как известно»?

Критикуя выдающегося издателя и комментатора-пушкиниста, Мурьянов вместе с тем выделяет в качестве его большой заслуги выбор из двух текстовых вариантов «гимн отцу миров» вместо «красе миров»: «Не забудем воздать должное филологическому мужеству эдитора канонического текста Б. В. Томашевского, в ленинградской атмосфере 1937 г. устоявшего перед соблазном вернуться к красе миров!» (с. 137). Только и отсутствие «мужества» нужно было бы истолковать исторически. Мурьянов приводит первоначальный вариант второй строфы «Татарской песни» в «Бахчисарайском фонтане» (где имеется подзаголовок «С турецкого»): «Блажен, кто, русских поражая,/ Собой умножит падших ряд…» – и объясняет, почему Пушкин изменил ее: «Печатать такую строфу на русской бумаге в 1824 г., в промежутке между русско-турецкими войнами, как бы для сведения крымских татар, находившихся лишь с 1792 г. под юрисдикцией России, было еще менее удобно, чем в наше время, когда ее избегают включать в аппарат даже академического полного собрания сочинений Пушкина…» (с. 102). Нет, Пушкину в 1824 году было бы легче передать позицию не читавших его поэмы адептов мусульманской священной войны против русских, чем Томашевскому напомнить об этом тогда, когда он издавал академический десятитомник, что было отнюдь не «в наше время»: первое его издание приурочивалось к 150-летию со дня рождения Пушкина (1949), то есть готовилось по горячим следам сталинских репрессий против крымских татар как целого народа. Апелляция к четвертому изданию десятитомника – второй половины 70-х годов, когда Томашевского уже два десятилетия не было в живых, – не может быть основанием для упрека.

С высоты своих знаний и филологического чутья Мурьянов мог адресовать упрек и самому Пушкину. Отметив, что «о языковых неудачах Пушкина говорить как-то не принято» (с. 21), он подробно обосновал неудачу прививки темного по смыслу галлицизма «вина незнанья» («Незнанья жалкая вина») в том же «Бахчисарайском фонтане» (что отмечал еще князь П. А. Вяземский), а в таком важном для него стихе «крымского ноктюрна»-«Хвалебный гимн отцу миров» – признал «едва ли не плеоназм, гимн и сам по себе является хвалебной песнью» (с. 150). Но, конечно, в основном книга демонстрирует совершенство пушкинского языка, в частности не лишенное юмора использование в десятой главе «Евгения Онегина» выражения «русский Бог», аналогом к которому является только «Бог Израиля» при полной немыслимости «французского Бога», «немецкого» или «английского». «Уникальность богословского оксиморона русский Бог – явление того же порядка, что и не имеющее этнических аналогов понятие святая Русь» (с. 257)10. Высший профессионализм М. Мурьянова провоцирует и некоторую критику в его собственный адрес, когда он неточен, категоричен или даже только неполон в своих комментариях. Говоря о редкости имени Вакх (хотя оно есть в христианском мартирологе), ученый припоминает лишь Вакха Сидорова Чайкина в одноименном рассказе В. Даля (с. 15) и забывает о вознице Вакхе, который везет семью доктора Живаго в романе Пастернака; говоря об утрате символом лиры своего значения в XX веке, все же выделяет слово «лирник» в стихотворении Вяч. Иванова «Александру Блоку» (1912), но не обращается к рассказу Бунина «Лирник Родион» (1913). Упомянут кишиневский «приятель Пушкина поручик А. Ф. Вельтман», не веривший, что античный город Томы, куда был сослан Овидий, находился, как тогда считали, в устье Дуная, и впоследствии выступивший «с оригинальной версией ссылки Овидия к устью Дона» (с. 99). Вместо сообщения о его чине, в котором он не задержался, стоило бы охарактеризовать этого видного (с 30-х годов) писателя и историка, практически все версии которого были «оригинальны», чтобы не сказать фантастичны. Маленькая неточность в цитате из Грибоедова: нужно «Времен Очаковских и покоренья Крыма», а не «Времен Очакова» (с. 122). В 1829 году у Пушкина якобы уже была «невеста» (с. 236); на самом деле его вторичное предложение Н. Н. Гончаровой было принято 6 апреля 1830 года. Констатируя, что во время Великой Отечественной войны многие стали крестить дочерей, уже названных Светланами, и церковь «пошла на компромисс: по смыслу корня Светлана значит примерно то же, что и греческое имя Фотина», и «в святцах вместо прежнего «мученицы Фотины самарянки» стало печататься «мученицы Фотины самарянки (Светланы)»», Мурьянов добавляет: «Так евангельская самарянка стала «чистой русской», получив исподтишка имя, сотворенное в 1812 г. Жуковским для баллады «Светлана»» (с. 260). Не беремся утверждать, что знаем, кто был настоящим изобретателем этого имени, но за десять лет до баллады Жуковского появилась «богатырская повесть» А. Х. Востокова «Светлана и Мстислав».

Порой Мурьянову свойствен излишний буквализм интерпретаций и просто понимания слов и отрезков текста. Иносказательный диалог хозяина постоялого двора и «вожатого» в «Капитанской дочке» не был понят Гриневым, что объясняется в книге ученого отсутствием у юного героя жизненного опыта, хотя тут же отмечается и обеспокоенность непонятным разговором многоопытного Савельича (с. 45). Это преувеличение роли реалистической мотивировки для ранней русской классической прозы, с такой точки зрения Гринев-повествователь, ничего не понимая, не мог бы запомнить эту речь и спустя много лет ее записать, мотивировка здесь просто не предполагается. Иносказание «под шеломы взлелеяны» в «Слове о полку Игореве» непосредственно соотносится в книге с прямым смыслом: «Младенец, чтобы вместиться под шлемом, должен быть гораздо меньшим по росту, чем он есть на самом деле» (с. 81). Это в «Слове» вовсе не «преуменьшение (мейозис)», а преувеличение: смысл тот, что куряне уже с детства были воинами, носили шлемы, а не лежали под ними грудными младенцами. Далее верно говорится, что выражение «конец копиа въскормлени» означает употребление пищи мужей – мяса, жаренного в костре на копье, а не молока и кашиц: «Это сильное преувеличение вполне уместно в эпической богатырской похвальбе перед боем» (с. 82). Метафора «хребты моря» в стихотворении «К морю» («И по хребтам твоим направить/Мой поэтический побег») понята не как волны, а как опасные прибрежные скалы, к которым Пушкин относится «с веселым бесстрашием» (с. 130). Не учтена возможность иронического использования слова «лихой» («Ямщик лихой, седое время»): в «Словаре Академии Российской» оно значит только «злой, злобный»; хотя при Пушкине уже было и значение «хорошо осведомленный в различных вопросах», Мурьянов пишет: «Конечно, правит ямщик «Телегой жизни» мастерски, в этом смысле он и удалой, и молодецкий, но злобность является его главнейшим признаком» (с. 161). Стоит ли так безоговорочно доверять словарям? В пушкинскую эпоху и сказать «злодей!» можно было с любованием. Но самые «переборы» Мурьянова полезны, неизменно дают пищу к размышлениям.

Видимо, приноравливаясь к первоначальному названию книги («Пушкин и Русь»), автор в предисловии ставил своей целью выдвинуть новые идеи, «реализация которых проложила бы пути к осмыслению народности Пушкина, его духовной связи с русской почвой – не столько по ее поверхности, сколько в глубину» (с. 4), однако, первой же фразой аттестуя Пушкина в качестве «великого европейца русского происхождения» (с. 3), предвосхищал не только глубокую, но и гораздо более широкую, чем заявлялось, реализацию замысла. Читатели книги «Из символов и аллегорий Пушкина» и лучше поймут, зачастую впервые поймут ряд пушкинских произведений и образов, эпоху Пушкина, и обогатят свою эрудицию, свой интеллект и духовную культуру вообще – лучше, чем читая множество других литературоведческих сочинений. К сожалению, книги этого выдающегося ученого поздно стали выходить, при жизни ему слишком многое было недодано. Но обратившиеся к работам М. Мурьянова всегда будут испытывать чувство благодарности к человеку, которого уже нет, но который продолжает лучше живущих воздействовать на тех, кто способен к внутреннему развитию.

  1. А. Л. Гришунин,Несколько слов о М. Ф. Мурьянове и его статье. – «Philologica», 1996, т. 3, N 5/7, с. 47. Здесь же напечатаны статья М. Мурьянова «Литературный дебют Александра Блока», законченная в 1971 году (с. 7–46), и библиография его опубликованных трудов, составленная И. Мурьяновой (с. 57–67).[↩]
  2. М. П. Алексеев, Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг…». Проблемы его изучения, Л., 1967.[↩]
  3. К сожалению, пишущий эти строки недавно отдал ему дань (см.: С. И. Кормилов, Поэзия М. Ю. Лермонтова, М., 1997, с. 4; он же, Проблема чести и достоинства личности в творчестве Лермонтова. – В кн.: «М. Ю. Лермонтов. Проблемы изучения и преподавания», вып. 4, Ставрополь, 1997, с. 23), не учтя ни уже вышедшей тогда книги Мурьянова, ни работ его ближайших предшественников в данном вопросе: Н. М. Шанский, Лингвистический анализ художественного текста, изд. 2-е, доработанное, Л., 1990, с. 294–296; С. А. Фомичев, Памятник нерукотворный. – «Русская литература», 1990, N 4, с. 216. Впрочем, в новейшей публикации по данному вопросу вновь обосновывается отождествление «Александрийского столпа» и Александровской колонны (см.: Л. С. Салямон,О мотивах переложения Пушкиным оды Горация «Exegi monumentum…». – «Новое литературное обозрение», N 26, 1997, с. 144).[↩]
  4. H. Gregoire, Horace et Pouchkine. – В кн.: «Les etudes classiques», vol. VI, Namur, 1937.[↩]
  5. С. А. Фомичев, Памятник нерукотворный, с. 216.[↩]
  6. «Ахматовские чтения», вып. 1. «Царственное слово», М., 1992, с. 239 (ненумерованная). [↩]
  7. Другой яркий (совершенно по-особому) рано ушедший литературовед, С. Ильёв (1937 – 1994), уже рассмотрел специфику символа в символизме и, вопреки привычным представлениям, отказался считать романы Д. Мережковского и З. Гиппиус символическими, поскольку «в них не выдерживается принцип символизации: символ подменяется аллегорией». Согласно его пониманию, в собственно символистских текстах «символ проявляет себя не как обозначение (знак), но как обозначаемое, а символика (система художественных средств) выступает как «эмблематика смысла» (Андрей Белый). Символ не только порождает миф, но и реализуете» в процессе его развертывания как «творимой легенды» творческого субъекта» (Степан Петрович Ильёв, Поэтика русского символистского романа. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук, СПб., 1991, с. 4, 7; см. также: С. П. Ильёв, Русский символистский роман. Аспекты поэтики, Киев, 1991, с. 5–9).[↩]
  8. А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10 томах, т. 10, Л., 1979, с. 689 (подлинник по-французски – с. 465).[↩]
  9. А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10 томах, т. 7, Л., 1978, с. 504.[↩]
  10. Историческое бытование этого выражения (не «исконно» существовавшего, а впервые употребленного в XVI веке князем Андреем Курбским) частично проследил нидерландский филолог У. Ван дер Беркен в статье ««Святая Русь» в русской литературе XIX в.: за и против» («Русская литература XIX века и христианство», М., 1997).[↩]

Младший классик и окружение старшего (рец. на: С. Розанова, Лев Толстой и пушкинская Россия, М., «Наука» – «Флинта», 2000, 288 с.)

Вопросы литературы, 2002, №3

Как ни странно, монография на тему «Л. Толстой и Пушкин» – о двух вершинах русской литературы, об истоке и завершении классики XIX века – до сих пор не написана. В самом общем плане проблему поставил Б. Эйхенбаум в небольшой статье 1937 года1. Книжка, относящаяся к важному, но частному аспекту проблемы, – одна, 87-страничная2. Остальное – статьи, либо конспективно излагающие некие основные положения, либо опять-таки частные по тематике3. Ничего подобного книгам Д. Мережковского и В. Вересаева о Толстом и Достоевском среди работ пушкинистов нет и в помине. Тем ценнее материалы, собранные С. Розановой. Они касаются главным образом не творчества как такового, это отнюдь не сравнительное литературоведение, а скорее работа историка-биографа, главное в которой – обнаружение и систематизация неизвестных или малоизвестных фактов из жизни двух великих людей, предшественника и «преемника», как не раз излишне настойчиво называет Толстого исследовательница, опираясь на несколько авторитетных высказываний и не пытаясь рассматривать сложный вопрос о притяжениях-отталкиваниях, отличавших действительное отношение младшего классика к старшему, прежде всего к его прозе (пушкинская поэзия в целом, как справедливо писал Эйхенбаум, осталась Толстому чуждой). Заглавие книги С. Розановой расширительно, речь идет не о восприятии Толстым эпохи Пушкина со всеми ее социальными слоями и историческими проблемами, а о пушкинско-толстовском окружении, об общих знакомых и их роли в жизни и творчестве обоих писателей. Но ввиду неразработанности темы «повышающая» стилистика заголовка оправданна.

Скрупулезное изучение фактов позволило отметить даже родство Пушкина и Толстого. Первый «среди своих предков в «Начале автобиографии» назвал «прадеда Александра Петровича», женатого «на меньшей (так в тексте книги. – С К.) дочери графа Головина». У Ивана Михайловича Головина были две дочери: меньшая Евдокия – прабабка Пушкина, и старшая Ольга, вышедшая замуж за Юрия Юрьевича Трубецкого, – прабабка М. Н. Толстой, матери Толстого» (с. 31). Но введение в тему ориентировано главным образом на установление общего в мировоззрении писателей. «Казалось иногда, что они вели согласный диалог. «Непотомственное связано с низким дряблым деспотизмом» (т. VIII, с. 104), – заметит Пушкин, а Толстой с горечью запишет в дневнике: «У нас нет аристократии, которая ограничивала монарха» (т. 46, с. 21)»4 (с. 12). Один в 30-е годы написал заметку, получившую название «О дворянстве», другой в 1858 году – «Записку о дворянском вопросе» (впрочем, никому не показанный беловик сжег). «Пушкина страшила «пугачевщина», и «дворянская стихия мятежей», а Толстого же – только разрушительные действия «низов» в ответ на умаление их прав, на несправедливость. Но у каждого из них, пусть с некоторыми оговорками, «мысль дворянская» была неотделима от «мысли народной», а идеальным представлялось патриархально-поместное существование» (с. 14). В доказательство приводятся легкое перевоплощение Лизы в дочь кузнеца Акулину («Барышня-крестьянка») и толстовское эмоциональное рассуждение о Наташе Ростовой, сумевшей понять (в доме «дядюшки» после охоты, во время танца) «все то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи… и во всяком русском человеке», а затем союз бедного дворянина Дубровского с взбунтовавшимися мужиками (правда, можно вспомнить, что, покидая их, разбогатевших, Владимир сказал: «Но вы все мошенники и, вероятно, не захотите оставить ваше ремесло», – вслед за чем, однако, «грозные посещения, пожары и грабежи прекратились»). Толстой во Флоренции зимой 1857 года открыл в амнистированном декабристе С. Волконском «новый вариант личности аристократа-демократа, которая начиная с «Детства» художнически им исследовалась и. интересовала его» (с. 136).

Вместе с тем делается упрек советскому толстоведению, в котором было «принято полагать, что писатель под «злом правления русского» подразумевал самодержавие… Ведь после этой начальной фразы следовал такой текст: «И ежели найду его удовлетворительным, то посвящу остальную жизнь на составление плана аристократического избирательного, соединенного с монархическим, правления на основании существующих выборов» (т. 46, с. 137)» (с. 18). Но не всякая монархия есть самодержавие, так что литературоведческая традиция не была беспочвенной, а поздний Толстой прямо заявлял в письме к Николаю II от 16 января 1902 года: «Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа, который все более и более просвещается общим всему миру просвещением»5. И все же предостеречь от радикализации взглядов раннего Толстого стоило.

С. Розанова полагает также, что «Утро помещика» реализовало «сюжет Тентетникова»: «Спустя четыре месяца после того как в огне исчезло бессмертное творение Гоголя, никому не известный юнкер, словно подхватывая творческую эстафету, начинает сочинять роман с той же коллизией возвращения молодого дворянского отпрыска в родные пенаты, с такими же благими намерениями, как у Андрея Тентетникова, и досказывает то, что не было сказано его великими предтечами» (с. 22). Наряду с Гоголем это Пушкин как автор начатого романа в письмах. Но у Толстого получился «антипомещичий роман, обнаживший процесс умирания той «формы» жизни, которой он отдавал да и будет отдавать предпочтение перед всеми другими» (с. 21)6. «Реализация» невоплощенных замыслов писателей первой половины XIX века оказалась собственно толстовской, соответствовавшей новым временам. Цитируя относящиеся к Пушкину высказывания Погодина в связи с «Войной и миром» и Достоевского в связи с «Анной Карениной», С. Розанова лишний раз констатирует «причастность Толстого к пушкинскому миру, верность его художественной традиции» (с. 28) и оговаривает: «Но идея абсолютно нова, ибо Толстой описывал русское общество на иной стадии развития, чем автор «Евгения Онегина», и в повествование о жизни и смерти Анны вводит мотив гибельной, ломающей судьбы «страсти»» (с. 29).

Уже в первой главе книги, обосновывающей ее тему, рассказывается об общих знакомых Пушкина и Толстого, например о графе Д. Блудове. Бывший «арзамасец», вышедший в министры, представлен здесь читателю без осуждения, как содействовавший Пушкину в его исторических трудах. «Блудов лично докладывал Николаю о дозволениях поэту отыскивать в архиве (министерства. – С. К.) иностранных дел материалы и сочинения по истории Петра. Царь разрешил, но под наблюдение Блудова или по его назначению. Он выхлопотал поэту разрешение на издание газеты «Дневник», которое, к сожаление (так в тексте. – С.К.), не состоялось» (с. 33). Толстой же бывал в салоне Блудовых, впоследствии в процессе работы над «Хаджи-Муратом» усложнял образ государственного деятеля, который тайно, с приятелями, осуждал распоряжения Николая I, давившие просвещение, но покорялся. Его дочь Аннет, видимо, явилась прототипом Анны Павловны Шерер. Как и большинство «стариков», она не приняла «Войну и мир», однако ее суждение относится лишь к начальным главам «1805 года» (кстати, на с. 243 приводится забываемый, практически не упоминающийся в научной литературе факт творческой истории «Войны и мира»: «Осенью 1865 года Толстой начал писать вторую часть «1805 года» «От Аустерлица до Тильзита», опубликованную в «Русском вестнике» под названием «Война»»). «Еще Пушкин заметил, что Блудов закостенел в своих вкусах, отстал, не реагировал на процессы, происходившие в современной литературе. Но возможно, Анна Дмитриевна, ежели прочла бы весь роман Льва Толстого, – предполагает автор книги, – изменила бы свой взгляд, сменила гнев на милость» (с. 34).

Сам же Толстой резко отозвался о коварном друге Пушкина А. Раевском, которого в 1856 году видел у Сушковых, и потом в «Войне и мире» оспорил предание о герое Отечественной войны генерале Раевском, вышедшем в Салтановском бою со своими двумя юными сыновьями под страшный огонь. Толстому этот поступок показался излишне театральным и даже жестоким. «Соотносил ли тогда великий художник между собой два облика – юноши-воина и «отвратительного» шестидесятилетнего отставного полковника, за которым пристально наблюдал на вечерах у Сушкова?» (с. 40). Довольно слабый писатель Н. Сушков – тоже связующее звено между Толстым и Пушкиным, он знал Пушкина еще ребенком, посещал его в лицее. В книге фигурирует и младший брат А. Раевского – «генерал Н. Н. Раевский» (с. 71, 84), именуемый без приложения «младший», нелишнего для малосведущих читателей, поскольку военачальника, с которым Пушкин общался во время путешествия в Арзрум (1829), звали так же, как более прославленного генерала-отца, – Николаем Николаевичем.

Проблема «двух обликов» тех или иных лиц встает далеко не только применительно к А. Раевскому. Все-таки хронологическая дистанция была пройдена немалая. К А. О. Россет-Смирновой Толстой уже никак не мог относиться по-пушкински или по-лермонтовски. Тургенев представил ее в далеком от поэтичности образе Дарьи Михайловны Ласунской («Рудин»). «В поведении Смирновой с годами все явственней стали проявляться нетерпимость, ожесточенность, раздражительность, переменчивость настроений, какие-то странности, пользуясь терминологией Толстого, «дурной жанр». Еще Вяземский подметил в своей «очаровательнице» «смесь противоречий»» (с. 103). Приводятся нелицеприятные высказывания о ней братьев Аксаковых, М. Погодина, П. Анненкова, Я. Полонского. «Но мало кто догадывался, – отмечает автор книги, – что терзавшая с юности Смирнову наследственная душевная болезнь обострилась, участились периоды депрессий, немощи, срывов: все это проявлялось и в манере держать себя, в неконтактности. Кроме того, «удручала» ее несчастливо сложившаяся личная жизнь…» (с. 105). Надо подчеркнуть, что далеко не во всякой литературоведческой книге можно найти сведения о манере какого-либо из писательских знакомых держать себя. Совсем не по-пушкински относился Толстой к князю А. М. Дондукову-Корсакову – на сей раз несравненно более положительно, хотя и не так, как тот к нему (прервал связи с ним, разочаровался в старике: «столь «обыкновенный тип» не пробудил в мастере художнического интереса» – с. 152). Это был не прежний «князь Дундук», он «давно уже избавился от гипнотического влияния умершего в 1855 г. Уварова» (с. 147), обрел респектабельность и независимость, оставил службу, а во время Крымской войны рвался в Севастополь, записавшись в ополчение. Посещая семейство Дондуковых в Брюсселе (1860), писатель услышал историю, легшую в основу «Поликушки» (сообщено со ссылкой на архив). В следующем году он предупреждал родственницу князя о публикации за границей высмеивавших его стихов Пушкина с целью оградить старшего доброжелателя от тяжелого впечатления. В чем была суть той злой пушкинской насмешки, почему в письме к Бенкендорфу весной 1835 года поэт не без ехидства упомянул о неприязни к нему Уварова и «князя Дондукова, урожденного Корсакова» (т. X, с. 679; подлинник по-французски – с. 415), не разъясняется, а неискушенный читатель может не знать, что «урожденный Корсаков» был для министра народного просвещения Уварова в некотором роде дамой (бывшей девицей), что и обыграно в известной эпиграмме.

Попутно в данном сюжете отмечена борьба идеолога «самодержавия, православия и народности» с шефом Третьего отделения «за единоличный и полноправный контроль над цензурой» (с. 143), действительно имевшая место и, как показывают современные исследования, повлиявшая на противостояние славянофилов и западников7. Причастный к этой борьбе М. Погодин, которому посвящена самая большая глава книги, поначалу не вызывал сочувствия Толстого, хотя именно с ним первым из литераторов пушкинской поры молодой писатель захотел увидеться. Они расходились в оценках дворянства, других сословий, да и императора (здесь погодинский монархизм предстает как отталкивавший Толстого), «в 50-е годы схождение этих «тружеников пера» не состоялось по обоюдной вине» (с. 176), состоялось же в 1862 году не вследствие эволюции личности того или другого, а случайно: оказавшись в одном вагоне по пути из Петербурга в Москву, они впервые разговорились, и в дальнейшем между ними установились плодотворные отношения. В 1863 году, в начале работы над «Войной и миром», писатель пришел в «избу» на Девичьем поле за материалами о 1812 годе. «Адрес этот был выбран Толстым не случайно: во-первых, Погодин, известный историк, специально изучавший первые десятилетия XIX в., обладал уникальной библиотекой. Во-вторых, историку довелось видеть занятие Москвы французами, ее пожар и исход вражеской армии. И наконец, он был сыном этого века, дышал его воздухом и на протяжении десятилетий оставался верным спутником Александра Пушкина» (с. 154).

Изложению отношений Погодина с ним посвящена значительная часть главы. Будущий профессор Московского университета поддерживал интерес автора «Бориса Годунова» к истории, пусть и доказывал печатно непричастность высоко им ценимого Годунова к гибели царевича Димитрия. Переписка поэта с историком была сугубо деловой, никаких нежных дружеских чувств к этому плебею – при их разномыслии и несопоставимости талантов – Пушкин не испытывал, но пользу из их общения извлекал и литературные замыслы Погодина стимулировал8. Без бесед и дискуссий с великим современником тот, «возможно, не стал бы заниматься исследованием ряда загадочных исторических сюжетов и наверняка не отважился бы дерзнуть вслед за поэтом сочинить народную историческую трагедию» (с. 157), то есть «Марфу Посадницу», на которую Пушкин откликнулся известной статьей. Он же советовал Погодину писать трагедию «Петр I» прозой. Глава, таким образом, ценна не только для историка литературы, но и для теоретика: пушкинская рекомендация имела необычный, новаторский характер (автор к ней не прислушался), а тема оказалась по тем временам неприемлемой для сценического воплощения, Николай I счел неприличным выводить лицо императора Петра на подмостки, пьеса даже к печати не была разрешена, полная публикация появилась спустя более сорока лет после написания (1873). Тогда же, в 1831 году, Погодин, как и М. Раевская-Волконская, высоко оценил «Повести Белкина», но за исключением «Барышни-крестьянки» и вступления; до печати дело доведено не было. К середине 30-х годов между Пушкиным и Погодиным наступило охлаждение. Однако московский историк вскоре после гибели поэта первым забеспокоился о том, чтобы была сохранена всякая его строка, даже Вяземскому доказывал необходимость напечатания пушкинских писем. Но как мемуарист не слишком отличился, писал о Пушкине мало, зато помог Анненкову и Бартеневу в их работе над его биографией.

П. Бартенев – еще одно лицо (современник только Толстого), которое с течением времени коренным образом изменяется. Ученый, которого молодой «писатель впервые увидел в октябре 1857 г. у Сушковых, в период мучительно трудного процесса созидания «Войны и мира» оказывал ему неоценимые услуги: он провел корректуру пяти томов, с разрешения автора исправлял фактические ошибки, предотвращал опасность цензорских купюр, предлагал свои «разборы» отдельных глав и эпизодов. Толстой был ему благодарен за помощь и, даже когда совместная работа прекратилась, иногда просил у издателя прислать ему тот или иной номер «Русского архива» или библиографию, необходимую ему для его творческой работы» (С. Розанова, очевидно, адресуется к читателю, осведомленному о том, что «Война и мир» первоначально делилась не на четыре тома, а на шесть). Это сообщение снабжено примечанием: «В старости П. Бартенев отказался от былого либерализма и превратился в крайнего реакционера; резко изменил свой взгляд на роман «Война и мир», обвинил писателя в искажении облика Кутузова, а о нем самом «говорил с ненавистью», считал его «проклятием божиим для России», отказался предоставить Толстовскому обществу переписку с ним (Летописи Государственного Литературного музея. Кн. 2. Л. Н. Толстой. М., 1938. С. 38)» (с. 185–186). А с Погодиным Толстой сближался, хотя тот даже не все свои письма с похвалами в адрес «Войны и мира» ему отправил: был очарован сценами «мира», образами ряда героев, «но постепенно в нем росло недовольство тем, как изображены ролевые исторические фигуры» (с. 191). Когда Толстым овладевали сомнения, он отправлялся на Девичье поле, к человеку обширных познаний; в частности, 13 февраля 1873 года беседовал с ним о Петре – по всей вероятности, о трагедии Погодина, так как этой информации в его дневнике (цитируется архив) предшествует помета: «Надо примечания к Петру» (с. 194). Как считает С. Розанова, не без его влияния Толстого посетила мысль о бессрочном историко-философском журнале «Несовременник». «Итак, от первого поэта России Погодин получил приглашение печататься в журнале «Современник», а от его «преемника» – совместно выпускать журнал «Несовременник», рассчитанный «на читателей в 20 – и дальнейших столетиях» (т. 60, с. 207)» (с. 196). Только в этом контексте слово «преемник» звучит особенно странно.

Ряд сюжетов в книге принадлежит к числу наименее разработанных в истории и литературоведении. «Мы до обидного мало знаем о такой незаурядной личности, как Елизавета Потемкина…» (с. 116) – сестра декабриста, намеченного в «диктаторы», С. Трубецкого, которую Пушкин «в потемках» искал на Пречистенке и которую, возможно, Толстой в 1859 году посещал не раз, хотя его записная книжка зафиксировала один визит 11 апреля. «Сюжет «Толстой и князья Горчаковы», совершенно не изученный, богат смыслом и содержанием и позволяет предположить еще одну важную и специфическую грань творческого почерка великого писателя: живые, а не отвлеченные впечатления от реальности, от конкретных лиц питали его воображение» (с. 205). Под началом «дядюшки» М. Д. Горчакова он служил в Южной армии. Командующий поддержал инициативу группы офицеров, включая Толстого, издавать журнал для нижних чинов «Солдатский листок», но его пробный номер не был разрешен императором. Служил Толстой вместе с сыновьями С. Д. Горчакова, участника Отечественной войны, бывал в его доме и горячо спорил с хозяином, назвавшим крестьян самым развратным классом. Княгиня Горчакова должна была себя узнать в княгине Корнаковой из «Детства», возможно, кто-то из того же семейства стал прототипом 30-летнего князя Корнакова в неоконченной повести 1853 года «Святочная ночь». А генерал от инфантерии князь А. И. Горчаков – прототип князя Ивана Ивановича в «Детстве», «одного из самых положительных героев аристократов. Он сын прошлого века, века XVIII; портрет сделан по памяти, оттого он реален, мелочно подробен и объемен» (с. 204). Как отмечается в книге, толстовская фраза «Писать надо только тогда, когда каждый раз, что обмакиваешь перо, оставляешь в чернильнице кусок мяса» восходит к изречению В. Ф. Одоевского «Перо пишет успешно, когда в чернильницу прибавлено несколько капель собственного сердца» (с. 261), которое знаменитый юрист Кони обнаружил в бумагах покойного прозаика и с которым, возможно, познакомил Толстого, полагая, «что обоими писателями затрагивались «вопросы» бытийные, поиски смысла жизни и смерти, жизни подлинной и ложной, бюрократической.

Находки Кони, его открытия означают, – добавляет С. Розанова, – что проблема «Толстой и Одоевский» в контексте русской литературы требует глубокого исследования» (с. 262).

Пушкинская Россия предстает в книге в самых разных лицах. Например, от дочери Карамзина Екатерины Мещерской Толстой знал высказывание автора «Евгения Онегина» о том, что Татьяна вышла замуж неожиданно для него самого, и нечто подобное говорил о поведении своей Анны Карениной. «С годами предание, первоначально исходившее от Е. Мещерской и донесенное потомкам Львом Толстым, стало восприниматься как текст, начертанный рукой Пушкина» (с. 80). Рассказ Россет-Смирновой о Пушкине, который чувствовал себя подлецом после встречи и разговора с императором Николаем Павловичем, что было зафиксировано сыном Толстого Сергеем, подтверждается письмом И. Аксакова к Н. Кохановской от 7 июля 1862 года, написанным «с целью охладить ее восторг от пребывания в Царском селе» (с. 109) и знакомства с некими значительными фигурами. Отмечено, что первым декабристом, которого Толстой коротко узнал, был М. Пущин, однако исследовательница, не склонная преувеличивать влияние начинающего писателя, не видит оснований для вывода «о прямом «содействии» Льва Толстого в решении старого декабриста взяться за перо» (с. 81), результатом чего стал очерк «Встреча с Пушкиным за Кавказом»: в 1857 году Толстой только переслал его Анненкову, но 26 лет спустя нашел в нем «ключ к уразумению «эпохи Пушкина», возникавших в ней коллизий, характеров, ее духа» (с. 86). Широко известен тот факт, что Василий Перфильев послужил прототипом Стивы Облонского, но С. Розанова подробно рассказала и о нем, и о семействе Перфильевых вообще. Во многом по-новому раскрывается читателю образ двоюродного дяди Льва Николаевича – Ф. И. Толстого-Американца. Акцент сделан на его несчастливой семейной жизни, на тяжелом, своевольном характере его жены-цыганки; в этом контексте особенно заметен роковой факт биографии знаменитого бретера, убившего одиннадцать человек на дуэли, – смерть одного за другим одиннадцати из двенадцати его детей. Выжившая дочь, Прасковья Федоровна Перфильева, пыталась сделаться писательницей, благодаря ей и становится известной домашняя жизнь ее родителей. Родственник-писатель откликался на просьбы Поленьки о содействии, насколько считал это возможным. Лучшая повесть Перфильевой оказалась для него приемлемой, хотя и не целиком. «О роли Толстого-редактора сведения крайне скудные. Благодаря его участию повесть была опубликована в «Русском вестнике» (1864, N 4) под названием «Несколько глав из жизни графини Ины», за подписью «О». Очевидно, судя по заглавию, Толстой произвел в рукописи сокращения и изъятия…» (с. 228). Все или почти все прочитанное открылось ему впервые, граф Федор Иванович, послуживший, как известно, прототипом старшего Турбина в «Двух гусарах» и Долохова в «Войне и мире», выиграл в его глазах. Особенно ему понравилась глава «Смерть графа» – о мужественной, достойной, умиротворенной кончине. Иллюзий относительно графини-цыганки он не питал. «Миф о якобы дружбе Толстого с ней надуман и ложен» (с. 242).

Необходимо, однако, заметить, что эта реабилитация грибоедовского «ночного разбойника, дуэлиста» (а не «дуэлянта», как неточно процитировано на с. 232) обернулась во многом идеализирующей интерпретацией образа Долохова (на с. 78 дважды названного Дороховым, хотя на с. 88 верно сказано о еще одном бретере и буяне, сослуживце Лермонтова Руфине Дорохове, что он под слегка измененной фамилией перенесен в ситуацию 1812 года). В нем найдены даже «эксзистенциальная (так? –  С.К.) философия» (с. 246), «открытие гениальным художником нового, еще нарождающегося типа… молодого человека, не желающего мириться с современными регламентированными «условиями жизни», доказывавшего, что он не «тварь дрожащая», а «человек» достойный» и т.д. (с. 247) – этакий симбиоз буяна и кутилы с Раскольниковым. Реального исторического объяснения данного типа нет, а ведь С. Розанова на с. 88 цитирует слова Павла Вяземского, сына пушкинского друга: «Для нашего поколения, воспитывавшегося в царствование Николая Павловича, выходки Пушкина уже казались дикими. Пушкин и его друзья, воспитанные во время наполеоновских войн под влиянием героического разгула представителей этой эпохи, щеголяли воинским удальством и каким-то презрением к требованиям гражданского строя» 9. Особенно уязвимы следующие фразы: «Рядовой Долохов, причастный к общему делу освобождения отечества от грозного врага, почувствовал свою значимость…». «Жестокие поступки» (в кавычках) он совершал не только в мирной жизни, но «и в войну: стрелял и в солдата, и во француза, но движим был не себялюбием, не личными интересами, а патриотическим, национальным порывом» (с. 244, 245). Это прямой домысел. Рядовым, разжалованным Долохов был в 1805 году, во время войны на чужой территории, которая и проиграна была, по Толстому, из-за того, что некому на ней было особенно воодушевляться патриотическим порывом. В 1805 году не только Долохов выслуживается в личных интересах, но и князь Андрей мечтает о своем собственном «Тулоне». И даже во время Отечественной войны Долохов показан прежде всего авантюристом (поездка на разведку к французам с мальчиком Петей), особенно жестоким к пленным. Но, конечно, «индивидуальность Долохова не одномерна, не однозначна, а сложна и противоречива…» (с. 245).

О реально жившем человеке С. Розанова может сказать точно и далеко не банально, например: «Соболевскому удавалось снимать, говоря современным языком, стрессы Пушкина» (с. 264). «Несмотря на успех ряда его произведений, Соллогуб по сути своей являлся дилетантом, искусным портретистом, мастером жанровых сцен, но «самоотвержение» его не коснулось, и «креста» он не нес» (с. 271). Толстой на письма В. Соллогуба, по-видимому, даже не ответил, то есть держал себя с ним, в сущности, так же неуважительно, как с ждавшим его в гости в свое имение Дондуковым-Корсаковым, но принял предложение графа назвать свою «историю лошади» именем мерина – «Холстомер» – и охотно расспрашивал его о прошлом. В «Войне и мире» упоминаются Архаровы – дед и бабка Соллогуба, дворяне того же круга, что исторические Ростопчины и вымышленные Ростовы. В книге исследуется происхождение эпизода с убийством Верещагина у дома Ростопчина в «Войне и мире». Этому событию посвящен абзац и в воспоминаниях Соллогуба – по рассказу отца.

С. Розанова не раз поправляет тех, кто так или иначе причастен к ее тематике. Письмо Толстого к Анненкову от 4 мая (нового стиля) 1857 года цитируется по автографу, так как в Полном собрании сочинений, собраниях в 20 и 22 томах «оно опубликовано с ошибками» (с. 80). По первоисточнику выясняется, что насчет ужина «у Погодина» 1 января 1863 года Н.Гусев сделал недостоверное заключение – Погодин записывал (ссылка на рукопись, хранящуюся в Российской государственной библиотеке):

«Январь 1. Вечер у Кошелева… С Черкасским, Толстым, Бартеневым ужинали» (с. 179). «Толстой Лев за материалами для 1812 года» (РГБ) – эту строку внес Погодин 14 декабря 1863 г. в свою памятную тетрадь… Утвердившаяся версия Н. Гусева, основанная на дневниковой помете ученого о том, что его посетитель унес с собой «Материалы для биографии А. П. Ермолова» и монографию М. Корфа «Жизнь графа Сперанского», ошибочна. Во-первых, такой записи в дневнике нет, да она и не могла быть, поскольку сборник о Ермолове еще не был издан. Кроме того, А. Е. Берс без всяких обиняков 18 декабря 1863 г. извещал Толстого: «Из оставленных тобой поручений я исполнил пока одно – отослал бумаги Погодину» (т. 61, с. 55)» (с. 188). Так что Толстой унес «не монографию Корфа о Сперанском, а некую его «записку». Погодин и Корф работали в одном направлении, контакты между ними были тесными, посылали друг другу для приговора свои статьи, отдельные главы труда и «записки» разного рода. Одну из них, вероятно, Погодин и вручил писателю» (с. 189). Не всегда на веру принимается и первоисточник. Тот же А. Кошелев вспоминал: «Пушкина… я знал довольно коротко; встречал его часто в обществе; бывал я и у него; но мы друг к другу не чувствовали особенной симпатии»10.»Так ли это? – сомневается С. Розанова. – Ответить непросто, документов почти не осталось» (с. 180). Но Кошелеву дается характеристика, поскольку Толстого он после «Севастопольских рассказов» выделил из множества беллетристов.

Скрупулезность проделанной работы не подлежит сомнению. Редкая книга литературоведа содержит такое количество неизвестных или малоизвестных фактов. Но в отношении оформления научного труда почтенному автору была нужна помощь. К глубочайшему сожалению, книга набрана донельзя небрежно, совершенно не отредактирована и не вычитана. О нарушениях норм грамматики и стилистики можно не говорить – есть просто темные места, масса смысловых опечаток. Стихи приводятся с искажением текста и размера (с. 45, 106), на с. 233 слились в один текст искаженные цитаты из послания «Чедаеву» (а не «К Чаадаеву», как обозначено) и «Евгения Онегина». С датами творится все что угодно. Статья Надеждина о «Полтаве» вышла, естественно, в 1829 году, а не 1892, «Юность» Толстого – в 1857, а не 1847, том VI сборника «Звенья» – в 1936, а не 1836 (с. 84, 93, 67) и т.д., на с. 259 запись В. Одоевского по поводу публикации в 1864 году поэмы В. Соллогуба «Нигилист» датирована 1861 годом. А Е. Берс умер в 1868 году, а не 1858, Одоевский – в 1869, а не 1868, П. А. Вяземский – в 1878, а не 1882, канцлер А. М. Горчаков – в 1883, а не 1833 (с. 220, 281). Пушкин не мог веселиться на пирушке у В. Филимонова в 1825 году (с. 283), ибо пребывал тогда в Михайловском. Примерно то же с многими инициалами: Н. П. Гусев вместо Н. Н., А. Анненков вместо П. В., Д. Набоков вместо В., Р. С. Фигнер вместо А. С. (с. 45, 54, 80, 88) и т.д. (с. 95, 100, 114, 157, 159, 183, 234, 276) – и фамилиями: Тютчев вместо Тютчевой (с. 67, 68), Всеволжский вместо Всеволожского (с. 128), Палуччи (несколько раз на с. 133 вместо толстовской формы Паулучи), Туроян вместо Турьян (с. 211), Жюли Курагина вместо Карагиной (с. 214), Башило и Прудо вместо Башилова и Прудона (с. 273, 274), Ксатский вместо Касатского (с. 285), на с. 114 один и тот же человек называется Вошаром и Воше. Имя мифического Филемона русифицировалось: Филимон (с. 95, 96), заглавие повести А.А. Толстой приведено как «Поля», а ее главный герой тут же именуется Полем (с. 78).

Искажения цитат относятся и к «Войне и миру»: «Пока они были сильные, мы себя не жалели, а теперь и их пожалеть можно» вместо «Пока они были сильны, мы себя не жалели, а теперь их и пожалеть можно» в томе IV, части четвертой, главе VI (в книге на с. 216 указаны «т. XII, ч. IV, гл. VII»). А. Пушкин был привезен в лицей 12-летним, а не 11-летним (с. 64), заключительная часть лермонтовской «Смерти поэта» насчитывает не 12 строк (с. 70), а 16. Изданные в 1963 году «Записные книжки» Вяземского стали одной «Записной книжкой» (с. 225), журнал «Знамя» – «Знаниями» (с. 231). Справочному аппарату вообще практически нельзя доверять: откуда-то взялись Сочинения П. А. Вяземского в 22-х томах, якобы изданные в 1982 году (это Толстой выходил в 22-х томах), и том 19 Полного собрания сочинений Пушкина (1937), выпущенного, как известно, в 16 томах (с. 32, 232), многотомник С. Абрамович «Письма П. А. Вяземского о гибели Пушкина. Материалы и исследования» (с. 131), на самом деле являющийся статьей в т. XIII продолжающегося сборника «Пушкин. Исследования и материалы» (Л., 1989), книги без выходных данных (а в отношении трехтомной монографии Б. Эйхенбаума о Толстом одного названия «Лев Толстой» – с. 34 – явно недостаточно) и т. д. На с. 281 находим неологизм «штабс-квартиpa»11. Французский язык в книге практически везде неузнаваем. Проверить цитаты оказалось некому.

Исправить эти и другие ошибки и недосмотры в работе специалиста высокого класса были обязаны редактор и корректор. Имени последнего в выходных данных нет, имя первого есть, но смело можно утверждать, что это мертвая душа. Издательство крупно сэкономило на подготовке книги к печати.

Кое в чем, однако, следует упрекнуть и заслуженного автора. «Соболевский, узнав на балу о возвращении поэта из ссылки и о том, что он остановился у Сергея Львовича, помчался на Новобасманную к дядюшке» (с. 263). Знать о том, что дядю Александра Сергеевича звали Василием, а не так же, как его родного брата, – Сергеем, тоже обязан был редактор, но то, что Василий Львович жил на Старой, а не на Новой Басманной, могло быть и только в компетенции автора. Об Аврааме Норове сообщается, что они с Пушкиным «веселились на масляничных санных катаниях в феврале 1831 г.» и что «в письме к жене от 18 мая (год – 1836 – не указан. – С.К.) Пушкин иронически отозвался о нанесшем ему визит буффоне… майоре-мистике, от которого «насилу отделался» (т. X, е. 453)» (с. 138-139). Во-первых, об одном ли и том же Норове идет речь, окончательно не ясно; Л. Черейский писал об отце трех братьев Норовых, Сергее Александровиче: «1 марта 1831 Пушкин, Н. и др. лица участвовали в санном катании, устроенном С.И. и Н.С. Пашковыми…» 12 Во-вторых, у Пушкина в слове «буфон» одно ф. В-третьих, письмо датировано не 18-м, а 14 и 16 мая. Начало цитаты в книге кавычками не отмечено.

Наконец, слова о Марии Волконской – «той «прелестной деве», разбившей сердце поэта, будоражившей его воображение» (с. 124), – по-видимому, дань легенде, созданной самой М. Н. Волконской в ее записках, которым доверились многие пушкинисты. Во время поездки Пушкина по югу России с семейством Раевских Марии было не пятнадцать лет, как она написала, а тринадцать с половиной. Многое недополучившая от жизни декабристка задним числом отнесла к себе те эмоции Пушкина, которые у него в 1820 году вызывала скорее всего старшая ее сестра Екатерина13.

  1. Б. Эйхенбаум, Пушкин и Толстой. – В кн.: Б. Эйхенбаум, О прозе, Л., 1969, с. 167-184. «На первый взгляд, – писал ученый, – полная противоположность позиций и поведения. На самом деле – одна из тех противоположностей, которые сходятся, потому что смыкают собой целый исторический круг… Не у Гоголя, не у Тургенева, не у Достоевского (при всей его заинтересованности некоторыми темами Пушкина), а именно у Толстого находим мы своего рода дозревание или, вернее, перерождение замыслов, тем и сюжетов Пушкина…» (с. 167), в доказательство чего приводятся параллели: «Евгений Онегин» в свете замысла семейного романа – «Война и мир», «Анна Каренина»; «Рославлев», «Русский Пелам» – и вновь «Война и мир»; кавказские поэмы, «Цыганы» – «Набег», «Казаки»; петровская тема у обоих писателей; «Капитанская дочка» – «Хаджи-Мурат»; сказки Пушкина – народные или азбучные рассказы Толстого. Прямо ориентированы на Пушкина толстовский «Кавказский пленник» и, по-своему, «Анна Каренина».[↩]
  2. Е. Н. Строганова, Пушкинские начала в «Войне и мире» Л. Н. Толстого, Калинин, 1989.[↩]
  3. Краткую библиографию см.: Л. Фризман, Семинарий по Пушкину, Харьков. 1995, с. 252-253. Ни одна из перечисленных здесь работ С. Розановой не упоминается. Ее задачи совершенно другие.[↩]
  4. С. Розанова ссылается на Полные собрания сочинений Пушкина в 10 томах (Л., 1977-1979) и Толстого в 90 томах (М., 1928-1958). Пушкинская запись сделана по-французски; перевод на с. 410: «Потомственность высшего дворянства есть гарантия его независимости; обратное неизбежно связано с тиранией или, вернее, с низким и дряблым деспотизмом». Неточности при цитировании слишком распространились во многих современных изданиях.[↩]
  5. Л. Н. Толстой. Собр. соч. в 22-х томах, т. 19-20, М., 1984, с. 505.[↩]
  6. Уместно напомнить, что в начале XX века автор «Истории русской интеллигенции» рассматривал тип Тентетникова как «предтечу Ильи Ильича Обломова» (Д.Н. Овсянико-Куликовский, Литературно-критические работы, в 2-х томах, т. 2, М., 1989, с. 201).[↩]
  7. См.: Олег Проскурин, Литературные скандалы пушкинской эпохи, М., 2000, с. 315-360.[↩]
  8. Пожалуй, нелишним было бы упомянуть тот факт, что Пушкии не раз называл «Московский вестник» лучшим русским журналом и даже подумывал возглавить его вместо Погодина, но довольно быстро оставил связанные с ним надежды (см.: Л. Г. Фризман, Т. И. Тищенко, Пушкин и русская журналистика, Харьков, 1999, с. 45-55). На с. 156 книги С. Розановой этот журнал соединен с журналом Н. Надеждина и превратился в «Московский телескоп».[↩]
  9. «Русский архив», 1884, N 4, с. 429.[↩]
  10. «Русское общество 40-50-х годов XIX в.», ч. I. «Записки А.И. Кошелева», М., 1991, с. 63.[↩]
  11. «Не следует путать «снижающую» приставку «штабе-» с «возвышающей» «штаб-»: штаб-офицеры – это высшая группа офицеров от полковника до майора; а от капитана, ротмистра, лейтенанта и ниже – обер-офицеры» (Б. Ф. Егоров, Очерки по истории русской культуры XIX века. – В кн.: «Из истории русской культуры», т. V (XIX век), М., 2000, с. 92).[↩]
  12. Л. А. Черейский, Пушкин и его окружение, изд. 2-е, доп. и перераб., Л., 1989, с. 298[↩]
  13. См.: [И. А. Балашова,] Пушкин в Приазовье. – В кн.: «Путешествие А. С. Пушкина по донскому краю в 1820 году». Под редакцией И. А. Балашовой, Ростов-на-Дону, 1999, с. 19-25.[↩]

Пушкин и мир, или Хочу все знать (рец. на: М. Ф. Мурьянов, Пушкин и Германия, М., «Наследие», 1999, 446 с.)

Вопросы литературы, 2001, №1

Сборник статей М. Мурьянова не снабжен ни подзаголовком, ни тем более комментариями издателей, несмотря на то что включает не только работы, публиковавшиеся при жизни этого выдающегося, хотя и до сих пор не вполне оцененного на родине ученого, но и впервые публикуемые статьи, в том числе незавершенные, даже явно необработанные, и только начатые (такова статья «Пушкинская «Песнь о вещем Олеге» и ее летописный источник»). Три текста помечены как незаконченные (один раз – на с. 430 – «неказонченное»), только это и позволит неосведомленному читателю понять, что книгу составлял и издавал не автор. Определенно такая помета нужна также при заключающей сборник (она могла бы его и открывать) публикации «Фигуры речи в произведении словесного искусства», содержащей характерную для М. Мурьянова фразу: «Нет ни одного писателя, даже ни одного произведения словесного искусства, вся тропика которого была бы классифицирована и приведена в обозримую систему» (с. 442). Для столь скрупулезной работы Мурьяновых нет, тот, который был, – к сожалению, единственный.

Тем огорчительнее печальный факт: Институт мировой литературы не выделил ни одного филолога, пусть заурядного, но профессионала, который бы выработал принципы издания книги (хотя бы унифицировал и проверил оформление справочного аппарата), датировал статьи если не годом написания, то годом первой публикации 1 (это совершенно необходимо, так как взгляды серьезных исследователей на тот или иной вопрос иногда существенно эволюционируют, а на что-то и кардинально меняются), устранил бы неточности в цитатах, многочисленные опечатки и упущения при подготовке текста (так, в незаконченных набросках, озаглавленных «Вместо предисловия», на с. 9 и 11 к четырем обозначенным цифрами сноскам нет примечаний, которые должны были отсылать к источникам весьма важных положений, – очевидно, автор намеревался сделать вставки потом, но не сделал, и это осталось неоговоренным; на с. 93 «Пояснение к пушкинскому рисунку», не включенное в журнальную публикацию статьи «Портрет Ленского», заканчивается двоеточием, за которым должна следовать «эпиграмма Пушкина о самом себе, о своем портрете на гравюре с без спросу срезанными локонами свободы», но цитаты нет, далее сразу идут примечания к статье). И подавно не устранены и не отмечены авторские смысловые противоречия в необработанном тексте: на с. 9 говорится, что Николай I «имел представление о выдвинутой Гердером идее народности, на языке оригинала – die Volksstumlichkeit» (отметим, что о народности говорила уже и русская критика, а Гердера Николай, владевший иностранными языками, но не слишком начитанный, мог не знать), далее же ставится вопрос: «…почему в современном понятийном аппарате литературоведения, построенном на мировом уровне качества, понятие народность вообще отсутствует? Отсутствует на Западе не только библиографическая рубрика для филологов, но и само слово, в точности соответствующее русскому народность» (с. 14). Немцы-то Гердера не забыли.

М. Мурьянов не задумывал книгу «Пушкин и Германия» в таком объеме и составе, а «Вместо предисловия», вероятно, писал к книге, анонсированной в 1992 году с заглавием «Пушкин и Русь» и вышедшей под более широким, но тоже далеко не охватывающим даже основной ее проблематики названием – «Из символов и аллегорий Пушкина» 2. Книги Мурьянова появляются только посмертно, отчасти поэтому и возможна недооценка его в высшей степени внушительного научного наследия. Но главное, обусловившее и прижизненную недооцененность самого большого эрудита в современной филологии, – именно его уникальность. Нет таких читателей, которым было бы интересно и понятно все, что он знал и о чем писал. Восторжествовала узкая специализация, а Мурьянов, даже когда выступал только как пушкинист, неизменно уходил практически от каждой строчки, от каждого слова поэта в глубь веков и тысячелетий, в историю, языки и культуры многих народов, демонстрируя и глубочайшее знание пушкинской эпохи.

Так, в статье «Онегинский недуг» не только дается этимология русского слова «хандра», восходящего к греческому – «ипохондрия», но и анализируются различные способы употребления близкого по значению – «скука», встречающегося в памятниках не старше Петровской эпохи. В «Борисе Годунове» оно является анахронизмом, но в «Сцене из Фауста», хотя легенда о Фаусте предшествует эпохе Годунова, это слово не ощущается как анахронизм, поскольку звучащий в ней «диалог воображается нами как происходящий на чужом языке» (с. 63) и, добавим, выражает не историческую, а вневременную философскую проблематику. «Праздность и уныние, складываясь, как раз и приводят человека в состояние, которое на языке Просвещения стало называться скукой» (с. 68). Слово «прелесть», «прежде имевшее однозначно отрицательное значение как крайняя степень лести – дьявольской хитрости, лжи» (с. 65), у словотворцев Просвещения получило значение абсолютно положительное («Чистейшей прелести чистейший образец» в пушкинской «Мадоне»), и аналогично для Пушкина, Гоголя, Лермонтова понятие скуки «стало лазейкой» по отношению к греху, «который, будучи старым как мир, теперь назывался по-новому – таким словом, какого нет в священных текстах, перечисляющих все предосудительное» (с. 66). Жаль, что мурьяновская статья, впервые опубликованная в 1995 году, не учтена в главе «Русская хандра» книги о «Евгении Онегине», принадлежащей перу одного из самых видных современных пушкинистов 3.
Не учтена им и напечатанная впервые еще в 1970 году статья Мурьянова «Магический кристалл». В. Кошелев пишет: «Для подавляющего большинства современных читателей «магический кристалл» представляется некоей туманной метафорой, не имеющей никакого «живого» образа. Между тем, для современников Пушкина это было нечто конкретное и имеющее определенную форму и очертания. «Магическим кристаллом» называли прибор для гадания о будущем, и был он весьма распространен. «Магические кристаллы» в начале XIX столетия изготовлялись из горного хрусталя – кристаллического кварца. Он представлял собою обыкновенно большой блестящий шар, но мог иметь и полусферическую, и цилиндрическую форму» 4. Источник сведений не называется. Мурьянов почти всегда называл источники на многих языках. В статье «Магический кристалл», помимо разных исторических и литературных экскурсов, содержится более полная информация о том, из чего и в какой форме делались эти «кристаллы»: не только из горного хрусталя, но и из берилла, иногда яшмы; не только сферическими или полусферическими, но «также цилиндрическими, призматическими либо в виде гемм или камней, вправлявшихся в перстни» (с. 134). Сразу отмечено ошибочное толкование этого места в «Евгении Онегине» начиная с Н. Лернера (1935), осуществившего «неосторожный перенос торгового ассортимента посудных лавок конца XIX в. в дворянскую культуру первой трети XIX в.» с выводом о шарообразности «кристалла» пушкинских времен: «…стеклянный шар не имитирует природный кристалл, который, как известно, имеет только плоские грани» (с. 132).
Еще один современный пушкинист включил в свою книгу раздел, несколько эпатирующе названный «Поэт-элегик как поэт-порнограф» 5, где прослежены намеки Пушкина в связи с образами Ольги и Ленского на французский эротический язык: цветок, мотылек, роса, орошение – все это ассоциировалось с семяизвержением. Пояснения О. Проскурина были бы убедительнее и полнее, не сводили бы скрытую эротику стихов Батюшкова и Пушкина лишь к французскому источнику (хотя непосредственным и главным источником был, конечно, он), если бы исследователь учел напечатанную в 1971 году в Германии статью Мурьянова «Пушкинское «Сотворение мира»: «…утренней росе принадлежит видная роль в системе библейских образов: ежегодно от середины мая до второй половины октября это единственный вид влаги, питающей растительность Палестины. Античные поэты воспевали росу как божественную дочь воздуха и луны, а для средневековых алхимиков роса являлась выражением панспермии атмосферы – это в эпоху Пушкина было хорошо известно» (с. 159).

В статье «О приворотном зелье», напечатанной в книге впервые, дан комментарий к упоминаемому в «Онегине» букетику зари, или любистка: «…Умильно на пучок зари/Они роняли слезки три…», – эти строчки о «дне Троицыном» были сняты николаевской цензурой. Выбор любистка для троицкого букета – реликт «праздновавшихся в это время года древнерусских русалий – кульминационного момента языческого культа растительности, любви и плодородия», так что «выдавливание слез в русальный любисток по искренности благочестия вполне под стать зевку во время молебна» (с. 425-426). В одном из примечаний к статье сообщается, что в Средиземноморье лучшим приворотным средством в античности и средневековье считалась «таинственная мандрагора, вырастающая из человеческой спермы» (с. 428). Дана ссылка на немецкий источник. Исследователям поэзии Серебряного века не мешало бы принять во внимание, что это должен был знать Вл. Соловьев, написавший в одной из пародий на стихи старших символистов: «Мандрагоры имманентные/Зашуршали в камышах,/А шершаво-декадентные/Вирши в вянущих ушах». Иначе непонятна язвительная ироничность эпитета «имманентные».

Скорее в порядке исключения стоит отметить отклик С. Шолохова на заметку Мурьянова «К реальному комментарию «Скупого рыцаря»» (1971), вошедшую в книгу. Там имя Иван объяснялось как транскрипция имени Ивэн (Jvain), известного по рыцарским романам Кретьена де Труа и Гартмана фон Ауэ «Ивен, или Рыцарь Льва», и пушкинский персонаж представал не простолюдином-слугой, а оруженосцем, будущим рыцарем, проходившим при молодом бароне пажескую службу с 7 до 14 лет и службу в качестве оруженосца с 14 лет до 21 года.

С. Шолохов возражает: в сценах из рыцарских времен Пушкин русифицировал имя героя, выходца из низов, назвав его Мартыном; с другой стороны, русские герои именовались Эрастом или Лиодором, это может означать оттенок иронии в имени слуги Альбера, тем более что Пушкин с тем же оттенком «мог ориентироваться на читателей, т. е. на читавших книгу «Иван Слуга», «украшавшую» книжную полку, наверное, не только Пушкина» 6.

Неизвестно, как отреагировал бы на эту статью Мурьянов, если бы готовил книгу, однако наличие статьи, написанной во многом против него, но, можно сказать, по-мурьяновски, заставляет лишний раз пожалеть о том, что сборник вышел без комментариев.

Уже из немногих примеров ясно, что «Пушкин и Германия» – самое условное из заглавий книг Мурьянова. Оно ориентировано по преимуществу на статьи «Портрет Ленского» (о «геттингенской» душе и шиллеровской прическе персонажа) и «Заздравный кубок», посвященную лицейскому стихотворению 1816 года, которое пушкинисты безосновательно, как доказывает сравнительный анализ и комментарий к лексике, возводят к «Пуншевой песне» Шиллера. Здесь говорится, что «для Пушкина на всем протяжении его творчества немецкая литература реже других литератур была источником художественных идей, влияние Шиллера не найдено даже в таком большом произведении, потребовавшем развернутых предварительных штудий, как трагедия «Борис Годунов» (1825), где драматургический опыт Шиллерова «Димитрия» мог бы оказаться очень кстати» (с. 98). Этому утверждению соответствует аннотация к книге (с. 2). Там, в частности, сказано: «Пушкин был великим европейцем 7, однако сравнительные исследования велись в основном во французском и английском направлениях: немецкое направление редко привлекало исследо» (на этом обрывается первый абзац аннотации, второй начинается, как положено, с новой фразы).
Заявленную тему гораздо более концептуально раскрывает одна из статей юбилейного года, по объему несопоставимая с большой книгой Мурьянова (слово «силуэт» в названии статьи отвечает общему представлению о непервоочередном значении для Пушкина культуры «страны, вышедшей в последние десятилетия XVIII в. на авансцену европейской духовной культуры и давно связанной с Россией…» 8). Автор книги чрезвычайно тонок, широк и глубок, но это отнюдь не монография, а собрание подробных заметок по множеству тем, с учетом которых должны строиться систематические исследования других ученых. Предлагаемое заглавие настоящей рецензии, по сути, – наиболее адекватное определение содержания сборника. В него просто вошла пушкинистика Мурьянова, не попавшая в книги «Пушкинские эпитафии» (1995) и «Из символов и аллегорий Пушкина»; «Анализ лексики четверостишия: «забыв и рощу и свободу…» (незаконченное)» не повторяет сказанное об этом наброске в готовившейся к печати самим автором книге 9 и преследует цель выяснить, «является ли это четверостишие отрывком, началом несостоявшегося целого, или же оно представляет собой завершенное, хотя бы и не переписанное набело, стихотворение» (с. 435). Вывод в неоконченной статье не был сделан. По-видимому, Мурьянов склонялся к положительному решению вопроса: так много дает анализ немногих слов.

Мурьяновская книга – бесценный источник сведений для теоретика и историка литературы, лингвиста, историка культуры. Но ее автор среди пушкинистов меньше всего был историком русской литературы, исследователем литературного процесса. При колоссальной эрудиции он допускал ошибки и неточности. Некоторые из них мог бы исправить не самый образованный редактор, если бы таковой у книги был. Мурьянов настойчиво утверждал, что понятие «народность» прививалось русской литературе по воле императора Николая I, в то время как о народности вовсю писали за несколько лет до его воцарения, что общеизвестно. О доктрине официальной народности Мурьянов заявлял: «Развернутое учение к ней не прилагалось, административных документов, по которым можно было бы проследить ход реализации доктрины, историки… не обнаружили…» (с. 9-10). После смерти ученого обнаружили 10 – как уместен был бы комментарий редактора со ссылкой на этот факт! Другая навязчивая идея Мурьянова: «Жанр трагедии, в русской драматургии развивавшийся на всем протяжении александровской эпохи, с воцарением Николая I вдруг пресекся» (с. 21). Не вдруг при Николае, а именно в александровскую эпоху. В. Сперантов, обследовавший весь сохранившийся материал XVIII-XIX веков (70 законченных трагедий 30 авторов), свидетельствует о кризисе жанра на рубеже 1810-1820-х годов – «с 1816 по 1825 г. на русской сцене не было представлено ни одной новой оригинальной трагедии» 11. Видимо, Мурьянов сделал прямолинейный вывод из пушкинского определения правления Николая: «Он бодро, честно правит нами…» («Друзьям», 1828). Правил он и впрямь демонстративно «бодро», но сам же Мурьянов упомянул о публикации Пушкиным «Пира во время чумы» в 1832 году с подзаголовком «Из Вильсоновой трагедии The City of the Plague», «хотя у Джона Вильсона – не трагедия, а драматическая поэма» (с. 28), а это значит, что «запрет» на трагедии не был универсальным. Впрочем, здесь речь идет о переводе. Думается, главная причина исчезновения трагедии все же собственно литературная: она осознавалась как ведущий жанр обветшавшего классицизма, и Пушкин свои «опыты драматических изучений» с ним напрямую вряд ли соотносил.

«Грандиозный военный триумф России захватил воображение, был главной темой дня. Пушкин еще до битвы при Ватерлоо тоже отдал дань общему чувству «Воспоминаниями в Царском Селе» (1814). А… в «Заздравном кубке» – неожиданный отказ пить за военную славу…» (с. 112-113), – удивлялся Мурьянов, цитируя стихи «Бранной забавы/Мы не друзья». Неожиданными их нельзя назвать. Другой литературовед убедительно констатирует, что Пушкин-лицеист пишет «исключительно о воображаемых дружеских пирушках, о радостях и огорчениях чувственной любви – и ничего о войне, которая потрясает всю страну, угрожает обеим столицам, владеет всеми умами и сердцами… Правда, в 1814-1816 гг. Пушкин написал четыре стихотворения, связанные с войной («Воспоминания в Царском Селе», «Наполеон на Эльбе», «На возвращение государя императора из Парижа в 1815 г.», «Принцу Оранскому»), но это был отзыв запоздалый, к тому же стихи были официальные, написанные по заказу, и весьма примечательно, что взрослый Пушкин их ни разу не перепечатал, они были введены в собрание его сочинений только после его смерти» 12. Да и какое отношение к военному триумфу России имеет упомянутая Мурьяновым битва при Ватерлоо? И показательный пример знания никому не известного при незнании факта, о котором узнать было легко: в связи с пушкинским наброском, условно именуемым «Создание мира», ученый напоминает об оратории Гайдна «Сотворение мира» (по мотивам Мильтона), которую Пушкин слушал в 1829 году и мог знать по переводу Г. Свитена, опубликованному в 1811-м. Между тем еще к 1801 году относится перевод Карамзина («Творение»), который исследователю нетрудно найти в «Полном собрании стихотворений» (1966) почитавшегося Пушкиным предшественника.

В «Онегинском недуге» – явно недостаточно обоснованный домысел: «Татьяна верно распознала, что запоздалое чувство любви к ней, вдруг запылавшее в Онегине, по самой природе этого человека, если его не оттолкнуть, будет недолгим, онегинский недуг возьмет верх» (с. 65). Как будто она не осталась бы век верна мужу, если бы Евгений ухаживал за ней подольше. Слишком категоричны заявления, что Ленский, по замыслу Пушкина, «и не мог, не должен был состояться» (с. 76) как поэт (Пушкин все же предполагает: «Быть может, он для блага мира/Иль хоть для славы был рожден…»), и вывод об устранении Пушкиным из «Сказки о рыбаке и рыбке» эпизода со старухой-папессой не столько ради удаления из сказки нерусских черт, сколько по цензурным причинам («ведь русская церковь не пользовалась соблазнительным аргументом о профанации папского престола переодетой женщиной, даже когда этому мифу верили в католических странах»), упомянутый программный набросок драмы или поэмы о папессе Иоанне здесь не аргумент, у Пушкина много планов, не реализованных по самым разным причинам, так что едва ли может быть принята рекомендация Мурьянова, по которой «сейчас единственно правильным текстологическим решением будет возвращение изъятого фрагмента в текст, как ни привыкли к купюре все ценители этой мудрой сказки» (с. 144). Даже в сказках не бывает таких чудес: русская старуха-рыбачка и о папах-мужчинах скорее всего не должна была иметь понятия.

Однако неверные и сомнительные заключения тонут в океане ценных сведений и глубоких мыслей. Так, статья «Пушкин на путях к познанию сущности театра» включает безотносительное к ее основной теме опровержение привычного однозначного положения о Пушкине- реалисте. Мурьянов цитирует В. Асмуса: Пушкин сам признавал себя писателем-реалистом, или, как он выразился, «поэтом действительности…» 13. На самом деле это И. Киреевский в «Обозрении русской словесности 1829 года» (альманах «Денница») писал, что автор «Полтавы» стремится воплотить поэзию в действительность, а иногда и противоречит действительности. «Литературная газета» напечатала анонимную, по позднейшему свидетельству Вяземского – пушкинскую, рецензию на «Денницу». Там о Киреевском сказано: «Признав филантропическое влияние Карамзина за характер первой эпохи литературы XIX-го столетия, идеализм Жуковского за средоточие второй, и Пушкина, поэта действительности, за представителя третьей, автор приступает к обозрению словесности прошлого года» 14. Значит, это только цитата, возможно, несколько ироническая. Последнего вывода Мурьянов не делает, зато отмечает, что поэт «всего один раз употребил слово действительность» (с. 36) и что возникло оно в эпоху Просвещения как книжный неологизм, калька с немецкого философского термина Wirklichtkeit, созданного мистиками конца XIII века и подчеркивающего производность сущего от действия, обретение бытием своей полноты в действии. Правда, для Киреевского и маски в «Литературной газете» «действительность выступает как противовес идеализму» (с. 37), но вспомним, что Шиллер, разделяя в трактате «О наивной и сентиментальной поэзии» «идеалистов» и «реалистов», еще вовсе не был теоретиком реализма в смысле второй половины XIX и XX веков. Мурьянов побуждает брать именно этот контекст.

Не боясь, что правда принизит первого гения России, ученый, комментируя стихотворение «Напрасно я бегу к сионским высотам…», цитирует гимн Постной Триоди XII века (рукопись) и формулирует: «Чтобы мыслить так, нужна та сила веры, какой у Пушкина не было; было поэтическое мастерство, с точным глазомером изобразившее бегство и дьявольскую погоню» (с. 346). Это о строке «Грех алчный гонится за мною по пятам…». В статье «О Пушкинском «Послании к Юдину»», где признано: «В его первых же поэтических опытах видно ироническое отношение к церкви, что было повседневным явлением в «хорошем обществе» того времени» (с. 395), – по поводу «высшего периода художнической мудрости» Пушкина (с. 393) сделано примечание: «Даже Николай I назвал 27-летнего Пушкина «умнейшим человеком в России», но никому не удалось выявить систему его философских взглядов – очевидно, потому, что ее и не было» (с. 397).

Вместе с тем в той части статьи «Из наблюдений над текстами Пушкина», которая печаталась в 1989 году, утверждается определенность его итоговой художнической и жизненной позиции. Эпитет «нерукотворный» восходит к названию иконы Спаса Нерукотворенного, или Нерукотворного, и непосредственно к словам Иисуса из Евангелия от Марка (14; 58). В стихах о памятнике «иконное значение эпитета нерукотворный, исторически вторичное, не отменяет первичного, архитектурного значения… а накладывается на него » (с. 361). «Пушкин работал над «Памятником» в дни, на которые приходится праздник Нерукотворенному образу, стихотворение закончено 31 августа 1836 года в Петербурге, где Пушкин как камер-юнкер был обязан присутствовать в находящемся внутри Зимнего дворца соборе Нерукотворенного Образа на престольном празднике (полгода спустя Пушкина отпевали в Конюшенной церкви, тоже посвященной Нерукотворенному Образу). Дисциплинированностью в выполнении своих обязанностей придворного поэт не отличался, но о существовании этих обязанностей во всяком случае знал – а значит, слово нерукотворенный было в его сознании в эти августовские дни» (с. 360).

Цитируемая статья содержит аргументацию в пользу понимания «Александрийского столпа» именно как Александровской колонны, от участия в торжественном открытии которой (1834) Пушкин уклонился, уехав в Москву. Здесь Мурьянов отвергает трактовку, относящую «столп» к некоему сооружению в Александрии египетской, правда, предлагая остроумную, но очень сомнительную мотивировку: «Была, однако, еще одна Александрия – это имя носила приморская дача близ Петергофа, где в дни написания «Памятника» находилась царская семья, что зафиксировано в камер-фурьерском журнале (ЦГИА, ф. 516, oп. 1, д. 120). Следовательно, Александрийский столп в переливах ускользающего смысла мог быть намеком на персону Николая I, пребывающую в Александрии, – аттическая соль иронии находится в соотношении богатырского роста императора и маленького роста поэта, который не считал себя ниже» (с 363). Выходит, «столп» – это Николай? Но уже истинно высокий стиль стихотворения «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» исключает «аттическую соль иронии». Впоследствии Мурьянов пересмотрел свою концепцию, соглашаясь с теми толкователями, которые писали, что от имени Александр прилагательное «Александрийский» не образуется, и склоняясь в пользу александрийского Фароса 15, что казалось убедительным 16. И все-таки не зря Жуковский испугался «Александрийского столпа» и заменил его в печати на «Наполеонов», то есть имя победителя на имя побежденного. Пушкинисты 1990-х годов вновь аргументированно доказывают, что Пушкин имел в виду самую высокую колонну в мире – петербургскую 17. Опять-таки жаль, что мурьяновские статьи не комментированы и не датированы, но для массы читателей концепция, вошедшая в более позднюю книгу, окажется последней, а не первой, что в данном случае, может быть, и неплохо, если иметь в виду ее суть, а не способ обоснования.

Статья «Пушкин и цыгане» – доказательство совершенно особого, тем более для его времени, интереса поэта к цыганам, который практически полностью игнорировался пушкинистами. Он далеко не исчерпывается известной южной поэмой, все факты ученым тщательно суммируются и анализируются. Интерес этот закономерен. Он возник в преромантизме с его обращением к чувству и поискам идеала вне цивилизованного общества, с вниманием к природе, склонностью к таинственности и демоническим страстям. «В конце XVIII в. искусство цыган уже являлось неотъемлемой частью музыкального быта Москвы» (с. 404). Петербург цыганофильства чуждался. Пушкин лишь в Бессарабии впервые увидел цыган, но упоминал о них еще в 1819 году в послании Н. Всеволожскому, уезжавшему в Москву. Поэт знакомился с доступной ему литературой о цыганах, а московский период жизни дал новый импульс его увлечению и также отразился в творчестве, хотя отход от романтизма не мог не привести к неконфликтному расхождению независимого духа Пушкина и романтического цыганофильства 30-х годов. Исследователь-универсал счел необходимым признать «художественное величие того факта, что самое крупное поэтическое дарование инстинктивно потянулось к носителям древней артистической традиции, которая отмечена уже в поэме Фирдоуси «Шахнаме» (XI в.) как реалия V века нашей эры, к народу, который на протяжении тысячелетий не растрачивал свои силы ни на какой другой вид интеллектуальной деятельности, кроме музыки и пляски» (с. 411). Столь свежий взгляд на жизнь и творчество главного представителя русского артистизма сопровождается изложением многочисленных сведений о цыганском народе и даже деятелях европейской культуры, которых почему-либо называли цыганами.

Не раз в книге рассматриваются взаимоотношения Пушкина с церковью, прежде всего в плане цензуры и автоцензуры (сфера творческого процесса, малодоступная для изучения, но для эрудита не вовсе закрытая). «Пушкин, выступив со стихотворением на библейскую тему «В крови горит огонь желанья», вторгся в область, куда светских авторов обычно не пускали, и обстановка цензурного террора требовала от поэта учета взглядов цензурного ведомства, литературных кругов, читательской аудитории» (с. 214). Ученый сообщает, что наиболее неприкосновенны священные тексты в исламе (арабский Коран даже запрещается переводить), но достаточно отличалось ригоризмом и православие, на которое повлияли многие фанатики-скопцы («наложить отпечаток своей ущербной психики на литературный процесс им, по-видимому, удалось»), между тем как «латинский мир ограничивал эротическое начало в литературе и искусстве в меньшей степени» (с. 216), – в статье «Из комментариев к пушкинским произведениям» («1. Армянское предание в «Гавриилиаде») отмечено, что там «в Средние века утонченная эротика поэта могла адресоваться в одних и тех же выражениях и земной возлюбленной, и св. Деве. Только на Западе мог увидеть свет трактат «О похвалах св. Марии» (первая половина XIII в., предполагаемый автор – Ричард из аббатства Сен-Лорен), где величание переходит все границы теологически допустимого и где описывается ее физическая красота с восхищенным перечислением частей тела…» (с. 169).

Пушкину приходилось избегать буквальных совпадений с библейской лексикой. В статье «Пушкин и Песнь песней» указывается, как использовалось обозначение, аналогичное жанровому, в качестве заглавия. Стихотворения «В крови горит огонь желанья…» и «Вертоград моей сестры…», навеянные Песнью песней, были напечатаны под общим названием «Подражания» и продолжены подборкой из еще пяти произведений, начиная с «Утопленника». «Удачно сформулированное заглавие помогло обойти главную опасность, отпала необходимость обращаться в духовную цензуру… У Пушкина названо «Подражания», но не указано – кому и чему. Ревнители православия, если бы выступили с нападками, рисковали оказаться перед неопределенным противником, а это наихудшая исходная позиция в любом споре. К тому же это именно подражания, а не переложения, как иногда называют рассматриваемые нами произведения современные литературоведы, – в словоупотреблении пушкинской эпохи между этими понятиями вкладывалась вполне определенная разница» (с. 199-200). Последняя фраза стилистически небезупречна, хотя данная статья печаталась в 1974 году. По-видимому, редакторы уже тогда пасовали перед мурьяновскими текстами, но это не причина, чтобы любой из них выдавать читателю в неизменном виде без каких-либо пояснений. Скорее всего М. Мурьянов к концу жизни смягчил бы ряд формулировок в статьях, связанных с религией, и вряд ли оставил бы в переиздаваемой после 1976 года работе «Вопросы интерпретации антологической лирики (стихотворение Пушкина «В крови горит огонь желанья»)» слова о «Пророке»: «Интерпретация этого произведения на протяжении XX в. сдвинула акценты с религиозной на гражданственную сторону его содержания, и это большое достижение» (с. 223). Но считать заявление, относящееся к 70-м годам, неискренним и тем более лишенным всякого основания, думается, никак нельзя.

Мурьянов был уникальным исследователем еще и потому, что на фоне всеобщего безоговорочного пиетета перед главным действующим лицом отечественной культуры имел смелость указывать на его ошибки и неточности (хотя сам Пушкин однажды собрал и перечислил в «Опровержении на критики» свои речевые промахи, отмеченные – «и справедливо» 18 – критиками). Впрочем, им находятся оправдания. В «Заздравном кубке» «пеной угарной обусловлена некоторая шероховатость канонического текста. Строго говоря, блещет вино отнюдь не пеной, она – матовая. Поэт мог допустить эту смысловую неточность, потому что пена – в данном контексте ничем не заменимый символ, расшифрованный им самим много позже» (с. 109) в «Послании к Л. Пушкину» (1824), где «пена шумная» названа «подобием любви», что независимо от того, задумывался ли над этим автор, соответствует мифу о рождении Афродиты из морской пены (из слова «афрос» – пена – этимологически выводится имя богини любви и красоты). В стихотворении «Вертоград моей сестры…» упомянут аквилон, взятый из французского перевода Песни песней. «Призыв к стихии повеять со всех сторон (soufflez de toutes parts), роза ветров – особенность французского текста, семитологически обоснованная: выражение север – юг, на иврите safon – teman, считается здесь синекдохой, pars pro toto, для ветров всех направлений, которые, когда дуют в свое время, благотворны для природы… Пушкин предпочел синекдоху и даже сузил ее, назвав из всей розы ветров только один вектор – и ошибся в выборе. Не северный, а, наоборот, южный ветер обладает способностью усиливать благоухание цветов, только от него слезятся смолы экзотического сада… Правда, в древнеегипетской поэзии, с которой Песнь песней находится в преемственной связи, северный ветер – это утренняя свежесть, радость пробуждения…» (с. 283-284).

В стихотворении «Напрасно я бегу к сионским высотам…» Пушкин хотел было развернуть образ льва в гомеровском духе, но ограничился компактным сравнением-двустишием, объединившим льва и преследуемого оленя. Античная ассоциация не подходила к тексту религиозного содержания. «Поэт извлек уроки из собственной стилистической аберраци (опечатка. – С. К.), когда в завершении безрелигиозного стихотворения «Воспоминание» (1828) создал образ ангелов-хранителей, взятых из представлений церковных, но искаженных вольной переделкой в духе романтизма – стертыми клише, к тому же богословски некомпетентными в мелочах и в существенном. Это завершение в прижизненную публикацию «Воспоминания» не вошло, неизвестно, по чьей инициативе – автора или цензора» (с. 348). Но, по заключению Мурьянова, оно правильно печатается только в примечаниях к стихотворению. В том же четверостишии «Напрасно я бегу к сионским высотам…» львиные ноздри – «пыльные» (первоначально были «жаркие»). Так выражена сила голода. «Неважно, что это противоречит реальному способу действий льва, вынюхивающего добычу верхним чутьем, запахами ветра, а не запахами следов на сухом песке. Ценой этой маленькой неточности получен эффект лаконичности: мы ощущаем, что присутствует не названный по имени символ, пустыня (в черновике это слово было…). Пустыня присутствует, потому что эпитет к песку – сыпучий – создает эффект обширного пространства, в котором этот песок пересыпается, передувается, вольными ветрами». Предполагается также ассоциация с почти омофоном «зыбучие пески». «По-французски то и другое – sables mouvants – букв. «подвижные пески»» (с. 351).
Читатель книги узнает, что в строках «Хорошие стихи не так легко писать,/Как Витгенштеину французов побеждать» («К другу стихотворцу», 1814) заключается изящная ирония, поскольку победы графу П. X. Витгенштейну «обычно не давались; назначенный после Кутузова главнокомандующим, он с этой ролью не справился и… был отставлен» (с. 390), точнее, снят с должности. Походя ученый обращает внимание на элегию Псевдо-Галла «К Лидии», интерес к которой был вызван переводом С. Е. Раича, ныне ошибочно напечатанным «как оригинальное произведение» (с. 252), и на другие интересные факты литератур разных стран.

Словосочетание «разрыв потока» в «Борисе Годунове» и слово «удар» вместо первоначального «выстрел» в лермонтовской «Смерти поэта» объясняются как эллипсисы, имеются в виду «вскрытие реки» (с. 371), взламывание льда и «удар судьбы, сделанный рукой ничтожного, мало что понимающего Дантеса» (с. 302). Впрочем, разнообразнейших лингвистических пояснений у Мурьянова великое множество. Это для него принципиально, поскольку «и поныне наше знание языка Пушкина далеко уступает знанию его биографии, подавляющее большинство пушкинских стихотворений лингвистического толкования не имеют» (с. 435). В биографическом аспекте автор иногда небрежен. Неправленым остался текст, в котором говорится, что Пушкин – художник, «не проживший и 37 лет, причем в условиях творческой несвободы и без права опубликовать большинство из своих творений» (с. 3). Все знают, что 37 лет Пушкину исполнилось и большинство главных, по крайней мере крупных, произведений он опубликовал или мог опубликовать. Не стоило повторять за самим Пушкиным, что его предком был негр, да еще говорить, будто он был куплен Петром I за бесценок (с. 5), а происходил из Египта (с. 379). Абиссинец (эфиоп) Ибрагим (Абрам) Петров, прозванный Ганнибалом, сын эмира, был похищен турками и из Стамбула привезен Петру I русским посланником графом С. В. Рагузинским в ответ на распоряжение царя достать ему нескольких мальчиков-арапов. Родные места Ганнибала находятся на территории только современного Египта. Эти ошибки почти так же нелепы, как явная оговорка, будто «в 1815 году русская армия дошла до Парижа и приняла его капитуляцию» (с. 12). Дошла она на целый год раньше.

Но в неочевидных случаях Мурьянов обнаруживал и отличное владение биографическим материалом. Например, вот как объясняется отказ Пушкина в письме из Михайловского к П. А. Плетневу от 7(?) марта 1826 года прислать «Бориса Годунова» Жуковскому для использования в лекциях великой княгине Елене Павловне (это-де трагедия не для прекрасного пола): «Просившие понимали, что обижаться на это нельзя, что это – инстинктивная потребность художника не раскрывать свое творение преждевременно, что показ должен стать во всех отношениях часом торжества, в данном случае несовместимого с унижением ссылки» (с. 18) 19. И отнюдь не в духе биографий-агиографий – о риске, на который пошел Пушкин, завершивший собирание материала для альманаха «Северные цветы на 1832 год» почти через два месяца после получения цензурного разрешения, то есть в чем-то обошедший цензуру. Свидетельство смотрителя типографии Зотова о совпадении печатного текста с цензурованной рукописью «было, с юридической точки зрения, лжесвидетельством… Первый поэт России – не чиновник, чтобы к нему применять такие меры воздействия, как гауптвахта, понижение в должности, увольнение… С другой стороны, прощать неуважение к закону, запятнание сословной чести лжесвидетельством было не в правилах Николая I. Император был задет: оказав в свое время поэту редчайшую монаршую милость желанием самому быть его цензором, теперь он увидел себя отвергнутым. Альманах с «Моцартом и Сальери» и несколькими своими стихотворениями Пушкин предпочел отдать обычному цензору Семенову, тоже лицеисту» (с. 50).

Теоретик литературы найдет в книге этимологию слов «символ», «стих», объяснение генезиса формулы «искусство для искусства», выражения «точка зрения» и многое другое, например, историко-этнографический комментарий к сложной метафоре «В крови горит огонь желанья»: «…первые же слова поэта-пророка – В крови горит… – привели бы ветхозаветного иудея в священный ужас. Кровь вызывала у него чувства притяжения и отвращения, имела над его психикой власть табу. Мысль метнулась бы к воображаемым картинам убийства, фантазия добавила бы к ним вопли о помощи или мщении. Никаких ассоциаций с любовью не было бы и в помине» (с. 226).

Наконец, в книге масса информации, полезной историку, в частности историку культуры, и даже зоологу, по крайней мере начинающему, – по поводу слова «юница» в пушкинском наброске говорится: «Нормой для коровы является вынашивание одного теленка; лишь в одном случае из пятидесяти у нее рождается двойня. И если принять во внимание, что юница выступает не чаще, чем как каждая десятая корова в стаде, то теленок, соответствующий обоим заданным в стихе признакам, то есть рожденный от первостельной коровы близнец, – существо редчайшее» (с. 381).

Особенно следует выделить элементы церковной истории. Сейчас известные лица духовного звания, как правило, идеализируются. Недавно Б. Егоров дал подробную и весьма неоднозначную характеристику такой незаурядной личности, как московский митрополит Филарет, откликнувшийся на скептическое стихотворение Пушкина «Дар напрасный, дар случайный…» стихами «Пушкин, от мечтаний перешедший к размышлению» («Не напрасно, не случайно…») – они приводятся в мурьяновской книге. Пушкин ответил покаянными стихами «В часы забав иль праздной скуки…» с концовкой: «Твоим огнем душа палима/Отвергла мрак земных сует,/И внемлет арфе серафима/В священном ужасе поэт». Понимание того, насколько они искренни, зависит от понимания пушкинского отношения к митрополиту. Позже в дневнике поэт отметил его донос на высокообразованного священника Г. П. Павского. Б. Егоров пишет об особом отношении к Филарету светской власти: «Он произнес при восшествии на престол Николая I такую яркую речь-проповедь, она так понравилась молодому императору, что тот сразу же возвел Филарета в сан митрополита и потом всю свою жизнь оказывал ему покровительство» 20. По Мурьянову, дело было не только в яркой проповеди. «Свалить Павского, имевшего безупречный послужной список, было совсем не просто, но Филарет своего добился. Он умел быть беспощадным; участие в подавлении мятежа декабристов принесло ему сан митрополита; эту награду он получил в день коронации Николая I, который пожелал венчаться на царство не иначе как руками Филарета» (с. 196). По-видимому, «ужас» Пушкина после стихов архиерея-фаворита был все же не вполне «священным».

О сборнике статей М. Мурьянова можно говорить бесконечно, поскольку содержание его трудов поистине неисчерпаемо. Хотелось бы надеяться, что филологическая публика когда-нибудь дорастет до такого автора и что его работы не только будут пользоваться спросом, но и дождутся достойного переиздания.

  1. Вероятно, мало кто знает о дважды изданной библиографии трудов Мурьянова с краткими биографическими очерками А. Гришунина и И. Мурьяновой (см.: «Philologica», 1996, т. 3, N 5/7, с. 47-50, 57-67; «Труженики и подвижники XX века», вып. 3. «Доктор филологических наук профессор Михаил Федорович Мурьянов», М., 1998). В редакционном примечании к одной из посмертных публикаций допущена неточность: «Настоящая статья предоставлена редакции из архива умершего в конце 1995 года Михаила Федоровича Мурьянова, неоднократно печатавшегося в нашем журнале известного литературоведа, авторитетного исследователя пушкинского творчества…» (М. Мурьянов, Портрет Ленского. – «Вопросы литературы», 1997, N 6, с. 102). М. Мурьянов скончался не в конце года, а 6 июня, в день рождения Пушкина.[↩]
  2. См.: С. Кормилов, От Пушкина в глубь веков. – «Вопросы литературы», 1998, N 3, с. 338, 346.[↩]
  3. В. А. Кошелев, «»Онегина» воздушная громада…», СПб., 1999.[↩]
  4. В. А. Кошелев, «»Онегина» воздушная громада…», с. 238. Заметим вместе с тем, что в новейшей книге В. Кошелева «Пушкин: история и предание» (СПб., 2000, с. 26-76) есть очерк «Вещий Олег», словно реализующий оставленный в самом начале замысел Мурьянова: «Песнь о вещем Олеге» – одно из ключевых пушкинских стихотворений…» (с. 430). Но, несомненно, Мурьянов привлек бы к анализу больше источников самого разного происхождения.[↩]
  5. О. Проскурин, Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест, М., 1999, с. 148-161.[↩]
  6. С. Л. Шолохов, Об имени Иван в трагедии Пушкина «Скупой рыцарь» (К вопросу о пушкинском историзме). – В кн.: «Вопросы историзма и реализма в русской литературе XIX – начала XX века», Л., 1985, с. 119.[↩]
  7. В предисловии к предыдущей книге автор характеризовал Пушкина в качестве «великого европейца русского происхождения» (М. Ф. Мурьянов, Из символов и аллегорий Пушкина, М., 1996, с. 3).[↩]
  8. Д. Л. Чавчанидзе, Силуэт Германии на страницах Пушкина. – В кн.: «Университетский пушкинский сборник», М., 1999, с. 424. [↩]
  9. М. Ф. Мурьянов, Из символов и аллегорий Пушкина, с. 68-74.[↩]
  10. См.: Андрей Зорин, Идеология «православия – самодержавия – народности»: Опыт реконструкции (Неизвестный автограф меморандума С. С. Уварова Николаю I). – «Новое литературное обозрение», N 26 (1997).[↩]
  11. В. В. Сперантов, Поэтика ремарки в русской трагедии XVIII – начала XIX века (К типологии литературных направлений). – «Philologica», 1998, т. 5, № 11/13, с. 9.[↩]
  12. Г. Лесскис, Пушкинский путь в русской литературе, М., 1993, с. 137, 138.[↩]
  13. В. Асмус, Вопросы теории и истории эстетики, М., 1968, с. 344. Такое самоназвание считает пушкинским и А. М. Гуревич: «Недаром формула «поэт действительности»… казалась ему наиболее подходящей для характеристики собственного творчества»» («Возникновение русской науки о литературе», М., 1975, с. 397).[↩]
  14. А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10-ти томах, т. 7, Л., 1978, с. 78.[↩]
  15. М. Ф. Мурьянов, Из символов и аллегорий Пушкина, с. 60-67, 90-91.[↩]
  16. См.: С. Кормилов, От Пушкина в глубь веков, с. 336-338.[↩]
  17. См.: Г. Лесскис, Пушкинский путь в русской литературе, с. 520-521; Л. С. Салямон, О мотивах переложения Пушкиным оды Горация «Exegi monumentum…». – «Новое литературное обозрение», N 26 (1997), с. 144 («Но ведь поэт «вознесся выше» Александрийского столпа «главою непокорной», а непокорным он был по отношению к императору Александру I, а не к Наполеону и, тем более, не к маяку»); О. Проскурин, Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест, с. 275-300, 431-445; и др. О. Проскурин проводит параллель между Петербургом и Александрией: это символы могущества новых империй, «искусственные» города, построенные на завоеванных территориях, в устье великих рек, чужие для стран, на краю которых вознеслись; крушение Александрии словно предвещает крушение Петербурга. Но Пушкин-то любил Петербург в отличие от старой Москвы. Убедительнее параллель, о которой напоминает О. Проскурин, между Александром I и Александром Македонским. Добавим к этому: средневековый роман об Александре Македонском был написан «александрийским» стихом (вот и прилагательное от имени Александр – — произведение о героических деяниях могло осознаваться как «Александрия» но аналогии с «Одиссеей» или «Энеидой»; была и славянская «Александрия»), «героическим» по происхождению размером, а Пушкин мог воспринимать Александровскую колонну как своего рода официозно-героическую «поэму» в камне и бронзе. Кстати, три из четырех строк строфы пушкинского стихотворения совпадают с русским александрийским стихом, это 6-стопный ямб.[↩]
  18. А. С. Пушкин, Полн. собр. соч. в 10 томах, т. 7, с. 121.[↩]
  19. Позже, в письме от 12 апреля, Жуковский советовал младшему другу: «Пиши Годунова и подобное: они отворят дверь свободы» (Пушкин, Полн. собр. соч., т. 13, [М.-Л.], 1937, с. 271). Мурьянов приводит эту цитату в примечании (с. 42). Видимо, обращение к национальной истории вслед за имевшим безупречную репутацию Карамзиным уже осознавалось как момент выигрышный при новом монархе.[↩]
  20. Б. Ф. Егоров, Очерки по истории русской культуры XIX века. – В кн.: «Из истории русской культуры», т. V (XIX век), М., 2000, с. 124.[↩]

Коротко о вечном (рец. на: М. Ф. Мурьянов, Пушкинские эпитафии, М., «Наследие», 1995, 112 с.)

Вопросы литературы, 1997, №1

Культурное и художественное значение надписей, преимущественно мемориальных, на предметах и особенно памятниках, среди которых преобладают надгробные, наукой осознано давно. Существуют, например, исследования латинских эпиграмматических (в первоначальном значении слова) текстов1. Недавно же появились еще две книги: А. Хоментовской (1881–1942) о ренессансных эпитафиях, написанная около шестидесяти лет назад2, и немного не дожившего до выхода своего труда М. Мурьянова – о пушкинских литературных эпитафиях.

В предпосланном книге М. Мурьянова предисловии А. В. Михайлова, еще одного автора, не дожившего до этой публикации, ничего не говорится об эпитафиях и конкретном содержании рекомендуемого исследования. Это довольно общие лирико-патетические размышления о филологии и пушкинистике с выходом на самую обширную проблематику: «Та проблема, какой некогда занимался Иоганн Якоб Бахофен, – о связи искусства с культом мертвых, о происхождении первого из второго, – эта проблема (одна среди нескольких подобных) приближается к нам и оказывается относящейся вовсе не к седой и непроглядной древности, в дали которой она теряется, но взаимозависящей с тем, что мы привыкли считать относительно недавним» (с. 10).

Зато сама небольшая книжка М. Мурьянова в высшей степени конкретна, обстоятельна и скрупулезна. Удивляет лишь, что в главе «Из истории жанра» из работ о претендующих на художественность реальных эпитафиях названы только статьи «Эпитафия» М. Гаспарова в «Краткой литературной энциклопедии», «Русская эпиграфика в советское время» М. Сотниковой в издании «Вспомогательные исторические дисциплины» (т. 3, Л., 1970) и «Российский лапидарный слог» автора настоящей рецензии в «Вопросах литературы» за 1991 год (без подзаголовка «Маргинальные метро-ритмические формы» и с неверным указанием номера журнала – 6-й вместо 11–12-го). М. Мурьянову вполне могли быть известны и другие специальные работы3, а также публикации памятных надписей в альбомах, путеводителях, сборнике «Эпитафии» (Ярославль, 1991) и т. д. Впрочем, исследователю не обязательно было учесть все, его задача другая, ведь из эпитафий Пушкина лишь одна – маленькому сыну декабриста С. Г. Волконского и его жены Марии Николаевны, умершему, когда родители были в Сибири, – оказалась действительно выбита на кладбищенском памятнике. К тому же литературное качество «кладбищенских эпитафий золотого века русской поэзии на материале столицы» (с. 20) охарактеризовал сам Пушкин:

Купцов, чиновников усопших мавзолеи.
Дешевого резца нелепые затеи,
Над ними надписи и в прозе и в стихах
О добродетелях, о службе и чинах;
О старом рогаче вдовицы плач амурный.

В первой четверти XVIII века отделка силлабической эпитафии «могла доводиться до такого изыска, как акростих, воспроизводящий имя усопшей» (с. 19). В конце века, как известно, огромную популярность в кладбищенской поэзии приобрел моностих Карамзина «Покойся, милый прах, до радостного утра!», трогавший многих. Но в XIX столетии ситуация изменилась4.»Виднейшие национальные поэты писали эпитафии для кладбищенских монументов очень редко. Эти поэты по меньшей мере не хуже других знали горечь утрат, они тоже хоронили своих близких – но они молчали, как и поныне молчат ближайшие родственники на траурных церемониях, по неписаному закону речи произносят другие люди» (там же). Пушкинская мысль о ненужности эпитафий, как считает М. Мурьянов, иллюстрируется в «Станционном смотрителе» упоминанием груды песку на печальном кладбище, «в которую врыт был черный крест с медным образом». Православное сознание находит высшую связь между словом и иконой, икона способна выступать наравне с писанием: «Евангелие – это словесная икона Бога» (с. 22). В «Послании Дельвигу» (1827) Пушкин, не бывавший в Риге, тем не менее утверждает, что прадед его друга был почтен

Гербом гробницы феодальной
И эпитафией плохой, —

ибо таковая «не может быть, не бывает иной -таков, видимо, взгляд Пушкина на природу этого жанра – или, во всяком случае, на фазу упадка в его истории. Французское изречение etre menteur comme une épitaphe «быть лживым, как эпитафия» выявило и обобщило как раз то в стихии словесности, на что Пушкин всегда реагировал бескомпромиссно» (с. 22–23). То есть он считал ненужными, по-видимому, не только русские эпитафии.

Тем не менее М. Мурьянов предполагает, что эпитафию Николино Волконскому «В сияньи, в радостном покое…» поэт сам предложил его деду Н. Н. Раевскому. Помещенное на надгробии (с искажениями в записи) четверостишие, пишет автор книги, «стало трепетной связью с особенно дорогими его сердцу людьми. Интимная тайна закрылась от чужих взглядов, в течение своей жизни Пушкин эти строки не публиковал» (с. 27). Думается, однако, что дело здесь не в «интимности». Надпись на памятнике обычно вещает нечто не подлежащее сомнению от лица истины, а не какого-либо человека. Она анонимна. В XX веке авторы надписей на мемориальных сооружениях также не печатали их, считая атрибутом только именно этого памятника, не подлежащим тиражированию.

М. Мурьянов дотошнейше разбирает четверостишие буквально по каждому слову как образец религиозной лирики5, убедительно оспаривая мнение Н. Удимовой (1956) о нем как о доказательстве декабристских умонастроений Пушкина (имеются в виду последние стихи: «С улыбкой он глядит в изгнание земное, / Благословляет мать и молит за отца»): «Выставить на всеобщее обозрение каменную скрижаль с текстом такого содержания было еще более невозможно, чем предать его тиснению на бумаге. Для печатания требовалось только цензурное разрешение, тогда как эпитафия, как и все устанавливаемое на кладбище, нуждалось в большем – в ритуальном благословении духовенством, которое о всяком неподобающем с точки зрения властей событии докладывало в инстанции» (с. 27–28). Член Государственного совета Раевский и Пушкин в 1829 году не могли провоцировать подобный конфликт.

Высказываются соображения относительно понятий «рай», слов «сиянье», «трон вечного Творца» и т. д. Исследователь заходит, пожалуй, слишком далеко, рассуждая о том, что Пушкин должен был ориентироваться не на католика Данте (собственно, почему бы и нет?), а на Ефрема Сирина, ибо «только ему рай видится светоносным, в сиянии» и «это – свой, православный автор» (с. 32). «Православный» автор IV века, живший за семь столетий до разрыва между православием и католичеством! Вдобавок говорится, что «для более глубоких уяснений можно было обращаться к полному собранию творений Ефрема» (с. 33), и называется шеститомник на латинском языке, вышедший в Риме в 1732–1746 годах. Неужели Пушкин читал его охотнее, чем Цицерона, которого в отличие от Апулея «не читал»? Но другие филологические штудии М. Мурьянова в высшей степени основательны и наталкивают на мысли широкого плана. Так, слово «улыбка» охарактеризовано как «молодое для русского языка пушкинской эпохи, в картотеке Словаря XI-XVII вв. (Институт русского языка РАН) сегодня нет примера старше чем из «Повести о Савве Грудцыне» (XVII в.), да и то как разночтение из списка XVIII в. улыбнулся вместо усмехнулся» (с. 40). Родственное слову «лоб» (череп), оно было первоначально экспрессивным и значило «скалиться, подобно черепу». «Заметим, что персонажи Библии и смеются, и еще чаще плачут, льют слезы – но никогда не улыбаются» (с. 41). Тут существенно и другое: архаическому сознанию чужды полутона. «Архаическому искусству дифференцирование оттенков выражения лица человека давалось труднее, чем искусству нового времени. Там, где у древних художников получалась улыбка, она чаще всего оказывается приуроченной к загробному миру, к запредельным состояниям души. Это повсеместно, таковы улыбки рельефных фигур на саркофагах этрусков, такова улыбка Будды» (с. 42). Как видим, пушкинист вновь ушел от своего непосредственного предмета, но здесь столь широкий контекст не мешает, а, конечно, помогает его пониманию.

«Изгнание земное – это не действие, а место, то есть не изгнание декабриста С. Г. Волконского из Петербурга6 в Сибирь, а вся земля как место изгнания из рая согрешившего Адама с женой Евой и их долженствующим народиться потомством… Это изгнание – термин византийского литературного языка…» (с. 44). Хотя Пушкин вряд ли знал в совершенстве «византийский» церковный язык, младенец в его эпитафии смотрит из рая, безусловно, на всю землю, а не только на бескрайние сибирские равнины (да и с чего бы ему, глядя на них, улыбаться?). Но за отца безгрешный младенец все-таки «молит», милость к падшим Пушкин здесь, конечно, призывает, как указывает М. Мурьянов. Благословлять же ребенку не положено. «Прекословие – давняя страсть Пушкина, мастера парадоксов. Написанный им благословляющий младенец не предусмотрен каноническим правом, но возражения против такого образа невозможны, в силу буквы и духа евангельских высказываний о том, как относился к детям Христос. «…Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном» (Мф 18,1–4)» (с. 46). Таким образом, в эпитафии Пушкина «мать поставлена в положение наивысшее из возможных, отцу отведено место, где остается надежда быть поднятым из унижения святой молитвой младенца» (с. 47). Раевский и Волконская оценили эпитафию чрезвычайно высоко, Волконский, не имевший права на переписку, своего мнения не оставил, но исследователь без труда его реконструирует. «Знать о себе, что при жизни фигурируешь в освященной надписи на камне, дано немногим… Супруга Волконские познали чувство эпиграфической увековеченности. Для них рукой резчика по камню водило вдохновение первого национального поэта, создавшего шедевр» (с. 50).

Совсем иначе выглядит шутливая «Моя эпитафия», опубликованная в возрасте шестнадцати лет.

Здесь Пушкин погребен; он с музой молодою,
С любовью, леностью провел веселый век,
Не делал доброго, однако ж был душою,
Ей-Богу, добрый человек.

Божба допускается только в исключительных случаях. Искони клятвы с призыванием богов произносились не «всуе». Но у Пушкина – просторечный оборот, в то время как жанр эпитафии предполагает высокий стиль, «дает поэту право быть патетичным, в известном смысле важнее этих стихов ничего не бывает» (с. 53). Однако перед нами – не реальная эпитафия. Просторечный оборот «ей-Богу» – русизм, который «отмечается с первой трети XIX в.» 7, то есть совсем тогда новый. «В таком случае в эпитафии 1815 года ей-Богу своим контрастом с консервативным фоном собственно эпитафии должно было произвести на читателей «Российского музеума» особенное впечатление, вызвать улыбку, если не сардонический смех» (там же). М. Мурьянов подробно обосновывает то, что, вообще говоря, и так очевидно, но в этих самоценных обоснованиях и заключается главное достоинство работы: в книгу входит разнообразнейший материал языка и культуры. Контраст стилей в «Моей эпитафии» вставлен внутрь другого противоречия. Добродетель требует добрых дел, а Пушкин заявляет, что он и без того добр. Он смеется над азбучной истиной. Впоследствии онегинско-печоринский тип героя переведет эту ситуацию совсем в другой план. «Добрый в душе, но поставленный обществом в условия вынужденного бездействия, он оказался способным творить сатанински страшное зло. В пятой главе «Евгения Онегина» (1826) вещий сон покажет доброй и добродетельной Татьяне Онегина, бездеятельного наяву, главным вершителем зла, владыкой маленького ада, поместившегося в занесенном снегами лесном шалаше» (с. 55).

Тут же сообщается, что упоминаемая Пушкиным муза после Петра Первого не была пугалом для православной религиозности (средневековая нетерпимость кончилась), что такие нужные даже в церковном обиходе слова, как «музыка», «мозаика», «музей», этимологически восходят к «музе», а уже раннехристианский писатель Климент Александрийский применил эпитет Аполлона «мусагет» (предводитель муз) к библейскому Господу8.

В шестнадцать лет Пушкин помянул Аполлона и в длинном, 77-строчном «Моем завещании друзьям». Автор книги выделяет его концовку:

…И пусть на гробе, где певец
Исчезнет в рощах Геликона,
Напишет беглый ваш резец:
«Здесь дремлет юноша-мудрец,
Питомец нег и Аполлона».

Читатель получает комментарий и к Аполлону, и к «негам» (чувственным и духовным), и к прозвучавшей раньше просьбе: «Подайте грозд Анакреона…» В последнем случае эрудиция опять сыграла шутку с комментатором. «Похоже, что в этой строке наброшен покров тайны на недосказанное желание умереть смертью Анакреона, который по преданию задохнулся от виноградной косточки» (с. 59), – пишет он. Да нет, куда более похоже, что тайны тут нет и поэт желает не умереть тем или иным способом, а выпить, пока не умер.

В той же главе в связи с надгробными рельефами, в том числе воображаемыми, привлекаются стихотворения «Гроб Анакреона» 1815 года и «Кинжал» 1821-го («И на торжественной могиле / Горит без надписи кинжал» – как бы эпитафия без слов).

В главе «Гробницы двух полководцев» анализируются поэтические характеристики мест погребения Наполеона и Кутузова. Наполеон «приосенен» своей славой («Наполеон», 1821). В книге опять-таки весьма обстоятельно доказывается, что в «Словаре языка Пушкина» – ошибка, приставка «при-» здесь не имеет значения «слегка», эпитет «приосененный» идет от ирмосов и тропарей и не имел других применений, кроме гимнического, он значил «прикровенный, защищенный» 9. В стихотворении же «Перед гробницею святой…» (1831) особенно выделяется строка «В твоем гробу восторг живет!», которую С. М. Бонди приводил как пример плохого стиха у Пушкина. М. Мурьянов говорит, что мнение профессора-пушкиниста понятно, если исходить из значения слова «восторг», присущего русскому языку советской эпохи. Этим словом «христианская религиозность обозначала мистический духовный опыт, ниспосылаемое свыше состояние экстаза, когда сознание уходит частично или полностью (буквально – ис-торгается, или, в направлении вверх, вос-торгается). Исходные примеры тому – священный ужас, охватывавший свидетелей, когда Христос творил чудо перехода из мертвого состояния в живое, чудо воскресения (Марк 6,42 и 16,8)» (с. 68 – 69).

Рассуждая об эпитафиях в «Евгении Онегине», М. Мурьянов подчеркивает их условность. В «Моем завещании друзьям» финальное двустишие – желаемая эпитафия – «было зарифмовано с предшествующими стихами, но вполне могло смотреться и как автономное целое, дистих без рифмы; трехстишная эпитафия Дмитрию Ларину, где два последних стиха зарифмованы, а первый потерял свою пару в предшествующей части онегинской строфы, все же читается как благозвучное целое; четверостишие Владимиру Ленскому, вопреки кажущемуся обособлению кавычками, не может быть вынуто из строфы, в противном случае и первый, и второй стих повисают, лишившись точек опоры» (с. 70–71). К тому же «В такой-то год, таких-то лет» – явно авторское упрощенное изложение воображаемой надписи, и, наконец, «в реальных эпитафиях Ларину и Ленскому нельзя было бы опустить отчества обоих мужей» (с. 71).

Вот тут М. Мурьянову не помешало бы более детальное знакомство с реальными эпитафиями. Действительно, незарифмованные двустишия в них возможны и даже характерны, рифмованные стихи с первым холостым – более редки, но тоже не такое уж исключение; однако возможны и сочетания нерифмованных и рифмованных строк, как в эпитафии Ленскому. Дело в том, что «лапидарный слог» надписей на памятниках будто бы цитатен – это использование элементов поэзии в другом искусстве, малой (не всегда малой) архитектуре, «цитаты» не из конкретных произведений (хотя есть и такие), а вообще из литературы. Отсюда характерная «отрывочность» внешней формы при абсолютной исчерпанности содержания.

В информационной прозаической части надписей действительно обычно приводилось отчество, но юный Ленский в принципе мог быть поименован и без него. Вместе с тем условность тут вызвана проникновением в эпитафию совсем других социокультурных параметров. Воспитанные на французской культуре, молодые дворяне обращались друг к другу по фамилиям, отчества в их речи не фигурировали (и мы не знаем отчества не только Ленского, но и Онегина). В характерном, устойчивом варианте наименование Ленского и было включено в эпитафию. Солидный же бригадир Ларин в эпитафии, безусловно, должен был быть упомянут с отчеством. Однако в официальных документах (в том числе судебных) подданные Российской империи именовались чином (титулом), именем и фамилией – без отчества. В эпитафии Ларина звучит оттенок официоза. Бригадир и всевышнему представляется, как на службе, так что эпитафии в «Онегине», конечно, условны, но не совсем так, как это объясняется в книге. А самая большая условность – в непроясненности того, кто мог сочинить Ленскому такую романтическую эпитафию, к тому же с упоминанием «смерти смелых» не на войне – на запрещенной дуэли.

М. Мурьянов предается размышлениям «над этой урною смиренной», приводит значение слова «урна» по «Словарю языка Пушкина», констатирует: «Интерпретация этого символа, нередкого в пушкинских текстах (14 случаев), а у Лермонтова, более других погруженного в поэтику смерти, не встречающегося ни разу, представляет особенный интерес для пушкиноведения» (с. 73) – и даже сообщает, на этот раз, увы, без ссылки на источники, о возрождении в Западной Европе XVIII века под влиянием идеологии Просвещения древнего обычая сжигать покойников, наконец, приходит к рождению в самой глубокой древности идеи портрета как магического двойника умершего: «Портрет имел то же назначение, которое затем, после изобретения письменности, закрепилось за надписью» (с. 75). Сами по себе эти сведения для многих новы, но «символику» пушкинского романа усложняют и запутывают. «Урна» – не символ с его многозначностью, а эмблема, просто обозначающая место погребения. Лермонтов ее не использует, поскольку антично-классицистические традиции для него гораздо более архаичны, чем для Пушкина. Пушкин же это привычное поэтическое слово употребил и в цитируемом М. Мурьяновым стихотворении 1830 года «Для берегов отчизны дальной…»: «Твоя краса, твои страданья / Исчезли в урне гробовой», – и это отнюдь не значит, что тело Амалии Ризнич кремировали.

Одна страничка посвящена в книге «эпитафии лицейскому другу» – упоминанию в «19 октября» (1825) об отсутствии надписи «на языке родном» на могиле умершего во Флоренции Н. Корсакова. Пушкин, правда, подумал о том, о чем успел подумать сам Корсаков, за час до смерти сочинивший себе русскую эпитафию из двух стихов. Еще один лицеист, А. Горчаков, поставил скромный памятник с этой эпитафией, только не совсем точно скопированной.

Заслуженное внимание автор книги уделил шуточной эпитафии умирающему от любви, вписанной в альбом Елизаветы Ушаковой и напечатанной в 1935 году в книге «Рукою Пушкина», но не учитывающейся ни собраниями сочинений, ни «Словарем языка Пушкина», хотя среди его источников «немало произведений незавершенных, но включенных в полное собрание сочинений» (с. 82). Шутка связана с неудачной любовью к Ел. Ушаковой дворянина А. Лаптева и в привычной записи выглядит так:

Пленился он смазливой рожей.
Он умер, мы умрем и вы умрете тоже.
+ЛАПТЕВ+

Читатель получает справку, что в Древней Руси существительное «рожай» (от глагола «рожать») имело положительный смысл, находит цитаты из памятников письменности о тех, кто выделялся «рожаем», узнает, что только потом появилось бранное «рожа». «Рожей Елизаветы Лаптев покорен, пленился. Эта образность – древняя метафора из сферы завоевательного искусства, – в своей серьезной манере пишет М. Мурьянов. – Она звучит как насмешка над благородным, свободным человеком, который из-за одной лишь внешности девушки стал невольником своего чувства и умер от отчаяния, и как подтрунивание над девушкой, имеющей, якобы без иных достоинств, такой успех. Заодно это – назидание всем, кто видит могилу Лаптева, чтобы не попадались на пустые приманки. Впрочем, поэт обещает всем одинаковый конец – и тем, кто попался, и тем, кто не попадался» (с. 85). Далее следует целый трактат о слове «смазливый» с выводом, что этот «эпитет сохранит свое выдающееся.положение в русской эстетике: в большую литературу его ввел Пушкин» (с. 91). Такая обстоятельность местами производит трагикомическое впечатление, но в конечном счете убеждает в том, что без нее большой науке обходиться затруднительно. Упоминание в черновиках «Домика в Коломне» кенотафа (пустой гробницы) порождает главу «О кенотафах», фактически уже безотносительную к Пушкину, но полезную для истории культуры. Некоторой натяжкой выглядит и глава «Эпитафия офицеру»: в «Капитанской дочке» якобы «заговорил как эпитафия текст на листке бумаги, составленный по другому поводу и даже не в стихах, просто удостоверяющий, что Иван Кузмич Миронов является офицером в звании капитана» (с. 100). Натянуты и другие примеры в главе, но вывод имеет отношение ко всей книге; «Пушкинские эпитафии философичны. Это предполагает в поэте невозмутимость, презрение к смерти» (с. 102), – хотя потом идут еще две главки – о черновой прозаической записи «Prologue» («Я посетил твою могилу…»), так и сохраняющей свою тайну (чью могилу?), и о могиле самого Пушкина.

Книга заканчивается надписью на его надгробном памятнике. Себе он настоящей эпитафии (вспомним его отношение к этому жанру) так и не написал. Вместо нее – все пушкинское творчество. Научные работы Михаила Федоровича Мурьянова, в том числе «Пушкинские эпитафии», заменяют эпитафию этому безусловно талантливому, широко образованному и яркому филологу.

Примечания

  1. Ф. А. Петровский, Латинские эпиграфические стихотворения, М., 1962; Е. В. Федорова, Латинские надписи, М., 1976.[↩]
  2. А. И. Хоментовская, Итальянская гуманистическая эпитафия: ее судьба и проблематика, СПб., 1995.[↩]
  3. С. Кржижановский, Эпитафия. – В кн.: «Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов», в 2-х томах, т. 2., М.-Л., 1925; Н. И. Платонов, Поэзия псковских кладбищ. – В кн.: «Познай свой край». Сборник псковского общества краеведения, вып. IV, Псков, 1929; В. Н. Топоров, Материалы к русской стихотворной эпитафии. – В кн.: «Балто-славянские этнокультурные и археологические древности. Погребальный обряд», М., 1985; С. И. Николаев, Проблемы изучения малых стихотворных жанров (эпитафия). – В кн.: «XVIII век». Сб. 16. «Итоги и проблемы изучения русской литературы XVIII века», Л., 1989 (и библиография в статье); Т. С. Царькова, К изучению стихотворных надписей. – «Русская литература», 1990, N 3; Т. С. Царькова, С. И. Николаев, Эпитафии петербургского некрополя. – В кн.: «Исторические кладбища Петербурга», СПб., 1993; С. И. Кормилов, Русский лапидарный «удетерон» и моностих. – «Известия Академии наук СССР». Серия литературы и языка, 1991, т. 50, N 2; он же, Издания российских некрополей рубежа XIX-XX веков и их роль как источников но истории стиха. – В кн.: «Время Дягилева. Универсалии серебряного века. Третьи Дягилевские чтения. Материалы», вып. 1, Пермь, 1993. Новейшие публикации: Т. С. Царькова, Стих в народной бытовой эстетике. – В кн.: «Русская литература и культура нового времени», СПб., 1994, с. 254–257, 269–270; С. И. Кормилов, Архаические и архаизированные стиховые формы в русской реальной эпитафии XVIII-XIX веков. – В кн.: «Текст: грани и границы. Сборник научных статей», Орел, 1995; он же, Маргинальные системы русского стихосложения, М, 1995, с. 41–70.[↩]
  4. «Редкий поэт в конце XVIII – начале ХIХ в. не писал (и иногда во множестве) эпитафий, но начиная с 1830-х гг. они единичны у ведущих поэтов» (С. И. Николаев, Проблемы изучения малых стихотворных жанров, с. 51). [↩]
  5. «На этих путях, – оговаривает он, – можно встретить и нечто ставящее исследователя в тупик. Таково структуралистское сопоставление данной эпитафии с иконостасом, см.: Панфилов А. Анализ эпитафии А. С. Пушкина на Николая Волконского // Болдинские чтения 1988. Горький, 1990. С. 101 – 111″ (с. 27). [↩]
  6. Неточность: Волконский служил на юге и был арестован в Болтышке, имении Н. Н. Раевского, о чем далее сообщается в книге (с. 47).[↩]
  7. «Этимологический словарь русского языка». Под ред. Н. М. Шанского, т. I, вып. 5, М., 1973, с. 255. [↩]
  8. G. W. H. Lampe, A Patristic Greek Lexicon, Oxford, 1982, p. 886.[↩]
  9. «Словарь Академии Российской», ч. 5, СПб., 1822, с. 382.[↩]

Рецензия на: М. Д. Амирханян. А. С. Пушкин и Армения. 2-е изд., доп. Ереван: М. Д. Амирханян, 2012. 116 с.

Вопросы литературы, 2013, №2

Автор начинает издалека, с русско-армянских взаимоотношений в XI-XIX веках. Говоря об одном из первых на Руси упоминаний об армянах — у Феодосия Печерского (1069 год), — он не стесняется слов печерского игумена насчет неправославной «злой веры», будь то латинская, армянская или сарацинская (армяно-григорианская церковь является монофизитской, признающей лишь божественную, но не человеческую сущность Христа). М. Амирханян уделяет особое внимание сказочной «Повести о Бове королевиче», где действие происходит в Армении, пусть фантастической (Пушкин, как известно, начинал писать своего «Бову»), а из произведений начала XIX века — поэме «Мысли об Армении» (1813) С. Митропольского, обнаружившего основательные знания по истории и географии этой страны.

В главе «Армения в художественном слове А. С. Пушкина» собраны высказывания поэта о ней и об армянах как в стихах, так и в прозе. Он посвящал стихи, в частности, княжне Анне Абамелик, которую воспевали и другие, например И. Козлов и Каролина Павлова, а ведь «в литературе нечасто встречаются стихи авторов-женщин, восхваляющих женскую красоту» (с. 69). Несколько объяснений выдвигает М. Амирханян к словам Гасуба, проклинающего невоинственного, гуманного сына, возможно, ставшего христианином, в неоконченной горской поэме Пушкина «Тазит»: «Ты трус, ты раб, ты армянин». Наиболее убедительным представляется то объяснение, что «армяне занимались торговлей» и «вывозили свои товары и в горы» (с. 60), — ранее в поэме упоминался армянин с товаром, на которого не напал Тазит. Это занятие «черкесы» (так Пушкин называет и чеченцев), сплошь воины и разбойники, презирали. Автор книжки останавливается также на армянской теме в «Путешествии в Арзрум во время похода 1829 года». Тогда Пушкин встретил арбу с телом убитого в Персии Грибоедова, которое везли хоронить в Тифлис. Воздвигнутый на горном перевале памятник-родник в честь этой встречи после строительства туннеля под перевалом, что сделало старую дорогу заброшенной, по инициативе М. Амирханяна был перенесен на более оживленное место.

В главе «Из истории переводов сочинений А. С. Пушкина на армянский язык» сообщается, что первые, несохранившиеся переводы двух поэм, «Бахчисарайский фонтан» и «Кавказский пленник», тематически близких армянам (сколько девушек из многострадальной страны попадали в гаремы мусульман!), осуществил еще при жизни поэта филолог, историк и педагог Никита Эмин (Мкртыч Карапетян, 1815-1890). В XIX веке печатались переводы отрывков из «Бахчисарайского фонтана». В 1905 году такой отрывок поместил в первом томе своего сборника «Русские поэты» («Пушкин и Лермонтов») классик армянской литературы Ал. Цатурян. Любопытно, какие авторы вошли во второй том этого издания (1906): не Тютчев и Фет, а Некрасов, Плещеев, Кольцов и Никитин.

Отрывок из другой поэмы — «Цыганы» («Птичка божия не знает…») — был впервые отобран для печати Р. Патканяном в 1850 году. Полный перевод «Цыган» появился в 1890-м (Г. Аствацатрян). Остальные поэмы зазвучали по-армянски главным образом в советское время. Почему-то особенно привлекательными оказались сказки Пушкина. Правда, публиковались они первоначально с измененными названиями: «Рыбак и рыбка», «Золотая рыбка», «Сказка царя Салтана». Из маленьких трагедий в XIX веке перевели только две, а «Бориса Годунова» — позже всех драм, полностью только в 1950 году, почти тогда же, когда и сложный роман в стихах «Евгений Онегин» (1949). Проза переведена вся (очевидно, имеются в виду в основном законченные произведения). Первым стал перевод «Путешествия в Арзрум», где «описывались события, происходящие на армянской земле во время русско-турецкой войны в 1829 г., свидетелем которых был сам поэт» (с. 86).

В главе «Из истории армянского критического осмысления сочинений А. Пушкина» перечисляются высказывания армянских деятелей культуры о русском поэте с 1863 года по настоящее время. Выделены монография Ст. Лисицяна (1899), цикл статей Ал. Цатуряна, оценки творчества поэта классиками армянской литературы Ст. Зоряном, А. Исаакяном и другими. В одном юбилейном 1937 году появилось более 150 публикаций о жизни и произведениях Пушкина.

К сожалению, в постсоветской Армении не осталось квалифицированных русскоязычных редакторов. Отсюда опечатки, имеющие вид ошибок. Из-за пропуска, неточного прочтения или перестановки слов искажается размер в цитируемых стихах «Род греков и армян из Крыма переведен» (явно у В. Рубана должно быть «преведен»), «Полечу я> в страны дальни», «Где ты был? — В ущелье скал» и «Где ты был? — Около станиц» вместо «Где был ты?» (с. 20, 23, 53-54). Инициалы покровителя Радищева графа Воронцова были А. Р., а не А. В. (с. 24). Старший сын Гасуба в «Тазите>» убит не «рукою неизвестного» (с. 52): его даже Тазит знает. Автор «Путешествия в Арзрум» не имел возможности отличиться «большой смелостью» (с. 50), чтобы упомянуть фамилии сосланных на Кавказ декабристов: он их обозначил буквами.

Книжка в целом полезна как изложением неизвестных и малоизвестных фактов, так и систематизацией более или менее известных.