ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ. Литературное произведение. Проза и стих

Литературоведение — наука относительно молодая и, к сожалению, не освоившая как следует свой собственным язык, свою терминологию несмотря на то, что многие понятия теории литературы восходят еще к античности. Немыслимо, чтобы на экзамене по русскому языку студент, абитуриент и даже школьник не пользовался словами “глагол”, “местоимение”, “приставка”, “суффикс”. Фонвизинский Митрофанушка и тот слыхал про то, что есть “существительна” да “прилагательна”, хоть и не умел их различать. Между тем в сочинениях и устных ответах по литера­туре, а нередко и в специальных литературоведческих трудах отсутствие терминов, относящихся к художественной словесности, — печальная “норма”.

С.И. Кормилов

ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ

Литературное произведение

Проза и стих

В помощь преподавателям,

старшеклассникам и абитуриентам

2-е издание

Издательство Московского университета 2002

УДК 82

ББК 83

К 66

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ:

В.А. Недзвецкий, д-р филол. наук, проф. МГУ, президент Ассоциации вузовских филологов (председатель); Н.С. Тимофеев, директор Издательства МГУ (замести­тель председателя), А.М. Гуревич, канд. филол. наук, снс Исследовательского центра эстетического воспитания Российской академии образования; А.А. Илю­шин, д-р филол. наук, проф. МГУ; А.И Камзолов, главный редактор Издательст­ва МГУ; С.И. Кормилов, д-р филол. наук, проф. МГУ; В.И. Коровин, д-р филол. наук, проф. МПГУ; В.Я. Линков, д-р филол. наук, проф. МГУ; Г.М. Степаненко, зав. редакцией литературы по истории и филологии Издательства МГУ

С.И. Кормилов

К 66 Основные понятия теории литературы. Литературное произведение. Проза и стих. В помощь преподавателям, старшеклассникам и абитуриентам. — 2-е изд. — М.: Изд-во МГУ, 2002. — 112 с. — (Перечитывая классику).

ISBN 5—211—04464—9

В книгах серии “Перечитывая классику” содержится современный анализ произведений, входящих в школьные программы по литературе. Впервые обстоятельно освещаются духовно-нравственные и религиозные аспекты творчества русских писателей XIX—XX вв Серия предлагается как база современных знаний по русской литературе, необходимая для сдачи школьных экзаменов и поступления в любой вуз.

В настоящем пособии в доступной форме раскрываются понятия тео­рии литературы, относящиеся к таким основным ее разделам, как “Лите­ратурное произведение”, “Проза и стих». Иллюстративным материалом служат преимущественно произведения, включенные в программу для по­ступающих в МГУ им. М.В. Ломоносова. Перед вами в точном смысле практическая теория.

Для учителей школ, лицеев и гимназий, студентов, старшеклассников, абитуриентов, специалистов-филологов.

УДК 82

ББК 83

ISBN 5—211—04464—9                                                                                           © С.И. Кормилов, 2002 г.

От автора

Литературоведение — наука относительно молодая и, к сожалению, не освоившая как следует свой собственным язык, свою терминологию несмотря на то, что многие понятия теории литературы восходят еще к античности. Немыслимо, чтобы на экзамене по русскому языку студент, абитуриент и даже школьник не пользовался словами “глагол”, “место- имение”, “приставка”, “суффикс”. Фонвизинский Митрофанушка и тот слыхал про то, что есть “существительна” да “прилагательна”, хоть и не умел их различать. Между тем в сочинениях и устных ответах по литера­туре, а нередко и в специальных литературоведческих трудах отсутствие терминов, относящихся к художественной словесности, — печальная “норма”. В словесном искусстве как раз искусства-то и не видят, гово­рят о литературных персонажах, словно о реальных людях, морали­зируют, гадают, например, что станет с Онегиным после конца романа — это то же самое, как если бы мы захотели посмотреть, какой затылок у человека на портрете.

Недооценка теории литературы и слабости самой этой литературо­ведческой дисциплины приводят к тому, что литературоведение как та­ковое вытесняется разного рода публицистикой, доморощенным фило­софствованием, примитивным и тенденциозным богословием на при­мере произведений литературы. От этого страдают и наука, и эстетиче­ское воспитание. Человек, не видящий в искусстве искусства, и многого другого вокруг себя не видит, не замечает, не понимает.

Осмысление литературы как правило отстает от самой литературы. Накопилось множество явлений, к которым не применимы или приме­нимы лишь отчасти понятия, выработанные даже в XIX веке. Так, для определения основных художественных содержательных принципов А.А. Ахматовой, БЛ. Пастернака, МА. Булгакова и многих других явно недо­статочны термины “романтизм” и “реализм”, которые трактуют подчас так широко, что они утрачивают всякое практическое содержание. Иногда говорят: о каком реализме вообще может идти речь, если неизвестно, что такое реальность?[1] Но это вопрос мировоззрения, а не науки. В том, что было и есть явление, осмыслявшееся как реализм, никто не сомне­вается. Другое дело, хорошо ли оно истолковано и определено. Проис­хождение же терминов почти всегда было ситуативно и случайно. Слово “романтизм” пошло от литературы, создававшейся в средние века не на латыни, а на новых романских языках (итальянском, испанском, фран­цузском), но возник романтизм лишь на рубеже XVIII—XIX веков и отнюдь не только в романоязычных странах. “Классицизм” означает ориентацию на античных классиков, не похожее на него “Возрожде­ние” мыслило себя как возрождение той же античности после средних веков, которые давно уже никакие не “средние”, а применительно к России осознаются как Древняя Русь; впрочем, и древние греки не знали, что они древние, — точно так же Пушкин и Гоголь не знали слова “реализм” и не думали, что их провозгласят основоположниками рус­ского классического, но уже не имеющего отношения к античности, реализма, в 1930-е годы названного еще и “критическим”, чтобы отли­чать его от “социалистического”.

Вовсе нет термина, например, для обозначения смысловой подста­новки, использованной Пушкиным в “Медном всаднике”: “В их стройно зыблемом строю / Лоскутья сих знамен победных, / Сиянье шапок этих медных,, / Насквозь простреленных в бою” — и Лермонтовым в “Боро­дине”: “Кто кивер чистил весь избитый…” Разумеется, Пушкин не ду­мал, что войска на парад выходят в таком же виде, как из жаркого боя: с рваными знаменами, в дырявых касках. Даже после одного боя перед другим, на биваке, как у Лермонтова, солдату поменяли бы испорченный головной убор. Пушкин имеет в виду, что на параде такие же знамена и каски, как в бою. Лермонтов просто несколько сгущает кра­ски, подчеркивая испытания военного времени. Но ни единого, ни раз­ных терминов для обозначения такой смысловой подстановки нет.

Даже устоявшиеся термины нередко означали в разные историче­ские периоды совершенно разные явления. До сих пор в примитивных пособиях можно прочитать, что рассказ — это короткое, повесть — среднее, а роман — большое произведение в прозе. Сейчас в основном (хотя и не всегда) так и есть, а когда-то различение рассказа, повести и романа почти не было связано с объемом и вообще это были понятия разных смысловых рядов, прямо не соотносившиеся. В ходу и неустоявшиеся термины. Допустим, твердыми, формами называют и октаву, и сонет, и терцины. Однако октава — это повторяющаяся строфа из вось­ми стихов с рифмовкой АБАБАБВВ, сонет — законченное стихотворе­ние из 14 строк с определенной, но допускающей вариации рифмовкой (он тоже может использоваться как строфа, но в принципе это форма самодостаточная), а терцины — это цепные строфы АБА Б ВБ ВГВ … X, где в каждом трехстишии средний стих не зарифмован и поэтому для завершения рифменной цепи нужен единичный стих X, то есть всех рифм по три, но первых и последних — по две. Октава является собст­венно строфой, сонет — собственно твердой формой, терцины — тоже твердой формой по рифмовке, но с неограниченным числом строк, причем состоит она из ряда открытых цепных строф-трехстиший и од­ного заключительного стиха. Называть все эти три разновидности сти­ховой организации твердыми формами, таким образом, не совсем точ­но, но иногда так делают даже очень серьезные стиховеды.

Разногласия между профессионалами — еще не беда. Совсем плохо, если основы теории литературы разъясняет абитуриенту и студенту чело­век бездарный и малосведущий в собственном предмете. Мнимо авто­ритетные издания — самое большое зло, рассадник вопиющей безгра­мотности. Способных учащихся они отваживают от теории литературы, а то и от самой литературы. Поэтому необходимо современное пособие, которое позволило бы абитуриенту сориентироваться хотя бы в основ­ных теоретико-литературных понятиях, включенных в программу для поступающих в Московский государственный университет[2]. Отбор этих понятий мог бы быть и несколько другим, но в целом он позволяет выявить в абитуриенте способность к литературоведческому анализу. Избрав тему сочинения, получив на экзамене билет с вопросами, абиту­риент прежде всего должен осмыслить предложенную формулировку и решить, какие термины ему понадобятся для ответа на данный вопрос. Например, требуется проанализировать композицию повести М.А. Бул­гакова “Собачье сердце”. Не надо рассказывать биографию Михаила Афанасьевича, не надо, если не спросят, говорить, что “Собачье серд­це” написано в 1925 году. Тема и без того обширна. Из непосредствен­но названных в программе понятий понадобятся следующие: система персонажей, конфликт, композиция сюжета; антитеза; пейзаж, портрет, интерьер; диалог и монолог; повествователь. Композиция сюжета, в свою очередь, раскрывается через понятия “экспозиция”, “завязка”, “развитие действия”, “кульминация”, “развязка”, “эпилог” (хотя обозначенного этим словом отдельного отрезка текста в повести Булга­кова нет). Перечисленные термины производны от понятия “компози­ция сюжета”, и пусть в программе они непосредственно не обозначены — использование их в данном случае было бы весьма желательно. Поэтому и в пособии невозможно ограничиться программным списком терми­нов. Но основное внимание уделяется им. В тексте они выделены круп­ным шрифтом там, где начинается их объяснение.

Примеры берутся главным образом из произведений русской лите­ратуры XIX—XX веков, включенных в ту же программу[3]. Поэтому книга в полной мере является пособием для сдачи письменных и устных экза­менов на филологическом и других, преимущественно гуманитарных, факультетах университетов России. Она может использоваться и учите­лями, и школьниками, и студентами-первокурсниками, но во всем объе­ме университетскую программу дисциплины “Введение в литературове­дение” не охватывает.

Для ссылок на неоднократно цитируемые книги приняты следующие сокращения:

ВЛ — Введение в литературоведение. Под ред. Г. Н. Поспелова. 3-е изд., ислр. и доп. М., 1988.

МГ — Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритми­ка. Рифма. Строфика. М., 1984.

РЛ — Русская литература XIX—XX веков. Учебное пособие для по­ступающих в МГУ нм. М.В. Ломоносова: В 2 т. М., 1998.

БТ — Томашевский Б.В. Теория литературы. Поэтика. М., 1996.

ВЕХ — Хализев В.Е. Теория литературы. М., 1999.

ВФХ — Ходасевич В.Ф. Собр. соч.: В 4 т. М.. 1996-1997.

Литературное произведение

Художественный образ

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ОБРАЗ вообще есть воспринимаемый органа­ми чувств (зрением, слухом) или закрепленный в письменных знаках и представляемый в сознании итоговый результат эстетической деятельно­сти. “В составе философии и психологии образы — это конкретные представления, т.е. отражение человеческим сознанием единичных пред­метов (явлений, фактов, событий) в их чувственно воспринимаемом обличии. Они противостоят абстрактным понятиям, которые фиксируют общие, повторяющиеся свойства реальности, игнорируя ее неповтори­мо-индивидуальные черты” (ВЕХ, с. 90). Это касается как образных представлений, существующих лишь в восприятии и сознании, так и выраженных материальными знаками образов — фактографических или иллюстративных (типа рисунков в учебниках). Они только схематич­но отражают предметы и явления с их сущностями или представле­ния и мысли о таковых. Они сугубо вторичны, не содержат некой сущно­сти в самих себе. Художественный же образ, хотя и он что-то отражает, ценен именно сам по себе и конкретен подобно первичной действитель­ности.

Человек своей физической и умственной деятельностью либо доби­вается неких практических целей, либо, если он имеет талант и занимает­ся искусством, реализует свою творческую способность ради нее самой, потому что не может иначе. Такая деятельность по основным ее задачам является не практически полезной (непосредственно для кого-то и чего- то), а эстетической, творчески-созидательной. Ее результат — новая ре­альность, эстетическая по своей сущности. Это и есть художественное произведение, воплотившееся в некий образ или образный комплекс. Он включает познавательный или идеологический аспект, иногда очень важный, но главное все же не в этом. Давно нет Пушкина, нет общества времен “Евгения Онегина”, нет людей, похожих на Онегина и Татьяну, и тем не менее Пушкин есть, “Евгений Онегин” есть, и совсем не похожие на Онегина и Татьяну люди переживают вместе с ними, и маленький роман в стихах этим людям очень нужен и дорог.

Еще сравнительно недавно в учебнике теории литературы можно бы­ло найти точку зрения, согласно которой в искусстве “наиболее важным
является то его свойство, что оно выражает эмоционально-идейное ос­мысление социальных характерностей жизни, откуда вытекает их творче­ская типизация в экспрессивных образах”[4]. Когда сущность произведе­ний искусства объявлялась не эстетической, а идеологической, оказыва­лось, что образы служат хоть и основным и самодовлеющим, но только “средством выражения содержания этих произведений” (BЛ, с. 44).

Сколько ни осмысляй эмоционально и идейно социальные характер­ности, произведения не будет, пока его не создашь напряженным и уме­лым трудом. Человек может прекрасно видеть и понимать избранную им натуру для портретирования, но если он не умеет рисовать, не обладает необходимым терпением и упорством, он все равно вместо прекрасной девушки нарисует какое-нибудь чучело. Так в любом искусстве, в искус­стве слова тоже. А истинно художественное произведение все есть сложный образ, образ и действительности, и мыслей, и чувств, и он р е а л е н, как всякая реальность, хотя и специфичен, обладает собственной эстетической сущностью.

БЛ. Пастернак в своем “Августе” (исследователь определяет это сти­хотворение как его “Памятник”[5]) и образно, и точно охарактеризовал как процесс творчества, так и результат воодушевляющих художника оза­рений — “чудо” создания нового, художественного мира:

… размах крыла расправленный,

Полета вольное упорство,

И образ мира, в слове явленный,

И творчество, и чудотворство.

Творчество сродни вольному, добровольному, но и нелегкому, упор­ному полету. Еще раз Пастернак сравнит полет в небо и ночные бдения художника в стихотворении “Ночь”.

Выдающееся произведение искусства — всегда не только образ чело­века или событий, но и воистину “образ мира”. Именно потому, что ис­кусство не ограничивается познанием, оно захватывает бесконечно мно­гое, его нельзя исчерпать никакими интерпретациями, и это зависит не просто от возможностей воспринимающего, хотя, конечно, кому что-то дано, а кому и нет[6]. Рано умерший талантливый критик 1950-х годов МЛ. Щеглов подметил самую суть дела: “Каждому знакомо ощущение, кото­рое возникает при чтении всякого подлинно художественного текста: ка-
жется, что в любой фразе сказано гораздо больше, чем непосредственно значится по смыслу слов. Может быть, с этого и начинается искусст­во…”[7] Гоголь о Пушкине еще в 1834 году написал: “В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт”.

В некотором смысле даже еще “необъятнее”. Ведь художник умеет не только выразить свой внутренний мир и свои знания об окружающем. Он превращает — не зря же говорят о ч у д е творчества — свое в об­щее, общечеловеческое. «Всякая поэзия рождается из индивидуального переживания, — писал замечательный поэт и критик Владислав Ходасе­вич. — Но в том-то и заключается творческий акт, “священная жертва” поэта, что на огне “алтаря” поэт как бы сжигает часть самого себя — все хоть и дорогое, но слишком личное, слишком в эмоциональном отноше­нии собственническое, из чего возникла его поэзия. Как мать, перерыва­ющая пуповину, отдает миру не просто кусок себя, но нового человека, так поэт отдает свое переживание, которое становится всеобщим. В этом и заключается глубокий социальный смысл поэзии. Больше чем только смысл: ее единственное социальное оправдание, потому что без этого человечеству решительно нет никакого основания выслушивать рифмо­ванные жалобы Ивана Ивановича на то обстоятельство, что Марья Ива­новна его не любит, да и вряд ли Иван Иванович имеет право нарушать общественное спокойствие своими воплями» (ВФХ, т. 2, с. 398).

Ходасевич терпеть не мог Маяковского, но тот все же был истинным поэтом и за девять лет до появления процитированных строк жившего в Париже Ходасевича писал, что для него, автора “Письма товарищу Кост­рову из Парижа о сущности любви”, “любить — / это с простынь, / бес­сонницей рваных, / срываться, / ревнуя к Копернику, / его, / а не мужа Марьи Иванны, / считая / своим / соперником”. Сколько переживаю­щих свои внутренние беды людей страдает словесным недержанием и создает жалобные “человеческие документы”, не умея подняться до ис­кусства! Тот же Ходасевич был к таким, безусловно, искренним людям весьма умеренно снисходителен: “Автор человеческого документа всег­да эгоистичен, ибо творит (поскольку вообще есть творческий элемент в этом) единственно для себя… Того духовного единения, как между худож­ником и читателем, между автором документа и читателем нет и не может быть. Автору человеческого документа можно сочувствовать, его можно жалеть, но любить его трудно, потому что он сам читателя не любит” (ВФХ, т. 2, с. 401). А художник умеет претворятьв искусство даже что-то не очень достойное: “ Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда…” (А.Аю Ахматова. “Мне ни к чему одические рати„”).

Обобщение, иногда колоссальное, при неповторимой образной кон­кретике, художественное выражение общего в индивидуальном называ­ется типическим или типичным. Нельзя путать типичное с ти­повым: типовой значит стандартный, безликий, — хотя в литературоведе­нии и критике слово “тип”, случается, понимают именно так, в смысле слишком абстрактного, а значит, и не вполне художественного образа. Вместе с тем бывает, что типизацию считают признаком только реалисти­ческого искусства, а всему остальному приписывают какую-нибудь “иде­ализацию”. Но все-таки воплощение общего в индивидуальном — не­пременное требование искусства. Татьяна Ларина в высшей степени ин­дивидуальна, даже “в семье своей родной / Казалась девочкой чужой”, она совершает практически немыслимый для девушки ее круга поступок — первая признается мужчине в любви, н, однако, по мнению Достоевско­го, “это тип положительной красоты, это апофеоза русской женщины… Можно даже сказать, что такой красоты положительный тип русской женщины почти уже и не повторялся в нашей художественной литерату­ре…” А вместе с тем пушкинская Татьяна стала прообразом для героинь почти всех классиков XIX века.

Иной раз персонаж соответственно художественной задаче произве­дения должен быть массовиден. Таков Василий Теркин у Твардовского, носитель собирательного народного характера. Он постоянно так или иначе выделяется, отличается ив то же время наиболее адекватно представляет всех.

Художественная индивидуальность может состоять как раз в отсутст­вии человеческой индивидуальности. Бобчинскии и Добчинский в гого­левском “Ревизоре”, конечно, различаются между собой, но ровно на­столько, чтобы этим подчеркивалось их сходство в поведении, в манере говорить и думать (если они действительно думают), в готовности пове­рить во что угодно и принять собственную фантазию за реальность. То же можно сказать про главных персонажей “Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил” Щедрина. Один из них “служил еще в школе военных кантонистов учителем каллиграфии и, следовательно, был поум­нее”, то есть приобщился к мыслительной деятельности хоть тем, что учил прославленных своей тупостью солдатских сыновей в низшей воен­ной школе красиво выводить буквы. В жизни — невелико отличие, а в сатирической сказке именно этому генералу приходит в голову спаси­тельная мысль поискать мужика. Такой способ типизации вообще удобен для произведений сатирических, аллегорических, сказочно-фантастиче­ских и даже для драматургических: в пьесах, которые по условиям сцены должны быть компактными, не надо других нарочитых приемов — длин­ных речей второстепенных персонажей, проясняющих ситуацию и харак­теры главных, они ясны без детальных предысторий. В “Грозе” А.Н. Ост­ровского мы сразу узнаем про Дикого, что он “ругатель” (даже не из
констатации факта устами Кудряша: “Это — Дикой племянника ругает”, — а уже из его “говорящей” фамилии), в “Бесприданнице” Паратов почти сразу сам характеризует себя без полутонов: “У меня, Мокий Парменыч, ничего заветного нет; найду выгоду, так все продам, что угодно”. Зритель должен сориентироваться в ситуации за короткое время.

В сущности, это разновидность художественной условности. Всякое искусство условно, подчинено неким общепризнанным прави­лам, соглашаясь с которыми, мы не соотносим художественный образ с жизнью непосредственно. Нас не удивляют одноцветные люди из камня и металла, якобы бегущие лошади на неподвижном и плоском холсте, движущиеся и говорящие изображения, огромные в кинозале или, нао­борот, совсем маленькие на домашнем телеэкране, или то, что в пьесе люди объясняются между собой стихами[8], порой на ходу деля между со­бой один стих или четверостишие. В литературе, чтобы мгновенно пере­нести действие, скажем, из Малороссии в Петербург, необязательно непременно сажать кузнеца Вакулу верхом на летающего черта, можно выбрать одну из двух условностей: повествовательную или сюжетную. В «Войне и мире” Пьер прибыл перед сражением на Бородинское поле и встречал “только незнакомые военные лица разных родов войск, одинаково с удивлением смотревшие на его белую шляпу и зеленый фрак”, Удивление военных лиц не надо понимать так, что ниже фрака на Пьере ничего не было, хотя насчет этого и не сказано ни слова.

         Условность искусства бывает первичная и вторичная. Первичная определяется самим фактом того, что искусство — не жизнь, а жизнью “притворяется”. Она зависит от специфики вида искусства, от его мате­риала в первую очередь (твердые тела в скульптуре, звуки в музыке, речь в литературе). Словесный образ — невещественный, он и создается и воспроизводится при активнейшем участии воображения и фантазии, вымысла и домысла. В литературе преобладают вымышленные сюжеты и персонажи, хотя это далеко не всегда осознается, особенно на ранних стадиях исторического развития. Греки при Гомере еще верили в мифы, верили почти безоговорочно. В древнерусской литературе вымы­сел приравнивался к лжи, но во всякие чудеса книжники на Руси охотно верили, и тем фантастичнее представлялась жизнь, чем трудней было это проверить, — например где-нибудь в Индии. В “Грозе” Островского жи­тели города Калинова по-старинному верят в то, что Литва “на нас с неба упала” и что “есть еще земля, где все люди с песьими головами”. Даже
в XX веке А.Р.Беляев предпочитал, чтобы придуманные им научно-фан­тастические чудеса (человек-амфибия, оживленная голова, слон с вжив­ленным человеческим мозгом, летающий человек Ариэль и т.д.) имели место в странах, в которые простой советский человек не имел шансов попасть. Так было правдоподобнее.

“Научно-фантастическая” условность — на грани условности первич­ной, которая не исключает правдоподобия, и вторичной, которая на прав­доподобие покушается, будучи чертой своеобразия стиля данного произведения. Вторичной условностью отличаются образы, представляю­щие действительным заведомо невозможное. Однако многое из того, что было невозможно при Жюле Верне и явилось плодом его фантазии и научных прогнозов, потом осуществилось. Вместе с тем никто никогда не поверит в реальность фантастической линии “Мастера и Маргариты” Булгакова или хотя бы только в то, что один из двух щедринских генера­лов, которые оказались на острове, “так как оба были легкомысленны”; (внешне алогичная мотивировка), озверев от голода, “откусил у своего товарища орден и немедленно проглотил”, а у того потекла кровь. Bo вторичной условности вымысел явно преобладает над домыслом. К ней тяготеют такие жанры, как басня, баллада, литературная сказка, сказочная поэма (“Руслан и Людмила” Пушкина), фантастические (не научно-) по­вести, характерные для романтизма, особенно для Э.ТА Гофмана и его последователей, утопии, антиутопии, художественно-памфлетные произ­ведения, образцом которых являются “Путешествия Гулливера” Дж. Свифта, модернистские романы-притчи (Франц Кафка). Домысел же иг­рает большую роль в исторической тематике, где авторам часто прихо­дится придумывать героям, названным именами реально существовав­ших людей, окружение, не зафиксированные документально речи, а не­редко и поступки, психологию и немало другого. Домысел может играть принципиальную идейную и вообще содержательную роль. Так, без при­знания несомненным фактом гипотезы об убийстве царевича Димитрия людьми Бориса Годунова не состоялась бы пушкинская историческая трагедия, как без признания фактом гипотезы о другом преступлении — философская маленькая трагедия “Моцарт и Сальери”.

Искусство слова требует постоянного домысливания от читателей. Оно условно изобразительно, по сравнению с ним живо­пись и скульптура непосредственно изобразительны, хотя тоже не бук­вально (бюст косвенно воссоздает образ всего человека, а не только го­ловы и плеч, батальная картина — образ всей битвы, а не одного ее ма­ленького эпизода на пятачке пространства). Литература может воссозда­вать будто бы полный образ отдельными штрихами. Отчетливо представима, например, картина дождя в стихотворении НА. Заболоцко­го “Сентябрь” (1957):

Сыплет дождик большие горошины.

Рвется ветер, и даль нечиста.

Закрывается тополь взъерошенный

Серебристой изнанкой листа.

Изобразительность в литературе необязательно достигается подроб­ными описаниями, которыми нередко злоупотребляли западноевропей­ские писатели, особенно французские: В. Гюго, Г. Флобер, Э. Золя. У западника И.С. Тургенева описания прекрасны, но на современный взгляд и они бывают затянуты, недостаточно включены в действие, то есть несколько чрезмерно эксплуатируют фантазию читателя, отвлекая его от основного содержания произведения. Видимо, этого опасался Пушкин-прозаик, избегавший сколько-нибудь подробных описаний, в том числе ПОРТРЕТОВ персонажей за немногими исключениями[9]. Но Лермонтов не побоялся дать портрет Печорина, увиденного странствую­щим офицером, с психологическим комментарием последнего. Л.Н. Тол­стой предпочитал лейтмотивы — повторения каких-то запоминаю­щихся черт, оживляющих образные представления. Эти черты всегда да­ются в значимом контексте и по-разному “играют”. К Кутузову и Напо­леону применяется один эпитет — “жирный”, но образ первого он утеп­ляет, очеловечивает, образ второго — снижает, расчеловечивает. Толстой периодически напоминает читателю, что Пьер толст, неуклюж и близо­рук, что у маленькой княгини Болконской короткая верхняя губка, Наташа Ростова очень тоненькая, у некрасивой княжны Марьи прекрасные лучи­стые глаза, а Платон Каратаев в восприятии Пьера — круглый. Это при­емы не столько изобразительности, сколько выразительности. Создается впечатление чего-то большего, чем просто изображение внешности. Толстой в этом отношении отнюдь не одинок. Достаточно вспомнить Чехова: “футляры” Беликова, меняющийся с годами внеш­ний облик Дмитрия Ионыча Старцева.

В XX веке литература в целом менее изобразительна, чем в XIX: рас­пространились фотография, затем кино, телевидение, новые средства сообщения — прямую информационную роль литературы это снизило. Но в изобразительно-выразительных приемах были весьма изобрета­тельны такие разные писатели, как М. Горький и И А. Бунин, И.С. Шме­лев и АН. Толстой, МА. Шолохов и М А. Булгаков, позднее — представи­тели “военной” и “деревенской” прозы.

Преобладание в русской литературе выразительности над изобрази­тельностью сказалось в ее исключительном целомудрии. Она особенно избегала прямого изображения страшного, жестокого, отталкивающего, грубо эротического. Говорила о чем угодно, но так, чтобы читатель испы­тывал нравственное воздействие, а не просто психический шок или воз­буждение. Во сколько десятков или сотен раз показ терзаний Раскольни­кова превосходит — чисто количественно — изображение убитой им ста­рухи, лежащей в луже крови? Пьяный Мармеладов долго рассказывает незнакомому Раскольникову о своей жизни, семье, Сонечке, мучая себя, но писателю не придет в голову останавливаться на том, как после ему было нехорошо с похмелья. Героиня “Преступления и наказания” — проститутка, однако наибольшее впечатление от того, с чем связана ее профессия, производят не специальные сцены (их нет совсем), а слова несчастного, слабого отца, выпросившего у нее “на похмелье” послед­ние тридцать копеек, которые ей самой были необходимы для содержа­ния себя в чистоте: “Денег стоит сия чистота, особая-то, понимаете? Понимаете?” Нет никакого описания девичьего тела (Соне, как нетрудно подсчитать, опираясь на рассказ Мармеладова, всего шестнадцать с по­ловиной лет), но есть сильнейший образ поругания тела, и не столько тела, сколько души. Аналогичными принципами руководствовался Л.Н. Толстой в очень сдержанном изображении войны, массового убийства. В четырехтомном романе-эпопее только два эпизода, прямо представляю­щих уничтожение человека человеком: убийство в Москве спровоциро­ванной толпой жалкого Верещагина и расстрел “ поджигателей ”. А война все равно предстала как “ противное человеческому разуму и всей чело­веческой природе событие”.

Серебряный век, самый “европейский” период в истории русской литературы, отказался от некоторых принципов классики. В прозе начала XX столетия появились и жестокость, и грязь, и эротика (хотя, скажем, Горький даже “подонков общества” в драме “На дне” умудрился пока­зать без акцента на этом, в нравственно-философском аспекте). Литера­тура о гражданской войне стала еще “откровеннее”: в “Тихом Доне” множество описаний страшных трупов, что невообразимо в “Войне и мире”, есть и воспроизведение физиологических ощущений. В книге о массовом братоубийстве, вдвойне противном человеческой природе со­бытии, это уместно и художественно. Позже в советской литературе ни­чего подобного не осталось, даже “Судьба человека” (1956) с точки зре­ния непосредственного изображения ужасного написана совершенно иначе, чем “Тихий Дон”. В последующей военной прозе, например в повести В.П. Астафьева “Пастух и пастушка” (первый вариант — 1971), зримая жуть войны снова станет “наглядной”, как повелось и в мировой литературе XX века.

Хотя художественный образ обладает собственной сущностью, ни в коей мере не сводимой к сущности воспроизводимых событий жизни, он все-таки является образом чего-то или кого-то. Чего именно? Произ­ведение в целом — “образ мира, в слове явленный”, а также образ чувств и мыслей автора (или, шире, людей его времени и его круга, а иногда и многих времен), наконец, образ творческого “чудотворства”. По этому образу мы судим и о действительности, и об индивидуальности автора, и о том, как удалось ему реализовать свою задачу: наилучшим способом или частично, ограниченно, не совсем удачно. Художествен­ные идеи — это воплощенные в материале (в литературе — словесном) образы идей сознания, индивидуального и общественного. Тематика — образ сущности человеческого бытия и характеров людей, как они ви­дятся автору. Персонаж есть образ человека или очеловеченного суще­ства, портрет — образ его внешнего облика. Динамический портрет включает образы поступков, жестов, всего поведения. Пейзаж есть об­раз природы, художественное воспроизведение интерьера — образ внутренних помещений дома (в драматургии — особенно важное место действия). А изображенное слово персонажа, отличное от авторского, есть образ слова, воспроизведенный в слове же. Как любой образ, он бывает и более, и менее удачным. Например, в “Анне Снегиной” Есе­нина Прон Оглоблин выражается колоритно, характерно: “Эй, вы! / Тараканье отродье! / Все к Снегиной… / P-раз и квас! / Даешь, мол, твои угодья / Без всякого выкупа с нас”. В основном художественно убедительна и многословная речь старика-мельника. Но уже трудно ска­зать, соответствует ли ситуации и образу Сергея его ответ на косноязычное мужицкое “Скажи, / Кто такое Ленин?” “Он — вы”, — произносит Сергей “тихо”, видимо еще до революции благоговея перед вождем большевиков. А вот как “дебелая грустная дама”, явно чуждая Сергею, утешает свою дочь, молодую помещицу, у которой на войне убили мужа-офицера: “Рыдай не рыдай — не помога… / Теперь он холодный труп…” Это, бесспорно, не лучшее место в поэме. Слова персонажа не соответствуют образу матери, воспитанной женщины.

Следовательно, образность состоит не в отдельных приемах, не в изо­бретательной выдумке в каждом отдельном случае, а в подчиненности любого слова, любого элемента произведения некой эстетической сверх­задаче. Поэтому малоплодотворно самоценное “образотворчсство”. По воспоминаниям А.М. Арго, футурист Давид Бурлюк многократно эпати­ровал публику, читая «стихотворение, которое начиналось:

“Мне нравится беременный мужчина…

Как он хорош у памятника Пушки’на,

Одетый в серую тужурку

И ковыряет пальцем штукатурку”.

Чем кончалось это стихотворение — неизвестно, потому что автору по причине бушевания аудитории дочитать опуса никогда не удавалось, и что случилось с беременным мужчиной возле памятника Пушкину, так и неизвестно до сих пор»[10]. Нет, опус Бурлюка известен, но это ничего не меняет; все ясно по нескольким строчкам, смешнее первой строки Бурлюк ничего не придумал. Перед нами не полноценный художественный образ, а чисто словесный трюк, хоть и не лишенный, конечно, ориги­нальности. Но и бытовое остроумие еще не есть художественный юмор.

Содержание и форма

Со времен “Поэтики” Аристотеля в поэзии (литературе) разграничи­вают “что” (изображенное и выраженное художником) и “как” (средст­ва, приемы выражения и изображения). Мы пользуемся понятиями “СО­ДЕРЖАНИЕ” и “ФОРМА”. Это прежде всего внутреннее и внешнее, сущность и ее воплощение. Но именно эта пара понятий была применена к искусству только немецкой классической эстетикой, закреплена Г.В.Ф. Гегелем на рубеже 10—20-х годов XIX века. В греческом языке значения, близкие значению латинского слова forma, имели слова morphe (отсюда морфология — систематизация форм) и eidos (образ; отсюда — идея). Понятием eidos широко пользовался объективный идеалист Платон. Для него это определенность вещи, которую нельзя свести к ее эле­ментам. Без идеи эти элементы пребывают в хаосе. Вещи — отражения идей, неполные и неточные. Аристотель соотнес eidos с понятием мате­рии. После него эта оппозиция преобладала до гегелевской оппозиции содержания и формы. Фома Аквинский, в XIII веке обобщивший средне­вековую схоластику на базе христианского аристотелизма (трактат “Сум­ма теологии”), писал: “…очевидно, что все, что актуально существует, наделено формой, а потому его материя ограничена формой”. И в дру­гом месте: “…мастер продуцирует в материи определенную форму в со­ответствии с наблюдаемым им образцом, будь то внешний созерцаемый им образец или же такой, который зачат в недрах его ума”[11].

В Новое время теоретики относят идею к содержанию, но предполага­ется, что определенность, организованность явления, в частности худо­жественного произведения, создается оформлением, единством формы и содержания. Ведущим началом считается содержание, но форма актив­на, изменение формы — например перевод произведения на другой на­циональный язык — изменяет и содержание. Их единство — важнейшее условие художественности, но тот же пример с переводом показывает
неабсолютный характер этого единства: формы речи сменяются практи­чески полностью, а произведение в основном остается тем же, хотя и не совсем, отчасти это и другое произведение; переводы И А Крылова, В А Жуковского нередко ценнее подлинников и глубоко национальны, осо­бенно у первого.

В истории литературы известны случаи “отставания” формы от со­держания. Наглядный пример — русская литература XVIII века. Она имела что сказать, не была бедна талантами, но эти таланты не могли при стремительном переходе от Средневековья к Новому времени ус­петь выработать гармоническое единство содержания и формы, необхо­димое для классики искусства. Поэтому самый яркий из поэтов XVIII века, Г.Р. Державин, — по таланту великий поэт, но не состоявшийся классик. В серебряном веке, наоборот, такие поэты, как мэтры симво­лизма В.Я. Брюсов и Вяч.И. Иванов (и многие другие), достигли боль­шой формальной изощренности, отнюдь не банально смотрели на ве­щи, но органического, естественного единства содержания и формы им тоже явно недостает.

В бытовом представлении содержание — это основные события сю­жета, которые можно пересказать. Но “рассказать содержание” в прин­ципе невозможно, это некая сущность того, что в произведении непос­редственно показано. Очевидный пример — аллегорические произведе­ния. В басне изображены животные и их повадки, но за ними стоят люди и человеческие отношения[12]. Однако и при отсутствии иносказания изо­браженные события, в отличие от событий жизни, как правило не просто составляют какую-то историю или случай, за ними еще что-то стоит, они что-то собой выражают. В сказочном прологе поэмы Некрасова “Кому на Руси жить хорошо” странники, увлекшиеся своим спором, ушли далеко от жилья и, “свалив беду на лешего”, остановились на ночь “под лесом при дороженьке”. А дальше повествователь как ни в чем не бывало сооб­щает: “За водкой двое сбегали…” С точки зрения сюжетной событийно­сти это алогизм, нелепость, бессмыслица, но ведь не большая же, чем появление говорящей пеночки и затем скатерти-самобранки. Это такой же условный прием, как сказочная фантастика, позволяющая в дальней­шем объединить мотивом дороги многие реалистические картины народ­ной жизни. Нелепость с точки зрения сюжетного события вовсе не явля­ется нелепостью с точки зрения содержания. Последующие главы пока­зывают, что уж водку-то в пореформенной России можно было достать где угодно.

Значит, содержание — это не только не изображенные события, но даже и не их естественный смысл[13], лежащий на поверхности[14], а нечто более глубокое, широкое и общезначимое. Спорят-то о счастливом человеке лишь семеро, но речь идет, по сути, о судьбе всего народа, и это представляет немалый интерес для многочисленных читателей Некрасова.

Очень значительное содержание может воплощаться во внешне очень простой форме (бывает и наоборот: форма усложняется оттого, что писателю в сущности нечего сказать). Крайне обманчива “простота” Пушкина. Передовая критика второй половины XIX века устами Д.И. Пи­сарева, честнейшего человека, «не постеснялась от Пушкина и отречься. В писателе она умела ценить лишь “идеи”. Пушкинские идеи слишком глубоко спрятаны в форме — передовая критика не умела их находить» (ВФХ, т. 2, с. 238). Ахматова как исследователь-пушкинист стремилась раскрыть прежде всего “тайнопись” Пушкина. Она не одобряла роман о Дубровском, произведение с любовью к дочери врага, переодеванием и всякими приключениями: «И слава Богу, что он его не закончил… Это, в противуположность “Пик<овой> даме”, вещь без Тайны … “Дуб<ровский>”, оконч<енный>, по тому времени был бы великолепное “чти­во”»[15], — писала Ахматова. Разумеется, она мерила удачи и неудачи Пуш­кина меркой самого Пушкина.

Теория литературы, основывающаяся на идеологическом или позна­вательном понимании сущности искусства, лишь на словах признает единство формы и содержания. Оказывается, что “при исследователь­ском подходе к произведению практически невозможно одновременное рассмотрение того и другого”[16]. Наоборот: при попытках определить со­держание произведения без обращения к его форме получаются либо дидактические формулы, подменяющие собственно художественное, об­разное идейно-эстетическое содержание, либо крайне упрощенный пе­ресказ если не событий, так соотношения “социальных характеров” с проставлением оценок за прогрессивность или консервативность[17].

В такой теории литературы и элементы содержания и формы распола­гаются совершенно механистически, как бы кладутся рядом друг с дру­гом. Прямые последователи Г.Н. Поспелова, считавшего сущность искус­ства идеологической, видят в любом произведении (стало быть, и в эпиграмме из двух строк, и в романе-эпопее, и в детских стихах вроде “Мойдодыра” и “Мухи-цокотухи”) три и только три стороны или аспек­та содержания. “Двумя важнейшими аспектами содержания являются так называемые тема и проблема, или, точнее сказать, тематика и проблема­тика. Под тематикой понимается содержание, рассматриваемое с точки зрения жизненной характерности, под проблематикой — содержание в понимании автора”[18]. Буквально это значит, что автор создал произве­дение и теперь обдумывает, как ему его понимать. “При анализе произ­ведения наряду с понятиями тематика и проблематика используется и понятие идея, под которой чаще всего имеется в виду ответ на вопрос, якобы поставленный автором. Однако… писатель не ставит вопросов, а потому и не дает ответов, он призывает нас думать о важных, с его точки зрения, особенностях жизни, например, о бедности таких семей, как Рас­кольниковы, об унизительности нищеты… Своеобразным ответом, кото­рый нередко хочется найти читателю, можно считать эмоциональное от­ношение автора к характерам изображаемых героев и к типу их поведе­ния”[19]. Характеры будто бы сами по себе (а кто их с о з д а л, художест­венные характеры?), отношение к ним (словно к реальным людям) — само по себе.

Аспекты содержания различаются, стало быть, по признаку объектив­ности и субъективности. “Тема (или тематика — совокупность тем) — это явления жизни, которые отражены в литературном произведении” (PJI, т. II, с. 353), — пишет, в соответствии с той же концепцией искусст­ва, В.Е. Красовский. По такой логике тема живописного портрета — сам портретируемый (явление жизни), который залез в раму и в ней сидит. И еще в одном пособии читаем: «В теме еще нет проблемности и оценочности… Уровень проблематики — это уровень постановки вопросов… На­конец, область идей — это область решений и выводов, идея всегда что- то отрицает или утверждает. Так, в рассказе Чехова “Толстый и тонкий” темой будет мелкое русское чиновничество конца XIX в.; проблемой — добровольное холопство, господствующее в этой среде, вопрос о том,
почему и ради чего человек идет на самоунижение.» идеей — утверждение чести и внутреннего достоинства, неприятие и отрицание добровольного лакейства. Как мы видим, тема сама по себе нейтральна, проблематика обнаруживает авторский подход к теме и сопоставляет различные жиз­ненные ценности, идея утверждает одну систему ценностей и отрицает другую»[20]. Бесспорно единство содержания и формы в этом рассуждении литературоведа: схоластическому содержанию идеально отвечает нудный бюрократический стиль. Ну откуда же в рассказе Чехова “чиновничест­во”, да еще мелкое, если в нем всего два чиновника, один крупный, 3-го класса (статский генерал-лейтенант), другой средний, 8-го класса (стат­ский майор)? И тонкий, и его жена и сын, узнав о высоком положении толстого, “были приятно ошеломлены”. Наверно, от унижения, даже до­бровольного, и последнему холую не бывает приятно. Разумеется, тонкий лебезит перед толстым по норме поведения низшего перед высшим. Но что он говорит? “Друг, можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с”. Он даже хихикает от радости! Не за бывшего дру­га, конечно, — за-себя. Для незначительного человека просто увидеть значительного, тем более постоять рядом — средство самоутверждения. А если значительный еще и друг детства!

Гоголевский Бобчинский об одном только и просит Хлестакова: ког­да-нибудь сказать вельможам, а при случае и государю, что “в таком-то городе живет Петр Иванович Бобчинский”. Нет мечты слаще, чтобы только высокие лица раз услышали о самом факте его существования, — ему и похвастаться-то нечем, буквально нечего о себе сказать. Бобчин­ский — городской помещик, а не чиновник, но психология у него, чело­века не конца, а, видимо, первой трети XIX века, совершенно такая же, как у чеховского тонкого. В одном из первых своих рассказов, “Радость”, Чехов вывел действительно мелкого, низшего, 14-го класса чиновника Митю Кулдарова, который безмерно счастлив тем, что про него напечата­ли в газете: он в нетрезвом состоянии упал под лошадь. Митя в восторге кричит мамаше: “Ведь теперь меня знает вся Россия! Вся! Раньше только вы одни знали, что на этом свете существует коллежский регистратор Дмитрий Кулдаров, а теперь вся Россия знает об этом!” Таким образом, и Гоголя, и Чехова интересует не столько чиновничья, сколько общече­ловеческая психология, во многом вневременная. Ведь и нынешних чи­новников, в том числе от науки и педагогики, так и тянет похихикать перед “толстым”; могут они и прославиться на всю Россию подобно Ми­те Кулдарову.

В произведении искусства не бывает только объективных или только субъективных “сторон”. Образ един, сколь бы он ни был сложен. Произ­-
ведение живет, пока в нем балансируют, друг друга проникая, разные реальности, в которые мы условно верим. Во всех вилах искусства есть нечто подобное феномену актера: один и тот же человек для нас одно­временно и Гамлет, и И.М. Смоктуновский[21], то есть и “реальный” (“объективный”) принц, вызывающий подлинное сочувствие (подлин­ное, но все равно не “жизненное”, а эстетическое: мы испытываем эсте­тическое удовольствие и тогда, когда его убивают, как нам ни жалко его), и искусный актер, включенный в систему произведения-экранизации.

Во всяком ли произведении литературы три “стороны” содержания? Вот маленькое, из 16 строк, стихотворение “Гамлет” Пастернака (1946) “должно быть прочитано на пяти уровнях; оно предусматривает пять эта­жей понимания… Ни один уровень, этаж, слой не исключает других, все они дополняют друг друга, сосуществуют, просвечивают один через дру­гой”[22]. Стихотворение это — о герое Шекспира, принце датском, погиб­шем в неравной борьбе с мировым злом, в частности с людским лицеме­рием (жизненным актерством); об одиноком одаренном актере, кроме которого никто не может сыграть эту роль, труднейшую в мировом теат­ральном репертуаре (“фарисейство” в данном отношении — лицедейст­во других, мелких актеров); об Иисусе Христе, искупителе грехов челове­чества, среди врагов которого были фарисеи; о главном герое романа Пастернака “Доктор Живаго”, в качестве последней, 17-й части которо­го напечатан цикл “Стихотворения Юрия Живаго”, открывающийся как раз “Гамлетом” (врач, поэт и философ Юрий Живаго, независимая та­лантливая личность, отторгается революционной и советской действи­тельностью, вынужденно расстается со всеми по-настоящему близкими ему людьми и умирает еще молодым от сердечного приступа); о реаль­ном, а не вымышленном авторе стихотворения, художнической интуи­цией предчувствующем свою собственную “Голгофу”, которая и после­довала в 1958 году после публикации “Доктора Живаго” за рубежом и присуждения Пастернаку “врагами” Советского Союза Нобелевской премии.

В каком из содержательных слоев искать “объективную” тематику, в каком “субъективную” проблематику, в каком идею или “эмоциональ­ное отношение автора к характерам”? Допустим, линия актера — это не содержание, а “смысл”, так сказать, сюжетная сфера. Не факт, что судьба одаренного художника среди бездарей для Пастернака — только форма художественных раздумий о судьбе шекспировского героя или даже Христа. Но пусть так — как же быть с другими, собственно содер­-
жательными пластами? Фактически они так или иначе выражаются друг в друге, создают сложнейшие, текучие формально-содержательные от­ношения на каждом уровне. Линия актера, представляющего художника вообще, может быть, даже важнее в рамках этого стихотворения, чем собственная (одна, особенная) судьба автора. Здесь все и объективно, и субъективно, все очень личностно — и порождено сталинской фарисей­ской действительностью, а вместе с тем пронизано мыслью об извечном трагизме отношений яркой личности и ее ничтожного и завистливого окружения.

Подобные многослойные произведения не единичны. В ахматовском “Реквиеме” четыре содержательных пласта: автобиографический (в ос­новном цикл порожден арестом сына Ахматовой в 1938 году, ожидани­ем суда над ним и самим судом и приговором), конкретно-исторический (репрессии 30-х годов, охватившие миллионы людей), общеисториче­ский (тема “стрелецких женок”, такие слова, как “солдаты” вместо “красноармейцы”, “Русь” вместо “Советский Союз”, “столица” — о Ленинграде, который давно уже не был резиденцией высшей власти в стране, упоминание “тихого Дона”, реки, на которую некогда бежали крестьяне в поисках воли, — теперь и там волн нет: “Муж в могиле, сын в тюрьме…”), евангельский (не только в X стихотворении основной части — “Распятие” — из двух отдельных четверостиший, но и в других местах цикла: реальная ленинградская тюрьма зовется “Крестами”, в VI стихо­творении в тюрьму к сыну глядят белые ночи, о его “кресте высоком / И о смерти говорят”, в “Эпилоге” лирическая героиня становится как бы новой богородицей для женщин, стоявших вместе с ней в тюремных очередях с передачами: “Для них соткала я широкий покров / Из бед­ных, у них же подслушанных слов”). В этом бесчеловечном мире очело­вечиваются белые ночи, смерть, безумие, корабли на Неве, так что в некотором смысле можно говорить и о пятом, мифопоэтическом содер­жательном слое цикла-поэмы. А в произведениях символизма, по сути, даже обязательно символы должны проникать друг друга: один из них может быть содержанием по отношению ко второму и формой по отно­шению к третьему.

Это не значит, что тема, художественная идея (точнее, идейно-эсте­тическое содержание) или проблема — понятия, которые к литературе не применимы. Только бывают и темы, и проблемы, и идеи первого, второго, третьего и т.д. порядка, а соотношение их — совсем не такое механическое, как у теоретиков, не понимающих творчески-созидательной и эстетической природы искусства. Иное и соотношение элементов формы.

Теоретико-литературная “школа”, о которой шла речь, форму тоже делит на три “стороны”: “предметную изобразительность” (“это все

жизненные явления, изображенные писателем”)[23], композицию и рече­вой строй произведения (PЛ, т. II, с. 337). Названные элементы формы в произведении действительно есть, но в каком соотношении между собой и содержанием, теми или иными его составляющими? Это не разъясне­но.

Уровни (элементы) содержания и формы в литературном произведе­нии составляют иерархию содержательно-формальных отношений. Идея во всей ее полноте и конкретике (идейно-эстетическое содержание) вы­ражается главным образом в теме (тематическом содержании), как в форме, а тема, в свою очередь, — в образном мире произведе­ния (именуемом в литературоведении также образным содержанием, конкретным содержанием, предметной детализацией, семантикой худо­жественного текста), основой которого в эпосе и драме является сюжет.

Образный мир оформлен его собственной композицией: организа­цией повествования в эпосе и действия в драме (прежде всего фабулой), разными видами лирического выражения. Художественное время на уровне образного мира как правило необратимо (лишь в фантастике лю­ди могут перенестись в прошлое), но композиционно события при необ­ходимости без труда переставляются во времени. Наконец, композици­онный слой оформляется авторской художественной речью со все­ми ее особенностями: смысловыми, грамматическими, звуковыми, рит­мическими.

Содержательно-формальные отношения не всегда, не обязательно выдерживают эту иерархию. Например, заглавие произведения мо­жет быть идейным (“Волки и овцы” Островского), тематическим (“Вой­на и мир” Толстого), тем и другим одновременно (“Отцы и дети” Турге­нева), ставящим проблему (“Кому на Руси жить хорошо” Некрасова), образно-семантическим (“Евгеннй Онегин” Пушкина).

Персонажи-резонеры в своих речах, фактически не отличимых от ав­торской речи, выражают авторскую же идею: низший уровень произве­дения впрямую, хотя и не вполне художественно, оформляет высший. В принципе элементы “общего” содержания — это идея и тема (при том, что вторая — форма первой), а образный мир, композиция, авторская речь — элементы “общей” формы, но, например, в приключенческих произве­дениях сюжет важнее достаточно скромных темы и идеи, выступает даже не просто содержанием, а основным содержанием.

Кроме элементов, содержание и форма включают качества каж­дого из элементов (качество нужно четко отличать от элемента: нельзя же сказать, что умывальник состоит из крана, ручек, раковины и белиз­ны), или сразу двух-трех из них, или всего произведения. Например, кон­фликт имеет отношение и к образному миру, и к теме, и к идее. То же касается проблематики.

На всех уровнях произведения проявляет себя композиция в широ­ком смысле (не только композиция образного мира — организация пове­ствования в эпосе и т.д.): в том или ином соотношении находятся различ­ные идеи в пределах общего идейно-эстетического содержания, темати­ческие пласты, элементы сюжета от завязки до развязки и внесюжетные компоненты образного мира (эпиграф, посвящение, вступление, пролог, экспозиция, разного рода отступления — лирические, публицистические и прочие, эпилог, примечания автора, которыми нередко снабжал свои произведения Пушкин, дата в конце текста, иногда — указание на место и даже некоторые обстоятельства написания произведения); по-разному строится художественная речь (композиция синтаксическая, метрическая, ритмическая, строфическая, звуковая); есть внешнее композиционное чле­нение произведения: на части, главы, подглавки. Ясно, что соотношение характеров (элемент тематического содержания) — не то же самое, что сис­тема персонажей (элемент образного мира): Платон Каратаев в системе персонажей “Войны и мира” занимает незначительное место, пустой Элен отведено гораздо больше текста, как действующее лицо в точном смысле Платон, пленный солдат, почти совсем себя не проявляет, но его роль в идейном и тематическом плане чрезвычайно велика; с Тихоном Щербатым они не встречаются и как персонажи не сопоставлены и не противопостав­лены, но на уровне системы характеров отчетливо противостоят друг другу как два типа русского народного характера.

Гипербола — не элемент образного мира, как обычно считается, а его качество: гиперболизованными бывают и символ, и аллегория, и прямой смысл. Качество тематического содержания (характеров и обстоя­тельств) — типичность. Качества и содержания, и образного мира — ис­торизм, психологизм. Существует и много других качеств произведения; самое общее из них — художественность. Взаимодействие различных элементов и качеств художественных произведений и делает каждое из них неповторимым.

Тема, проблема, идея

Теоретики, игнорирующие творческую природу искусства, автомати­чески игнорируют и разные значения слова “ТЕМА”. Отнюдь не во всех значениях слова тема является элементом произведения. В англоязычной

критике понятие “тема” примерно равно понятию “идея” в русском ли­тературоведении.

По-гречески “тема” — это “то, что положено”; имеется в виду — положено в основу. Понятие темы прежде всего соотносимо с понятием “предмет” — предмет осмысления, обработки, воплощения. Так что первое значение слова в этом круге представлений — принадлежащий объективной действительности предмет воссоздания в художественном произведении, его существенные свойства. В этом смысле тема, разуме­ется, еще не есть принадлежность произведения. Можно сказать, что в самом общем плане современный Пушкину молодой герой, его характер и судьба — тема “Евгения Онегина”.

Второе. Предмет воспроизведения, осваиваемый в творческом про­цессе, во время работы над произведением. В этом смысле тема также еще не есть элемент созданного произведения. И тема, и идейный замысел в процессе творчества могут значительно эволюционировать. Так, JI.H. Толстой, задумав роман о декабристе, возвращенном из Сиби­ри по амнистии и противостоящем благодаря своим высоким нравст­венным качествам низменной, по мнению автора, современности, по­степенно перешел к чрезвычайно широкой исторической теме (с собст­венно исторической и вместе с тем современной проблематикой), лег­шей в основу романа-эпопеи “Воина и мир”.

Третье. Уровень содержания произведения, тематическое содержа­ние — творческая концепция реальности, сущностный смысл образного мира, основное средство выражения идейно-эстетического содержания. В этом значении слова тема еще труднее определима, чем в первых двух, хотя она более конкретна, чем тема как источник тематического содержания, локализованный в первичной реальности и творческом процессе. Литературоведы дают лишь понятийный, логический аналог темы (как и идеи), более или менее полно она усваивается лишь в результате восприятия всего произведения, когда оно дочитано до кон­ца. В отличие от сюжета тему нельзя пересказать (при том, что пересказ сюжета тоже не есть сюжет), это не просто образы людей и событий, а их концептуальное содержание. Очень приблизительно можно сказать, что тема “Мертвых душ” Гоголя — не покупка Чичиковым “мертвых душ” (основа сюжета), а бездуховность помещиков, чиновников, отча­сти и простого люда, населяющих современную в широком смысле Россию (действие условно несколько отодвинуто в прошлое). Эта тема выражает идею (также очень приблизительное определение) противоре­чия наличной реальности и огромных возможностей такой страны, как Россия, — противоречия, настоятельно требующего ото всех разреше­ния, возвращения духовности всем, кто способен внутренне меняться.

Четвертое. Тема как некие общие свойства художественного мира данного писателя или поэта в целом. Например, мысль становится те­мой ряда стихотворений Е.А. Баратынского, для позднего А.П. Чехова важны темы осознания человеком своей жизни, должного и чаще не­должного в ней, или, наоборот, утраты человеком способности к такому осознанию, для М.А. Шолохова главная тема — жизнь донского казаче­ства (в “Тихом Доне” с преобладанием общечеловеческой проблемати­ки). Это типологическое понимание темы.

Пятое. Другое типологическое понимание темы — более широкое. Это то общее, что объединяет тематику разных писателей, иногда весьма далеких друг от друга по времени, творческим принципам и т.д.: любов­ная тема, тема дружбы, тема войны (и мира), тема жизни деревни, семейная тема; социальные (например, тема “маленького человека”), политические и многие другие темы. В советское время было принято положительно оценивать произведения за “актуальную тему”, но зача­стую конкретная художественная тема (в третьем значении) бывала в них примитивна, заимствована из газет, не содержала никаких призна­ков подлинного творческого открытия.

В литературе последних столетий, уделяющей внимание прежде все­го личности, основа темы, как правило, — ХАРАКТЕРЫ (но не любой персонаж имеет характер, есть и персонажи проходные, функциональ­ные, например важные только для развития сюжета). По-гречески “ха­рактер” — это отпечаток, признак, отличительная черта. В литературе характер есть определенность образа; социальная, историческая, нацио­нальная, бытовая, психологическая и т.д. Если тип — это проявление общего в индивидуальном, то характер — индивидуальное прежде всего.

Характерным бывает пейзаж, поступок, образ мыслей. Но прежде всего говорят о характере персонажа. Это некий комплекс существен­ных черт, отличающий данный персонаж от других, а иногда и одна преобладающая черта. “Лица, созданные Шекспиром, — писал Пушкин, — не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока, но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков…”

Характер есть у каждого человека, но не все характеры ярки и выра­зительны. “Бесхарактерный” человек — или лишенный силы воли, или вообще невыразительный, бледный, нецельный, неопределенный, “ни­какой”. Актер играет “характерные роли” — значит, людей запоминаю­щихся, неординарных.

Слово “характер” в поэтику ввел еще Аристотель (IV век до н.э.): “…действие совершается действующими лицами, которые необходимо должны быть каковы-нибудь по характеру и < образу> мыслей… естест­-

венно являются две причины действий, <4> мысль и <5> характер, в соответствии с которыми все приходят или к удаче или к неудаче”[24]. Уже ученик и друг Аристотеля Теофраст в трактате “Характеры” учел воз­можность сгруппировать отличительные черты в общие схемы: деревен­щина, отчаянный, болтун, сочинитель слухов и т.д.

Разные виды характерности сменяли друг друга в истории. В антич­ных комедиях характеры — вроде масок, надетых на актеров: господст­вует одна “страсть”. А в героях вроде Ахилла, Агамемнона, Одиссея могут совмещаться противоположности. Они храбры, но иногда трусли­вы; великодушны и благородны, но подчас мстительны, нетерпимы и капризны. Античность не знает личности — устойчивой системы внут­ренних свойств, которые признавались бы основным характерологиче­ским признаком человека. Личности нет у детей, их внутренний мир неустойчив, они готовы подражать кому угодно. Древние греки в этом напоминали детей. Они не имели такого личностного качества, как со­весть. Наказаний, презрения боялись, по терзаний Раскольникова не понял бы ни одни древний грек.

Личность появляется с христианством. Христос — первый личный бог, богочеловек; можно говорить о его характере (древнейшие боги невероятно изменчивы и попросту персонифицируют стихии и явления культуры). Теперь душа не просто двигатель тела, а самое главное в человеке. Античное искусство телесно, средневековое — духовно. Чело­век внутренне ответствен за свои поступки. Но в мире он занимает ничтожное место. Если центр вселенной для средневекового человека — Бог, то личность ориентирована на вечное, а не на ценности мира сего: основное, что отличает человека, определяется не столько внутренними достоинствами личности, сколько вассальной и религиозной верностью, доказываемой практическими делами. Герой “Песни о Роланде” (XII век) — упрямец и гордец, виновный в гибели многих воинов, но он храбр и верен Карлу Великому — этого довольно для славы. Еще нет национальных характеров: в Средневековье “басурман” — не иностранец, а иноверец. Тристан и Изольда путешествуют по разным странам, западноевропейские рыцари сталкиваются с маврами, витязи Игоря — с половцами, в поэме Шота Руставели “Витязь в тигровой шкуре” (XII—XIII века) крепко дружат индиец Тариэл, араб Автандил и гурок Фридон, и никому из них не нужен толмач, никто не удивляется “заграничным” одеждам, обычаям и т.д. — человек, в сущности, везде один и тот же.

Ренессанс принес антропоцентризм, светскую картину мира. Человек стал в центр его. Характер теперь сам, без божественного опосредова­ния, прямо отражал богатство и буйство действительности (часто красоч­ной, счастливой, но нередко и трагической). Характеры героев Рабле, Шекспира, Сервантеса отражают практически все, на что, по мысли пи­сателей, был и будет способен человек, — причем в самых заостренных формах. Призванные воплощать все общечеловеческое, они становились сложными до сложенности: складывались из еще более противо­положных черт, чем их античные предшественники. Но это личности, противоречивые единства. Мы сразу представляем себе определенный характер при одном имени: Дон-Кихот, хотя он то трагичен, то смешон, то мудр, то нелеп. Санчо Панса — то достойный спутник сумасшедшего рыцаря, глупец, то мудрый правитель; то низменный и жадный мужлан, то человек большого внутреннего благородства.

С таким пониманием гуманизма и всечеловечности не мог прими­риться рационализм классицистов. “ Герою своему искусно сохраните / Черты характера среди любых событий”, — требовал теоретик класси­цизма Никола Буало. Ориентация — на “классические”, античные об­разцы. Однако герои — личности, притом гораздо более определенные, чем средневековые и возрожденческие. Возникли социальные характе­ристики: благородство у дворян, скупость у мещан, лицемерие у клери­калов. Это было упрощение, но удобное для сцены.

Гражданский классицизм видел ценность личности в служении об­ществу. А если общество утратило прежние, хотя бы иллюзорно высокие идеалы? В стихотворении “Поэт и толпа” (1828) Пушкин написал: “Мы рождены для вдохновенья, / Для звуков сладких и молитв”, — утверждая прежде всего личную независимость человека. До него романтики от­вергли общество, начавшее омещаниваться, обуржуазиваться, но заодно с ним и всякое общество. Между ним и человеком нет гармонии. Само­ценная личность романтиков выше всего мира, создает собственный “мир иной” — мир грезы или прошлого, в котором люди были (хоте­лось, чтобы были) сильны и свободолюбивы (лермонтовское “Да, были люди в наше время…”). Мир утратил свое единство. Оставалось спу­стить “иные миры” на землю и связать их закономерной связью исто­рического развития социальной жизни, чтобы возник социально-исто­рический реализм, в котором характер предстает как обусловленный обстоятельствами (общественными, временными, национальными, про­фессиональными и др.). Его сложность объяснена не “всечеловечески”. Пьер Безухов, как и Дон-Кихот, то смешон, то величествен, то умен, то глуп и неловок, но все это не от внезапных “переворачиваний” с одной стороны характера на другую, как бывало в литературе вплоть до эпохи Просвещения, а от закономерного изменения. Здесь отражается и кон­-
кретная ситуация, и состояние общества в целом, и логика индивидуаль­ного характера (Элен и Анатоль Курагины не подвержены такой эволю­ции ни в каких ситуациях).

В литературе XX века много внимания уделяется неповторимым, в том числе и странным, характерам — таковы “чудики” В.М. Шукшина. У Ю.В. Трифонова немало персонажей, которые, подобно ренессансным, совмещают противоположные качества, например одаренность и прин­ципиальность с расхлябанностью, неприспособленностью и моральной нечистоплотностью, отсутствием элементарного такта (Сергей в повести “Другая жизнь”, 1975). Внешне это похоже на механическую сумму черт, но только внешне: характеры даны в соответствующих обстоятель­ствах, главным героям под стать их партнеры, и взаимодействие их оказывается противоречивой закономерностью.

До 60-х годов официально считалось, что характеры персонажей советской литературы — героические по преимуществу. Понадобились характеры-открытия, чтобы признать действительность более многооб­разной: Иван Африканович в повести В.И. Белова “Привычное дело” (1966), деревенские старухи у В.Г. Распутина, характеры в произведени­ях Шукшина, Трифонова, С.П. Залыгина и др. Сам героический характер был переосмыслен: традиционный, “результативный” подвиг для героя стал необязателен. Учитель Мороз, Сотников, лейтенант Ивановский в повестях белорусского писателя В.В. Быкова — те неизвестные герои, которые одержали моральную победу. У них есть предшественники в классическом реализме: кузнец Архип в “Дубровском” Пушкина риско­вал жизнью из-за кошки, герои “Войны и мира” JI.H. Толстого храбро воюют, но ни разу не показаны убивающими людей. В литературе по­следних десятилетий XX века акцент все более переносился с действия на характер как таковой. Опыт Ч. Айтматова, В.П. Астафьева, В.Г. Распу­тина здесь особенно показателен.

Вместе с тем в литературе постмодернизма характеры превращаются в “подпорки” для сюжета или неперсонифицнрованного потока созна­ния; характер как целостность исчезает.

Литература Нового времени отмечена повышенной проблемностью, что иногда даже выражалось заглавиями произведений: “Кто виноват?” А.И. Герцена, “Виновата ли она?” А.Ф. Писемского, “Что делать?” Н.Г. Чернышевского, “Кому на Руси жить хорошо” НА. Некрасова.

ПРОБЛЕМА (по-гречески — нечто брошенное вперед) — качество литературного произведения, его содержания и отчасти образного мира, сюжета и фабулы, выделение какого-то их аспекта, акцент на нем, инте­рес, во многом определяющий тип читательского восприятия.

Проблема может реализоваться на разных уровнях произведения. Так, философская проблематика “Моцарта и Сальери” Пушкина — ка­-
чество идейно-эстетического содержания этой маленькой трагедии. Для читателя в принципе не столь важно, действительно ли А. Сальери отравил ВА. Моцарта в 1791 году (Пушкиным дата не указана), важны два особенных характера, две резко различные жизненные позиции. Известные имена здесь нужны ради экономии художественных средств: нет необходимости объяснять, что один из персонажей — гений, а вто­рой — только талант. Но для любого художественно-исторического про­изведения принципиально важно, что оно о Петре Первом, или Суворо­ве, или Дмитрии Донском и о реальных событиях, с ними связанных. Здесь собственно историческая проблематика проявляется на уровне темы и образного мира произведения. Для русской классики особенно характерны различные социальные и социально-психологические про­блемы.

В “Трех мушкетерах” А. Дюма-отца есть ряд персонажей, носящих исторические имена, но имеющих мало общего с их реальными прото­типами. Это роман не исторический, а приключенческий, и авантюр­ность на уровне сюжета — аналог проблемы в собственном смысле, поскольку тематическое и идейно-эстетическое содержание в данном случае менее существенны, чем сюжет. В детективных же произведениях зачастую показываются несложные события, весь интерес состоит в раскрытии их секрета, в процессе этого раскрытия. Здесь — некий аналог проблемы, реализуемый на уровне фабулы.

Но в основном литературоведы, говоря о проблеме, имеют в видусодержательное качество, принадлежность высокой литературы (включая классику), ее и называют проблемной; другие “литературные ряды” [25]с точки зрения проблематики определяются труднее, часто это мнимо проблемные произведения, когда и автору, и читателю все в основном заранее понятно и известно, творческий поиск отсутствует. По другим, эпохального масштаба, мировоззренческим, причинам про­блемности нет в литературной архаике, героическом эпосе, где все решено изначально. Проблемность в искусстве появляется тогда, когда можно один и тот же предмет толковать по-разному. В традиционалист­ских литературах, до классицизма включительно, были известны персо­нажи и сюжетные схемы, но в рамках канона нужно было предложить новую трактовку известного материала. В этом и состояла проблема, которую ставили и решали художники.

Как и тема и проблема, художественная и д е я[26] невыразима в логи­ческих формулировках. Всю свою полноту и конкретность она приобре­тает лишь в единстве содержания и формы произведения[27]. Без анализа формы можно только условно выделить и приблизительно обозначить некий “идейный костяк”, превратить конкретную идею в абстрактную. В “Отцах и детях” Тургенева это идея противостояния поколений, возраст­ных и социальных, и вместе с тем их “родственности” (автору хотелось бы, чтобы противостояния не было), в “Воине и мире” Толстого — “мысль народная”, идея единения всех людей, в “Братьях Карамазовых” Достоевского — идея противоречий в людских душах и в человеческом “братстве”. Но это не сами художественные идеи, а их словесно-логиче­ский “перевод”, всегда очень неполный.

Правда, некоторые идеи выражаются авторами в прямых высказыва­ниях, особенно в лирических стихотворениях и поэмах: “Кто прячет про­шлое ревниво, / Тот вряд ли с будущим в ладу” (“По праву памяти” Твардовского). “Резонеры” в пьесах классицизма, якобы от себя, также прямо высказывали авторские мысли. Менее условны реалистические персонажи, которых писатели наделяли сознанием, подчас весьма близ­ким к их собственному (Константин Левин в “Анне Карениной” Толсто­го, бывший поэт Иван Бездомный в “Мастерс и Маргарите” Булгакова, философствующий совестливый милиционер Леонид Сошнин в “Пе­чальном детективе” Астафьева). Однако целостные идеи в любом случае шире того, что говорится в отдельных высказываниях.

Глубокие идеи могут опосредованно воплощаться в ситуациях и сю­жетах, имеющих сами по себе лишь частное значение. “Слово о полку Игореве” рассказывает об одном из многих походов, о поражении одной дружины, о не самом выдающемся историческом деятеле, удельном кня­зе, но это и героическое сказание о судьбах Руси в веках. Стихотворный лиро-эпос Пушкина о неудачной любви провинциальной барышни, начи­тавшейся сентиментальных романов, и скучающего светского петер­буржца был назван Белинским “в высшей степени народным произведе­нием”[28], отражающим состояние духа наиболее интеллектуально разви­-
той части общества в ответственный период русской истории и воплоща­ющим огромное общечеловеческое содержание, многие вечные свойст­ва души человеческой.

Нужно различать художественную идейность и тенденциозность. По­следнее слово употребляется в двух смыслах. Один смысл — настойчи­вое, страстное, подчеркнутое выражение своих идей глубоко убежден­ным художником. Такой подчеркнутости обычно не было на ранних ста­диях развития искусства. В “Илиаде” Гомера отношение к ахейцам (гре­кам) и троянцам почти одинаково сочувственно, гомеровские симпатии к ахейцам проявляются лишь в сюжете: у них больше могучих воинов, тро­янцев чаще и больше убивают, — а чисто человечески Гектор гораздо привлекательнее Ахилла. В раннем Средневековье, и не только в раннем, не было осознанной “собственности” на идеи. Авторы, зачастую ано­нимные, напрямую выступали представителями народа, общества, сосло­вия, говорили от их лица, полагая вместе с тем, что выступают от лица самой истины. В действительности в лучших произведениях выражались не только коллективные, “заданные”, но и оригинальные авторские идеи. В том же “Слове о полку Игореве” князья, “из лучших побужде­ний” вовлекшие в беду людей и землю, не просто воспеваются вассалом, как положено. Автор и осуждает их, и жалеет, и восторгается их решимо­стью, и переживает за них, и, конечно, радуется спасению Игоря, а на первый план ставит мысль о необходимости союза русских земель в трудные времена — то, чем пренебрег Игорь, за что поплатилась его дру­жина. В Новое время идеи писателей признаются их “собственностью”, которую они делают общим достоянием. Но и в эту эпоху бывали авторы подчеркнуто объективной манеры, как ИЛ. Гончаров или Г. Флобер. Они не тенденциозны в данном значении слова. Однако тенденциозность как страстная искренняя идейность в любом случае не вредит художествен­ности. Ф. Энгельс справедливо называл ярко выраженными тенденциоз­ными художниками Эсхила и Аристофана, Данте и Сервантеса, Шиллера, современных ему русских и норвежских писателей. Вместе с тем он рас­толковывал, что “тенденция должна сама по себе вытекать из обстановки и действия, ее не следует особо подчеркивать, и писатель не обязан пре­подносить читателю в готовом виде будущее историческое разрешение изображаемых им общественных конфликтов”[29].

Слово “тенденциозность” означает также форсированную односто­ронность идеи. Такая идея неизбежно ущербна. Официальная, тем более официозная советская литература вся была тенденциозна в этом смыс­ле. Впрочем, здесь мы часто имеем дело скорее с идеей не собственно художественной, а публицистической. Идеи, возникающие и существую­-
щие вне искусства, должны входить в него художнически претворенны­ми. Философские, социальные, политические, религиозные, моральные, естественнонаучные, гуманитарные, экономические, педагогические и прочие идеи в художественное творчество проникают на эстетической основе, выражаясь через отношения конкретных людей и их сознаний. Нет романов и стихотворений о физике как науке, о законе Ома и прочих естественнонаучных законах, но есть романы о физиках, напри­мер “Иду на грозу” Д. Гранина (1962).

Особую роль в искусстве играют социальные идеи. Русская литерату­ра социальна в очень большой мере. Но в советское время этим ее традиционным качеством спекулировали, в частности называли “без­ыдейными” художников, воплощавших в своем творчестве идеи обще­человеческого значения. Высокое искусство не бывает “безыдейным”, даже если ограничивается сравнительно узким кругом тем или проблем, обращается преимущественно к личной и природной жизни. А.А. Фет отнюдь не “безыдейный” поэт, у него есть обобщения космического масштаба, глубочайшие проникновения в сущность человеческого и природного бытия. Даже тогда, когда он декларирует замкнутость в узком мирке (“Только в мире и есть, что тенистый / Дремлющих кленов шатер… / Только в мире и есть этот чистый / Влево бегущий пробор”), он демонстрирует и формирует в читателе интенсивность и яркость видения, радость бытия, проявляющуюся и в самом малом.

Художественная идея в творческом процессе “растет” вместе со всем произведением. От стадии замысла она может значительно изме­ниться. Иногда писатель преодолевает предвзятую отвлеченную идею. Толстой хотел показать в романе “Воскресение” (1899) прежде всего нравственное возрождение избалованного барина князя Нехлюдова, а показал, что оно не так уж нужно его жертве, простой женщине Катюше Масловой, которая проходит действительно мучительный путь падения и очищения. Но не всякую исходную идею удается “одолеть” даже гениям. Так, Гоголя постигла неудача со вторым томом “Мертвых душ”.

В малохудожественной иллюстративной литературе идеи зара­нее готовы, к ним подбираются образы по тоже готовой схеме, как в печально знаменитых советских “производственных романах”. Элементы иллюстративности есть и в сложных произведениях, имеющих художест­венно-творческую основу. Иллюстративно, например, описание Земли по­сле ядерной катастрофы, которое разворачивает не кто иной, как Христос перед Пилатом, в “Плахе” (1986) Айтматова, романе, являющем собой не совсем удавшуюся попытку смелого художественного синтеза. В подобных случаях персонаж становится более или менее подходящей маской для автора, хотя п не классицистическим “резонером”.

В процессе творчества автор бывает свободен или несвободен в выражении тех или иных идей. Думая о том, чтобы его произведение не было отвергнуто по идеологическим причинам, писатель не так уж редко
прибегает к “автоцензуре”, самоограничению, сознательно искажает замысел, свою писательскую позицию в допустимых для него пределах. Так, Пушкин в стихотворении 1836 года “(Из Пиндемонти)” (“Не до­рого ценю я громкие права…”) мистифицирует читателя, скрывает бла­годаря заглавию в скобках то, что в нем выражена его собственная позиция, а не позиция Пиндемонте (фамилия приведена неточно, по­скольку Пушкин знал лишь цитаты из этого итальянского поэта по книге, где допущено такое искажение): само рассуждение о политиче­ских правах, хоть и не высоко теперь ценимых, было в николаевское время вольностью. Строка “Зависеть от царя, зависеть от народа” еще в черновике была изменена явно вследствие автоцензуры: “от властей” вместо “от царя”; в современных изданиях печатается “от царя” как более логичное, более соответствующее авторской мысли, ибо Пушкин не противопоставляет власти народу, а провозглашает идеал независи­мости от любой власти, самодержавной ли, парламентской ли (“народ­ной”). Особенно часто к автоцензуре были вынуждены прибегать писа­тели советского времени. Постоянно думала о том, в каком виде могут “пройти” ее стихи, Ахматова. Булгаков не раз переделывал своп пьесы, прежде всего “Дни Турбиных”, в надежде видеть их на сцене. Когда Алексей Турбин уже в конце 1918 года, распуская по домам юнкеров, гневно обличает генералов и “штабную ораву”, заявляет: “…белому движению на Украине конец. Ему конец в Ростове-на-Дону, всюду!”, — это фактически говорит не персонаж, боевой полковник, и даже не автор устами персонажа, это говорит сама общественно-политическая ситуация, в которой Булгаков осмелился написать пьесу о лучших пред­ставителях “белой гвардии”. Автоцензура определила в ней и готов­ность штабс-капитана Мышлаевского идти служить к красным (“По крайней мере буду знать, что я буду служить в русской армии”), и финальные слова пьесы:

“Н и к о л к а. Господа, сегодняшний вечер — великий пролог к но­вой исторической пьесе.

С ту д з и н с к и й. Кому — пролог, а кому — эпилог”.

Верный белому движению капитан Студзинский здесь сам констати­рует его поражение задолго до завершения гражданской войны, в нача­ле 1919 года. Выраженные в финале пьесы идеи неорганичны для Булга­кова, не являются, строго говоря, авторскими. Его же собственная глав­ная идея (даем ее понятийный аналог) — идея Дома как убежища, нормальных, теплых, доброжелательных человеческих отношений во времена, когда они подвергаются самым жестоким испытаниям. Немало пострадал от автоцензуры даже, казалось бы, такой безыскусственный “Василий Теркин” Твардовского.[30]

Сейчас понятие “художественная идея” пытаются заменить понятием “АВТОРСКАЯ ПОЗИЦИЯ”. Как говорилось выше, идея, подобно всему остальному в содержании произведения, — не только нечто “субъектив­ное”. Выражение “авторская позиция” звучит довольно механистично: как будто автор стоит и смотрит со стороны на то, что сам же изобразил. Но словосочетание это имеет широкое распространение. Характеризует оно скорее дотворческую стадию создания произведения, но, конечно, произведение — это и результат изначальной авторской позиции, а иног­да и ее эволюции. Например, в “Петре Первом” А.Н. Толстого очевидны следы довольно конъюнктурной позиции автора. В первой книге истори­ческого романа о царе, вышедшей в 1930 году (идеологически крайне тяжелом), всячески подчеркивается отсталость и бедность допетровской России, необходимость радикальных перемен в ней. Это был своеобраз­ный отклик на политику индустриализации и коллективизации СССР. В соответствии с историческими представлениями 20-х годов реформы Петра виделись автору романа буржуазно ориентированными. Отсюда подчеркивание роли “торговых людей”. Во второй книге романа, вы­шедшей в 1934 году, показано, что неудачи не остановят прогрессивного хода истории (тоже параллели с современностью, хотя, конечно, не пря­мые). Наконец, третья книга писалась в 1943—1944 годах с национально-патриотических позиций периода Великой Отечественной воины. Те­перь Петр никого не казнит и не пытает, умело воюет (лучше всех полко­водцев), заступается за простых русских людей, даже чуть ли не дружит с ними (бомбардиром Курочкиным, кузнецом Кондратием Воробьевым), защищает солдат от несправедливых иностранцев (в первой книге они умные, вежливые, доброжелательные, в третьей — во всем уступают рус­ским). Таким образом, идейно-эстетическое содержание этого романа неоднородно, он является выдающимся художественно-историческим произведением в основном благодаря ярким характерам, авторскому да­ру рассказывания, умелому “живописанию” далекого от современников автора быта, замечательному языку.

Виды идейно-эстетического содержания

В эстетике существует понятие “эстетические категории”[31]: прекрас­ное, безобразное, возвышенное, трагическое, комическое, героическое (одновременно этическая категория). Большинству из них в литературе и других искусствах соответствуют виды идейно-эстетического содержа­-
ния. Есть и “свои” виды содержания, не получившие в эстетике осмыс­ления как “категории”. Среди видов содержания героическое, трагиче­ское и романтическое являются разновидностями возвышенного.

ГЕРОИЧЕСКОЕ (героику) порождают мужественные, требующие по­двига и самоотверженности дела и поступки индивидуальности или масс во имя высоких общественных ценностей, а также соответствующая им тональность произведений искусства. Героическая ситуация “имеет кри­тический характер и предполагает максимальную, крайнюю мобилиза­цию и отдачу героем своих физических и духовных сил”[32].

Связь в героическом эстетического и этического в современном смысле была признана далеко не сразу. В Древней Греции словом “ге­рой” именовался сын бога и человека, полубог. Такие герои как правило и совершали выдающиеся подвиги, обеспечивающие им славу. Г.В.Ф. Ге­гель относил “век героев” только к глубокой древности, но понимал сло­во “герой” широко. По Гегелю, героями выступали основатели госу­дарств, первые законодатели и землеустроители, воля которых совпадала с всеобщими силами, направлявшими ход истории. Однако то было “не­посредственное единство субстанциального начала и индивидуальных склонностей, влечений, воли, так что индивидуальность сама для себя является законом, не будучи подчинена никакому самостоятельно суще­ствующему закону, постановлению и суду”. Так определялась “греческая добродетель”[33]. Новое понимание героики закрепило этот термин толь­ко за теми случаями, когда деяние совершается па общее благо пли ради утверждения общезначимых моральных ценностей и непременно сопро­вождается большим напряжением всех сил, часто связано с гибелью и смертельным риском. Со временем, однако, словом “герой” в литерату­ре стали называть всякий персонаж или главное действующее лицо[34].

Долгое время героическое требовало особой патетики, воспевания, прославления и связывалось прежде всего с подвигами воинов и полко­водцев, а также с выдающимися государственными заслугами. Пушкин в стихотворении “Я памятник себе воздвиг нерукотворный…” (1836) про­явил исключительную независимость, чувство собственного достоинства и мужество: это героическое самоутверждение великого национального поэта, который будет “любезен” народу огромными заслугами перед людьми. Л.H. Толстой, обратившись в “Войне и мире” к военно-патрио­-
тической тематике, утвердил непатетическую, скромную героику, развен­чал прославленных героев войны 1812 года (и тем более Наполеона с его маршалами), переадресовав основные заслуги в деле победы над на­полеоновской армией людям неизвестным, непритязательным, обижен­ным вниманием вышестоящих, вообще народной массе.

Советское литературоведение провозглашало социалистический реа­лизм искусством, “героическим по преимуществу”. Но в “Василии Тер­кине” А.Т. Твардовского, романе В.П. Некрасова “В окопах Сталингра­да” (1946), “Судьбе человека” М.А. Шолохова (1956), а затем в лучших произведениях прозы 50—80-х годов о Великой Отечественной войне (В.О. Богомолова, В.В. Быкова, В.П. Астафьева, ГЛ. Бакланова, раннего Ю.В. Бондарева и др.), в тетралогии ФА. Абрамова “Братья и сестры” (1958—1978), в первых ее книгах (первоначально — трилогия “Пряслины”), рассказывающих о самоотверженном труде женщин и подростков в далекой северной деревне во время Отечественной войны н сразу по­сле нее, утвердилась не официально-патетическая, а восходящая к Л.Н. Толстому непритязательная героика.

Когда в 1963 году в журнале Твардовского “Новый мир” был опубли­кован рассказ А.И. Солженицына “Матренин двор” о современной пра­веднице, одной из тех, без кого “не стоит село. / Ни город. / Ни вся земля наша”, это насторожило советскую критику. В.Л. Лакшину, рабо­тавшему в редколлегии “Нового мира”, пришлось в статье “Писатель, читатель, критик” защищать солжетщынскую Матрену и героиню пове­сти В.Н. Семина “Семеро в одном доме” (1965) Мулю аргументами, ко­торые могли бы быть весомыми для противостоящей стороны: “Героями делает людей не только подвиг, концентрирующий в яркой вспышке все силы характера и души, но и подвижничество, то есть то постоянное и сильное напряжение жизни, неустанное преодоление трудностей ради выполнения своего нравственного, социального, человеческого долга, которое есть удел многих вполне обыкновенных, но замечательных лю­дей…”[35] Это была еще довольно робкая попытка скорректировать пред­ставление о героике как доминанте литературы. В последние десятилетия существования СССР догматические установки насчет героики в литера­туре были существенно потеснены довольно широким спектром видов идейно-эстетического содержания.

С героическим тесно связано ТРАГИЧЕСКОЕ (трагизм), обнаружи­вающееся необязательно только в жанре трагедии. Эта разновидность возвышенного выражается позитивно неразрешимым конфликтом, вле­кущим к гибели либо тяжелым мучениям и утратам в общем достойных, заслуживающих глубокого сострадания людей. Трагический эффект —
“очищающее” психическое и моральное воздействие на читателей (зри­телей) — получил греческое название “катарсис” согласно определению трагедии в “Поэтике” Аристотеля: “…трагедия есть подражание дейст­вию важному и законченному… совершающее посредством сострадания и страха очищение подобных страстей”.[36] Трагическое переживание, бу­дучи эстетическим, завершается своего рода облегчением.

Высокий трагический герой может совершать преступления (Макбет у Шекспира, Борис Годунов и Сальери у Пушкина, Арбенин в “Маскара­де” Лермонтова, Хлудов в “Беге” Булгакова), но они трактуются как его заблуждения, жертвой которых в конце концов становится он сам. Ис­точниками трагизма бывают трагическая вина, трагическая ошибка героя или непреодолимые в данной ситуации внешние обстоятельства. Воз­можна общая трагическая тональность произведения, особенно в лирике, и трагическая картина мира в целом: у ряда романтиков, многих модернистов (так, в поэме Блока “Соловьиный сад” нет трагического конфликта между героями и трагической развязки, но недостаточность разных сфер жизни по отдельности и невозможность их объединить вы­ражают глубоко трагическое мироотношение), у некоторых других ху­дожников; в XX веке реалистов, склонных к принятию трагической кон­цепции бытия, это сближает с модернизмом, особенно на Западе.

Традиционно трагический герой — именно высокий герой, в тра­гедиях действовали герои истории либо мифов, легенд и известных исто­рических преданий, принадлежащие к социальной верхушке. Представ­ления эти менялись с трудом. Отсюда противоречие в пособии для абиту­риентов МГУ: в главе об А.Н. Островском доказывается, вопреки автор­скому подзаголовку (“драма в пяти действиях”), что “Гроза” — не соци­ально-бытовая драма, а трагедия, трагедия совести (PЛ, т. I, с. 207—213), выражающая состояние народного сознания в переломную эпоху; в при­ложенном же к пособию “Словаре литературоведческих терминов” без аргументов говорится: «Драмами являются “Гроза” и “Бесприданница” А. Островского, “Маскарад” М. Лермонтова, “Живой труп” Л. Толсто­го…» (PЛ, т. И, с. 297). Безусловно, высота души героя определяется не его социальным положением. Но, вероятно, возможна, по крайней мере в XX веке, трагическая художественная модель если не мира, то истории без трагического высокого героя. Бесспорно трагичен в “Чевенгуре” или “Котловане” А.П. Платонов несмотря на то, что героев, похожих на тра­гических, здесь нет: нелепые люди, нелепые поступки, нелепые (но часто страшные) события выражают в платоновских сюжетах трагедию народа, который и становится собирательным трагическим героем. Трагический
конфликт с традиционно “низким” героем первым развернул еще Пуш­кин в “Медном всаднике”.

К трагическому иногда приближается драматическое. Это как бы ослабленное трагическое: конфликт и его развитие отличаются значи­тельным напряжением, но все же не так остры, развязка обычно более благополучна. Однако В.Ф. Ходасевич, говоря о драме и трагедии, тонко подметил не количественное, а качественное отличие признаков первой от признаков второй — отсутствие катарсиса: “Драма ужаснее трагедии, потому что застывает на ужасе. Так было с Анненским-поэтом” (ВФХ. т.2, с. 109). Драматическое содержание присуще ряду лучших произведе­ний русской литературы, включая “Евгения Онегина” Пушкина и “Мас­тера и Маргариту” Булгакова (обилие комизма у последнего парадок­сальным образом этому не мешает).

Гораздо менее удачно, чем Ходасевич, попытался разграничить траги­ческое и драматическое Г.Н. Поспелов: он просто решил, не опираясь ни на какую-либо серьезную традицию в эстетике, ни на реальную историю мировой литературы, что драматический конфликт есть конфликт между личностью и некими внешними силами, а трагический — внутриличностный, борьба героя с самим собой, столкновение личностных и сверхличных ценностей в его сознании.[37] И.Ф. Волков справедливо расценил это как “очень узкое толкование трагизма в литературе”.[38] В свое время Чернышевский дал, наоборот, слишком широкую трактовку трагического как вообще ужасного, зависящего иногда от совершенно случайных при­чин (диссертация “Эстетические отношения искусства к действительно­сти”). В обиходной речи такое понимание закрепилось: попавший под трамвай “трагически погиб”. Но то в жизни, а не в искусстве. В “Масте­ре и Маргарите” Михаил Берлиоз попал под трамвай, однако трагиче­ским героем отнюдь не стал.

И Г.Н. Поспелов, и И.Ф. Волков по аналогии со словом “трагизм” употребляют слово “драматизм”. Трагическое и трагизм — синонимы. Но слово “драматизм” может значить совсем не то, что “драматиче­ское”. Впрочем, и слово “драматическое” может употребляется в ином значении. В.Е. Хализев пишет: «Слова “эпическое” (“эпичность”), “драматическое” (“драматизм”), “лирическое” (“лиризм”) обозначают не только родовые особенности произведении… но и другие их свойства» (ВЕХ, с. 296). Имеется в виду та или иная “тональность”, настроение, господствующее в произведении независимо от его литературного рода.

Эмигрантский литературовед Д.П. Святополк-Мирский писал о важ­ности в произведениях Тургенева (не только лирических по роду, как “Стихотворения в прозе”) “атмосферы”[39] преимущественно лириче­ской, выражающей глубоко личностную прочувствованность автором всего изображаемого, особую эмоциональную близость писателя к его героям. Не менее лирична тональность пушкинского “Евгения Онегина” (опять-таки необязательно в собственно лирических — по роду — отступ­лениях) или романа Пастернака “Доктор Живаго”. Разновидностью лиризма может быть, например, элегическая тональность (у Баратын­ского она свойственна не только элегиям). Серьезным рассказам, пове­стям, драмам Чехова лиризм свойствен, даже если в них встречаются весьма драматические ситуации.

Произведениям же Достоевского или Платонова, считавшего себя его принципиальным противником, присущ именно драматизм — собы­тийная и психологическая напряженность, вызывающая особое сопере­живание читателя даже вопреки снижающим деталям (у Платонова осо­бенно) сознания и поведения персонажей. Надо сказать, драматическая тональность обычно присуща произведениям драматического же содер­жания, но и трагического также.

В соответствии с духом древних эпопей говорят об “эпическом спо­койствии”, уравновешенности позиции какого-либо автора, его внеш­ней “отстраненности”, подчеркнутой объективности, взгляде “сверху” даже на самые острые столкновения героев, благодаря чему и читатель воспринимает изображаемое “со стороны”, как объективную данность. Эпичность характеризует такие разные произведения, как трагедия Пушкина “Борис Годунов”, повесть Гоголя “Тарас Бульба”, романы Гончарова, многие лирические стихотворения ИЛ. Бунина, цикл новелл И.Э. Бабеля “Конармия” (при чрезвычайной остроте сюжетных ситуаций), исторический роман А.Н. Толстого “Петр Первый”. Для современ­ной литературы чистая эпичность не характерна, хотя эпический род без­условно преобладает над лирикой и драмой.

Еще одна разновидность возвышенного (наряду с героикой и трагиз­мом) содержания в искусстве (и вне его — отношения к жизни) — романтика, глубоко личностное, особо эмоциональное, воодушевлен­ное стремление к неким идеалам, зачастую неопределенным, как следст­вие неудовлетворенности повседневностью. В искусстве романтика по­рождается как предметом изображения (герои-энтузиасты, исполненные романтики, — например Инсаров и Елена Стахова в “Накануне” Тургене­-

ва), так и авторской позицией (романтика странствий в поэзии Н.С.Гу- милева). В СССР романтика целенаправленно прививалась молодежи и объявлялась — часто под именем романтизма — неотъемлемой чертой искусства социалистического реализма.

Хотя романтика свойственна не только романтизму, но произведени­ям разных творческих методов, впервые она была четко отграничена от романтизма лишь в 1947 году Г.Н. Поспеловым[40], а в массовой критике и малопрофессиональном литературоведении эти понятия продолжают смешивать.

И.Ф. Волков наряду с традиционно признаваемыми “типами художест­венного содержания” выделил этологический (“нравоописательный”) тип[41] и интеллектуальность (крайне широко трактуя ее[42]), а В.Е. Хализев — “благо­дарное приятие мира и сердечное сокрушение” (например, “Ветка Пале­стины” Лермонтова и — необходимо добавить — “Когда волнуется жел­теющая нива…” его же, “Тишина” Некрасова, “Соборяне” Лескова, “Святою ночью” и “Студент” Чехова, “Лето Господне” и “Богомолье” И.С. Шмелева, позднее творчество Пастернака, включая стихотворение “Когда разгуляется”) и идиллическое — “радостную растроганность мирным, устойчивым п гармоничным сложением жизни, где находят се­бе место спокойное семейное бытие и счастливая любовь… единение че­ловека с природой, его живой, творческий труд”, как в первой части пуш­кинской “Деревни”, ряде эпизодов “Войны и мира”, истории счастливой любви Мастера и Маргариты до наступления катастрофы (ВЕХ, с. 71—72).

Общепризнанной стала категория сентиментальности, не сводимая к сентиментализму, в рамках которого она заняла в искусстве более пли менее заметное место. Сентиментальность — не просто чувст­вительность, которая, как разъяснял Поспелов, может обостряться в мо­мент торжества, похвалы с чьей-то стороны, в минуту восторженности или при печальных событиях. “Сентиментальность переживания возни­кает у человека тогда, когда он обнаруживает способность осознать во внешней незначительности жизни других людей, а иногда и в своей собственной, нечто внутренне значительное, во внешней недостюйно-
сти этой жизни внутреннее нравственное достоинство, являющееся простейшим сверхличным началом истинно человеческого существова­ния. Такое осознание вызывает чувство душевной умиленности, чувство растроганности”[43]. Сентиментален ранний Достоевский (“Бедные лю­ди” и особенно “Белые ночи. Сентиментальный роман” с подзаголов­ком “Из воспоминаний мечтателя”), но у него не всегда четко различа­ются сентиментальность и просто чувствительность.

Комплекс видов идейно-эстетического содержания связан со смех о м. Смешное бывает и разными видами содержания, и предметом по­каза в литературе (смеющиеся персонажи). Большинство теоретиков ли­тературы отождествляет смешное и комическое, сводит смех к осмеянию. “О комическом как источнике смеха (прежде всего насмешливого) пи­сали много (Аристотель, Кант, Чернышевскнй, А. Бергсон), разумея под ним некое отклонение от нормы, нелепость, несообразность; промах и уродство, не причиняющее страданий; внутреннюю пустоту и ничтож­ность, которые прикрываются притязаниями на содержательность и зна­чимость, косность и автоматизм там, где нужны поворотливость и гиб­кость” (ВЕХ, с. 75—76). Подтверждение тому — и статья “Юмор и сати­ра” в пособии для абитуриентов: “Комическими могут быть названы си­туации, если в ходе их обнаруживаются какие-то несоответствия в пове­дении людей, возникающие в результате ошибки, непонимания, ложной оценки… Однако чаще всего комическое ощущается в тех случаях, когда перед нами люди (конечно, психически здоровые), склонные неадекват­но оценивать свои возможности, в результате чего обнажается противо­речие между их реальными данными и претензиями. Например, комичен ученик, не обладающий хорошими знаниями, по желающий уверить ок­ружающих в обратном, или общественный деятель, претендующий на должность, на руководство, на чин, но не обладающий нужными для это­го способностями” (PЛ, т. II, с. 368)[44]. Действительно, комическое в таких случаях хорошо обнажается и ощущается. Но вообще смех, в лите­ратуре в частности, — проявление весьма различных сфер человеческого бытия и сознания.

Смех — это форма эмоциональной разрядки, вызываемой столкнове­нием ожидаемого (пли стабильного, нормального) с неожиданным (хотя бы внезапным снятием напряжения). Смех бывает чисто физиологиче­ской реакцией на внешний раздражитель. Бывает смех нервный: так сме­ется лермонтовский Печорин после смерти Бэлы в ответ на попытку уте­шения со стороны Максима Максимыча. Хохот не раз охватывает наэлек­тризованных героев Достоевского. Хохочет в плену Пьер Безухов, захва­ченный внезапной, потрясшей его мыслью: “Не пустил меня солдат.

Поймали меня, заперли меня. Кого меня? Меня? Меня — мою бессмерт­ную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!..” Граммофонная клоунада в “Железном потоке” А.С. Серафимовича вызывает необъяснимый хохот измученных толп. Но нормальный, естественный смех исконно был выражением жиз­нерадостности, полноты сил, душевного здоровья, торжества. “Гомери­ческий смех” богов в “Илиаде” не просто осмеивание хромающего Ге­феста: его физический недостаток вызывает в олимпийцах ощущение собственного телесного совершенства. Архаический смех от довольства собой может воссоздаваться в литературе Нового времени; так, в горь­ковской “Старухе Изергиль” люди мстительно смеются над страдающим от одиночества Ларрой, а Данко, совершив свой подвиг, перед смертью “засмеялся гордо”. Когда немолодой граф Ростов в “Войне и мире” тан­цует Данилу Купора, жизнерадостный подросток Наташа призывает всех смотреть на него, “заливаясь своим звонким смехом по всей зале”. Че­ховский “тонкий”, как говорилось выше, хихикает перед чиновным “толстым” вовсе не просто заискивающе (в своем чинопочитании он бескорыстен), но и от радости — не за бывшего школьного товарища, а за себя. У жены “тонкого” то же ощущение выражается в улыбке.

С древних времен народная культура требовала смеховой разрядки. В Древней Греции в рамках одного представления ставились три трагедии и одна “сатировская драма”, где те же трагические персонажи оказыва­лись смешными. Во время многочисленных н длительных праздников вышучивались все самые высокие представления официальной культуры. М.М. Бахтин, проанализировав большой материал, относящийся к Сред­невековью и Ренессансу, сделал вывод, что до XVI века включительно смех был главным образом амбивалентным, утверждающим и ни­спровергающим одновременно. Он имел “миросозерцательный” харак­тер. В Средневековье “смех так же универсален, как и серьезность: он направлен на мировое целое, на историю, на все общество, на мировоз­зрение. Это — вторая правда о мире, которая распространя­ется на все…”[45] Другой исследователь, М.И. Стеблин-Каменский, не со­гласился с выводами Бахтина, назвав архаический смех ненаправлен­ным, просто смешащим в отличие от направленного на определенный объект, осмеивающего смеха Нового времени; единственным живым проявлением архаического смеха в искусстве наших дней называлась клоунада. Осмеивающий смех признавался и в древности; но, по Стеблин-Каменскому, Аристофан осмеивает конкретных людей (хотя и в виде “типов”), а еще не художественные обобщения[46]. Фактически же подхо­-
ды двух ученых не опровергают, а дополняют друг друга. Чисто смешаще­го смеха действительно было много в древности, и сейчас он представ­лен не только клоунадой, но и бытовыми шутками, разными формами остроумия, юмористикой, анекдотами. «Смех часто бывает свободным от направленности на локальный предмет. Таковы “чистая” жизнерадост­ность в быту или универсальная ирония романтика»[47]. Однако существо­вал и праздничный, карнавальный смех, направленный на все мирозда­ние, он широко представлен в “Гаргантюа и Пантагрюэле” Ф. Рабле.

Древнерусская официальная культура относилась к смеху более стро­го, чем западноевропейская, здесь “смех” и “грех” нерасторжимы. Ско­морохи преследовались и во всяком случае осуждались. Но тем приятнее был запретный плод[48]. В XVII веке, с началом секуляризации культуры, распространилось много смеховых литературных произведений. “Все- шутейшие и всепьянейшие соборы” показаны в историческом романе А.Н. Толстого “Петр Первый”.

Классическое приятие жизни предполагает и смех. Показательно про­тивопоставление Моцарта, которому веселье и даже дурачество не меша­ет быть очень глубоким человеком, и вечно серьезного Сальери у Пушки­на. В “Братьях Карамазовых” Достоевского старец Зосима — идеолог радости и веселья, сам много радующийся и веселящийся. Это вызвало отповедь В.В. Розанова, большого поклонника страха Божия.

Целесообразно относить к области КОМИЧЕСКОГО только смех, на­правленный на определенный объект, осмеивающий его.

В комическом так или иначе присутствует несообразность формы и содержания явления, контраст противоположных начал в сопоставлении с нормой или эстетическим идеалом.

Объект осмеяния обычно обобщен: по наблюдению А. Бергсона, если в трагедии на первом плане личность, характер (отсюда имена в заглави­ях), то в комедии — некие явления (отсюда названия комедий Мольера: “Скупой”, “Мизантроп” — обозначения “родовые” — или “Ученые женщины”, “Смешные жеманницы”)[49]. Явления при этом бывают мель­че и уже их сущности. М.А. Щеглов в 1954 году напоминал, «что “чело­век в футляре”, вместивший в себя дичь и гнет “безвременья”, — это всего лишь учитель Беликов, “унтер Пришибеев” — отнюдь не шеф жан­дармов, а Тартюф — во всяком случае, не кардинал»[50].

Противоречие норме создает внешний комизм (физиологический, случайных ситуаций и т.д.), противоречие идеалу — комизм оценочно- обобщающий, комизм внутренней неполноценности и ничтожности. Формы комизма первого типа — средства выражения ЮМОРА, второго типа — средства выражения как юмора, так и САТИРЫ и сарказма. Древняя физиологическая форма комизма — это всевозможные смеш­ные уродства, достигаемые с помощью гиперболизации (например, грим клоуна). В. Гюго романтически контрастно столкнул такой комизм с тра­гизмом сознания и судьбы героя в романе “Человек, который смеется” (1869). Комические персонажи Дж. Свифта, Э.Т.А. Гофмана, Н.В. Гоголя, Н. Щедрина даже через физиологические детали демонстрируют функ­ции социального организма. Парадоксальность преодоления идеи тела как живого многомерного целого проявляется в повести Гоголя “Нос”, где нос — и “вещь”, и недоброжелательный к “майору” Ковалеву само­званец, значительно превосходящий его в чипе.

Сатира и сарказм не покрываются понятием “комизм”. Они, особен­но на ранних стадиях литературы, могут быть и не смешными, даже как правило были. В Древнем Риме существовали сатуры (сатура значит “смесь”, нечто аналогичное окрошке) — сборники стихотворных и про­заических произведений нарочито различного характера (притчи, популярно-философские рассуждения, инвективы, то есть бранные речи, рез­кие обличения реальных лиц, и т.д.). К концу II века до н.э. сатура стала целиком стихотворным произведением, а позже превратилась в жанр са­тиры; Ювенал (I—II века) был знаменит своими гневными сатирами. Именно в качестве жанра сатира существовала много веков, довольно широко ее практиковал классицизм. Идейно-эстетическое содержание сатиры стало проникать в разные жанры. В XIX—XX веках сатиру как жанр вытеснила сатира как вид содержания. Она непременно предпола­гает критику разных явлений с позиций высокого идеала; в этом смысле следует понимать слова Гоголя о смехе как единственном положитель­ном “лице” его комедии “Ревизор”. Н. Щедрин свою желчную, сарка­стическую сатиру чаще всего реализовывал в свободном жанре очерка. Она не всегда смешна (преимущественно серьезной сатирой отличается, например, роман в очерках “Господа Головлевы”). Сарказм — это него­дующая насмешка, которая выражает весьма сильное возмущение. Сар­кастичен финал “Повести о том, как один мужик двух генералов прокор­мил”, причем сарказм направлен как против ничего не умеющих делать генералов, так и — в меньшей степени — против покорного мужика: “Однако н о мужике не забыли; выслали ему рюмку водки да пятак сереб­ра; веселись, мужичина!”

Сатира чаще охватывает все произведение (“Клоп” Маяковского), реже — отдельные образы пли сцены. В “Днях Турбиных” Булгакова в основном сатирично второе действие (из четырех): картины во дворце
гетмана и в “штабе 1-й кинной дивизии” петлюровцев, есть сатириче­ские моменты и в других действиях; близко к сатирическому изображе­ние Тальберга.

Юмор же — это разновидность комического, предполагающая добро­душное осмеяние человека или явления, зачастую “одобрение под мас­кой осмеяния”[51]. Классические юмористические персонажи — Дон Ки­хот и Санчо Панса М. Сервантеса, мистер Пиквик Ч. Диккенса (“англий­ский юмор” вошел в поговорку), герои “Вечеров на хуторе близ Диканьки” Гоголя. В литературе XX века значительна роль юмора в серьезных произведениях В.М. Шукшина, В.И. Белова и др.

Юмористика составляет один из специализированных “литературных рядов”, в котором юмор становится жанрово-стилевой основой произ­ведений, как правило очень небольших. В маске Козьмы Пруткова, со­зданной А.К. Толстым и его двоюродными братьями Жемчужниковыми, сочетаются юмор, сатира и собственно смеховое, чисто смешащее нача­ло. Замечательным юмористом был мастер устных рассказов И.Ф. Горбу­нов (1831—1895). Расцвет юмористики пришелся на конец XIX и начало XX века, ее представители играли заметную роль и в литературе русского зарубежья (Тэффи, Саша Черный, Дон-Аминадо). Во второй половине XX столетия юмор широко выплеснулся на эстраду, соединившись с ак­терским искусством (как уже было у Горбунова — автора и исполнителя).

На практике нередко бывает трудно разграничить и разделить юмор и чисто смеховые моменты. Например, в эпизоде посещения Петрушкой и Селифаном (“Мертвые души” Гоголя) неназванного заведения и их трудно­го возвращения оттуда “эпическая” манера повествования (без слова “пья­ные”) создает эффект комический (осмеивающий) и смеховой (только смешащий). Во всяком случае, к юмору это ближе, чем к сатире. Сочетание юмора и просто смешащего смеха характерно для раннего Чехова.

К видам идейно-эстетического содержания относится и ИРОНИЯ — “осмеяние под маской одобрения”[52]. Ирония может быть просто тропом — словесным иносказанием. “Отколе, умная, бредешь ты, голова?” — иро­низирует Лисица над глупой головой Осла в басне Крылова “Лисица и Осел”. Контекст, а в живой речи — интонация помогают понять подлин­ное значение слова, а не переносное. Есенин иронизирует над собой, якобы торжественно называя себя “гражданином села”, где “когда-то баба родила / Российского скандального пиита”: контекст стихотворения “Русь советская” в общем исключает высокий стиль в прямом употреб­лении, лексика здесь контрастна (баба — пиит).

Насмешка в иронии завуалирована, это отличает ее от юмора — реак­ции прямой, открытой. Сатирическая ирония переходит в сарказм. Иро­-

ническим может быть и изображение персонажа (Ноздрев в “Мертвых душах Гоголя) и даже целого общества (губернский город NN там же).

Немецкий романтизм на рубеже XVIII—XIX веков выработал целое ироническое мироотношение, которое так и называется: романтическая ирония. Романтик считает себя абсолютно свободным, для него нет авто­ритетов; иронизируя над жизнью, он пытается преодолеть ограничен­ность человеческих возможностей, хотя бы в эстетическом сознании со­единить противоположности страдания и радости, отчаяния и восторга. Во второй половине XIX столетия Ф. Ницше расценил иронию противо­положным образом — как синоним страха и отчаяния. Блок в 1908 году написал статью “Ирония”, где достаточно определенно соотнес иронию с декадансом, назвал болезнью, родственной душевным недугам. Во вто­рой половине XX века постмодернизм, отказавшись от всяких “оконча­тельных” идей, вновь вооружился иронией как универсальным средст­вом выражения полной независимости человека.

Смеховое и комическое пользуются многими приемами, среди кото­рых алогизм, каламбур, буффонада, фарс, гротеск. Алогизм — это наме­ренное нарушение логических связей в суждении (в доме Ноздрева Чи­чикову «были показаны турецкие кинжалы, на одном из которых по ошибке было вырезано: “Мастер Савелий Сибиряков”»), каламбур — иг­ра разными значениями слова (“Ноздрев был в некотором отношении исторический человек. Ни на одном собрании, где он был, не обходилось без истории”) или использование ради шутки омонимии, совпадения разных слов в звучании (из “Рифм и каламбуров” Д.Д. Минаева: “Жени­хи, носов не весьте, / Приходя к своей невесте”, “Ценят золото по ве­су, / А по шалостям — повесу”), либо сходства каких-то слов (в “драме” Козьмы Пруткова “Любовь и Силин” — название тоже каламбурное — действуют “гишпанец” Дон-Мерзавец и “гишпанка” Ослабелла). Буф­фонада — это внешний комизм в театре, например, падение подслуши­вавшего Бобчинского с дверью в гоголевском “Ревизоре”. Первую со­ветскую пьесу (1918), написанную в эксцентрическом духе, ее автор Ма­яковский назвал “Мистерия-буфф”. Фарсом назывался малый комиче­ский жанр средневекового театра, использовавший образы-маски, экс­центрику, острые положения, словесный комизм. В расширенном смыс­ле фарс — грубый комизм вообще. Слово “фарс” звучит презрительно, как “шутовство”, но в художественном произведении фарсовые черты могут придать персонажам оригинальность. Этих черт в “Ревизоре” Го­голя не лишены Добчинский н Бобчннский. В духе фарса разыгрывается сцена в гетманском дворце в “Днях Турбиных” Булгакова.

ГРОТЕСК по происхождению не комический пли не чисто комиче­ский прием, он используется и в серьезных, даже остро драматических и трагических произведениях (Медный Всадник у Пушкина, Тамара и Де­мон в поэме Лермонтова “Демон”, человек-медведь в поэме Маяков­-
ского “Про это” и др.). Гротесками были названы орнаменты, найденные в конце XV века Рафаэлем при раскопках подвалов императора Тита (гротов). На них человеческие фигуры причудливо срастались с растени­ями, телами животных и фантастических существ. В императорском Риме это было проявлением утраты веры в богов и мифологические метамор­фозы: прием был откровенно условным. Неверно, что гротеск “широко использовался в мифах, легендах и сказках” (РЛ, т. II, с. 295). Мифоло­гия, пока она жива, базируется на безусловной вере в миф. Сказки изна­чально были вымыслом, но это цельный, единый художественный мир, где чудеса совершенно естественны. Не любая фантастика гротескна. Гротеск в точном смысле слова — это соединение в одном образном мире правдоподобного, естественного — и фантастического. В гоголев­ских “Вечерах на хуторе близ Диканьки” или “Портрете” гротеск есть, в “Ревизоре” и “Мертвых душах” — нет. Но при переносе термина на литературу его значение расширилось. Гротеском стали называть все странное, алогичное, причудливое[53]. Это уже скорее бытовая речевая практика, какая-то четкость в определении должна быть. Одна из воз­можных формулировок — зафиксированная В.Е. Красовским: «Гротеск — это фантастическая гипербола. Гипербола ближе к реальности, гротеск — к сну-мороку, кошмарному сну, в котором фантастические видения, будо­ражащие воображение, не поддаются логическим объяснениям, могут стать для людей ужасающей “реальностью”» (РЛ, т. II, с. 295).

В XX веке гротескные образы, выполняющие очень разные художест­венные задачи, создали Маяковский (“Необычайное приключение…”, “О дряни”, “Прозаседавшиеся”, Фосфорическая женщина в комедии “Баня” и др.), Булгаков (“Собачье сердце”, “Мастер и Маргарита” и др.), Ахматова (“Новогодняя баллада”, толпа мертвецов из 1913 года, посетившая героиню в “Поэме без героя”), Твардовский (разговор тя­жело раненного Василия Теркина с персонифицированной смертью), Распутин (образ Хозяина, фантастического зверька “чуть больше кош­ки”, в повести “Прощание с Матерой”).

Гротеск и другие приемы, используемые, в частности, в комических целях, — это уже, конечно, не виды идейно-эстетического содержания (как сатира, юмор, ироння в определенных случаях), а только способы их оформления.

Образный мир

Образный мир, или семантика (непосредственный “смысл”) художе­ственного текста, — это все, что передается читательскому сознанию и воображению художественной речью, Это содержание речи, составляю­щей текст, но форма тематического содержания. Сюда входят всевоз­можные детали, создающие пейзажи, интерьеры и т.д., персонажи с их портретами, жестами, всем поведением, внутренним миром (если он то­же изображен), поступками, может быть, судьбой, события, организован­ные в сюжет, и внесюжетные события, всякого рода отступления, облада­ющие своим более или менее самостоятельным содержанием. В лирике это прямо выраженные мысли и переживания лирического субъекта. Бы­вает и иносказательная персонажная лирика, в которой чувства и настро­ения могут быть выражены каким-то минимальным сюжетом (“Утес” Лермонтова). Иногда лирические излияния порождаются сценкой, кото­рая сжато пересказывается в стихотворении (“Некрасивая девочка” За­болоцкого).

Г.Н. Поспелов называл этот уровень произведения (“сторону”, как он говорил) предметной изобразительностью или детализацией. Не все в произведении предметно, не все изображается, описывается детально, но ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ДЕТАЛЬ играет часто значительную роль. Это микроэлемент описательного образа, как мотив — микроэлемент, “не­разложимая часть” (БТ, с. 182) динамического образа.

Удачно найденная деталь способствует определенности, представи­мости, запоминаемости образа. Так, толстовский Тушин (“Война и мир”) впервые предстает перед читателем (и суровым штаб-офицером) в походной палатке по-домашнему — без сапог. Это деталь неповторяю­щаяся. Повторяющаяся деталь — трубочка-”носогрелка”, которой Тушин постоянно вознаграждает себя в бою за успехи своей батареи. Но и эта деталь еще не становится лейтмотивом, который “скрепляет” образ на большом пространстве текста.

Противопоставляются детали и подробности (во множественном чис­ле), которыми злоупотребляли натуралисты, а также и некоторые роман­тики (особенно В. Гюго) и реалисты. Чехов — мастер выразительной де­тали (например, в “Хамелеоне” пальто Очумелова, которое он то снима­ет, то надевает, так как его бросает и в жар и в холод), но враг подробно­стей, ведущих к описательности, зачастую самоценной. «У Вас так много определений, — упрекал он М. Горького в письме от 3 сентября 1899 года, — что вниманию читателя трудно разобраться и оно утомляется. Понятно, когда я пишу “человек сел на траву”; это понятно, потому что ясно и не задерживает внимания. Наоборот, неудобопонятно п тяжелова­то для мозгов, если я пишу: “высокий, узкогрудый, среднего роста человек с рыжей бородкой сел на зеленую, уже измятую пешеходами
траву, сел бесшумно, робко и пугливо оглядываясь”. Это не сразу укла­дывается в мозгу, а беллетристика должна укладываться сразу, в секунду». Горький действительно любил описывать облик даже третьестепенных персонажей, испытывая интерес к каждому человеку и воспринимая мир как яркий, красочный. Поэтому даже самоценные портреты у него обыч­но не вредят художественности, а, скажем, в рассказе “Ледоход” посто­янное возвращение к облику Осипа, изменяющемуся в зависимости от ситуации, лишь динамизирует сюжет.

В эпосе и драме на первом плане всегда ПЕРСОНАЖИ, действующие лица. Это могут быть не только люди, но и животные и фантастические существа, даже вещи, но так или иначе очеловеченные в сюжете, олицет­воренные. Действие может оказываться по сути бездействием, то есть цепью мелких, бесцельных, не имеющих последствий поступков, или пе­редавать повторяющиеся состояния, однако что-то в произведении не­пременно происходит. У Чехова течение жизни без видимых изменений либо повторение прежних ситуаций с некоторыми внешними изменени­ями, как в “Душечке”, выражает ощущение всеобщей кризисности бы­тия; то, что устраивает некоторых изображенных Чеховым людей, вызы­вает состояние тоски, тревоги, беспокойства и смутную мечту о другой жизни в персонажах иного плана, как и в самом писателе.

Персонажи дореалистической литературы наделялись свойствами, присущими, как тогда считали, людям независимо от их национальности, общественных обстоятельств, исторического времени. Они и “выгляде­ли” и вели себя чаще всего так, как современники автора. Установка на некую норму убеждала сильнее, чем реальность. Например, Д. Дефо знал, что английский моряк Александр Селкирк, проживший на необитаемом острове четыре года, порядочно одичал, но его Робинзон Крузо (роман 1719 года) за 28 лет жизни на острове благодаря неустанному труду, вдохновляемому укрепившейся религиозной нравственностью (герой раскаялся в своем юношеском легкомыслии), в одиночку достигает боль­ших “цивилизаторских” успехов и наконец приручает дикаря-людоеда Пятницу. Последователи Дефо создали целую “робинзонаду”.

Большое приобретение искусства Нового времени — умение наделять персонажи историческими и конкретно-социальными характерами. Пер­сонажи вообще стали больше различаться между собой, их разнообразие вытеснило жесткие амплуа, прежде особенно свойственные театру. Но утрата “универсальнои”типизации привела и к тому, что новые персона­жи не превращаются больше в так называемые вечные образы, способ­ные “отрываться” от своего произведения и переходить в другое, друго­го автора, пли даже в общественные сознание и психологию (“донкихот­ство”, “донжуанство”, “гамлетизм”), хотя заимствование прежних веч­ных образов продолжается. Один писатель берет у другого, конечно, не персонаж целиком, не переписывает произведение предшественника —

он берет общую схему, варьируя характер персонажа иногда весьма воль­но. Так, пушкинский Дон Гуан напоминает мольеровского Дон Жуана лишь повышенным интересом к женщинам, а байроновский Дон Жуан и в искусстве соблазнителя и в любовных приключениях уступает своим соименным предшественникам.

Персонаж может заимствоваться не только из литературы прошлого (а также мифологии, фольклора, других видов искусства: например, в цикле Блока “Кармен” героиня соотносится не столько с новеллой П. Мериме, сколько с оперой Ж. Бизе), но и из реальной истории, иметь прототипом кого-либо из современников автора или соединять в себе черты разных людей. Так, толстовским Долохов наделен внешностью и некоторыми особенностями поведения старшего современника Пушкина графа Ф.И. Толстого, прозванного Американцем; фамилия этого персо­нажа близка к фамилии Дорохов, которую носили генерал, командовав­ший в 1812 году партизанским отрядом, и его сын Руфин Дорохов, со­служивец Лермонтова на Кавказе, офицер, не раз разжаловавшпйся в солдаты за дуэли и буйное поведение; а поездка на разведку к французам во французском мундире напоминает о еще одном партизане 1812 года, А.С. Фигнере, который под видом французского офицера вел разведку в занятой противником Москве. Во всех случаях писателю, создавая персо­наж, необходимо много домысливать. Большинство же персонажей со­здается с помощью вымысла.

Главный герой произведения в Новое время обычно в том или ином отношении близок автору, особенно в романтизме. Пушкин, аттестовав Евгения Онегина как своего “приятеля”, вместе с тем постарался отме­тить “разность” между ним и собой, подчеркивая тем самым не только какие-то особенности характера персонажа, но и новаторство нового жанра, романа в стихах, а по сути и нового творческого принципа, кото­рый потом, уже после смерти Пушкина, будет назван реализмом. Лер­монтов в предисловии ко второму изданию “Героя нашего времени” дистанцировался от Печорина, назвав его образ портретом, составлен­ным из пороков всего своего поколения, но в предисловии к “Журналу Печорина” просил понимать заглавие романа буквально, не как ирони­ческое: Печорин явно лучше большинства окружающих его несмотря на все свои пороки; очень многие черты “героя времени” Лермонтов спи­сал с себя. Поздний Гоголь пытался объяснить то, что он сотворил, много осмеяв, как борьбу со всем дурным в его собственной душе. Но так или иначе наследовавшие Гоголю писатели были разносторонними художни­ками, способными проникнуть в чуждое им сознание. Барин Илья Ильич Обломов и его слуга Захар — создания купеческого сына Гончарова. Ли­берал и артистическая натура Тургенев, ровесник братьев Кирсановых, с большой объективностью изобразил демократа, нигилиста, представите­ля молодого поколения Базарова, как художник он преодолел в себе
враждебность к зарождающемуся социальному типу. Достоевский, про­тивник насилия, проник в психологию “идейного” убийцы Раскольнико­ва. Граф Л.H. Толстой изображал не только аристократов, но и простой народ; вслед за автором “Евгения Онегина” он явился мастером созда­ния не только мужских, но и женских образов. Чехов охватил в своих рассказах, повестях и драмах самые разные общественные слои, людей утонченных и примитивных, попытавшись понять всех и быть относи­тельно снисходительным к человеческим слабостям.

Русская литература, прежде всего литература XIX века, прославилась

п с и х о л о г и з м о м, то есть непосредственным изображением внут­реннего мира человека, его мыслей, переживаний, ощущений, которое определяется закономерностями его характера как некой целостности, пусть изменчивой и противоречивой.

Психологизм понимается в литературоведении по-разному. Есть мнение, что вся литература порождена “социальной психологией” и непсихологической литературы не бывает. По другому мнению, психо­логизм — это любое непосредственное изображение внутреннего мира человека, лирике присущее исконно, а в эпосе выработанное сентимен­тализмом. Третья точка зрения: психологизм бывает и непрямым, о переживаниях героев можно догадываться по их поведению, речам, выражению лица и т.д. (Тургенев был принципиальным сторонником именно такого показа психологии). Величайшим психологом считается Шекспир. Но в драме вообще вся психология передается через речи героев, у авторов же эпохи Возрождения нет достаточного единства характеров персонажей, которое бы определяло своеобразие психоло­гии только данного персонажа: свои собственные излюбленные мысли, остроты, привычные восклицания и т.д. Шекспир может вложить в уста почти любого персонажа, и с практически любым могут происходить внезапные, иногда лишь внешне и слабо мотивированные перемены. Психология героев Шекспира действительно весьма богата, но это не тот психологизм, вершинами которого стали произведения Толстого и Достоевского. Их персонажи тоже могут меняться в своем поведении и настроении, как Наташа Ростова во время отъезда из Москвы перед вступлением в нее французов, но подобная перемена возможна только с ней, а не с “пустоцветом” Соней, тем более с Элен и другими внутрен­не застывшими людьми.

Чернышевский в статье-рецензии о ранних произведениях графа Л.Н. Толстого писал: “Психологический анализ может принимать раз­личные направления: одного поэта занимают всего более очертания ха­рактеров; другого — влияние общественных отношений и житейских столкновений на характеры; третьего — связь чувств с действиями; чет­вертого — анализ страстей; графа Толстого всего более — сам психиче­-
ский процесс, его формы, его законы, диалектика души, чтобы выразить­ся определительным термином”[54]. К психологизму как таковому безус­ловно относятся лишь пятая и отчасти третья разновидности психологи­ческого анализа.

Человек в литературе предстает в окружении природы и вещей. ПЕЙ­ЗАЖ в литературе редко бывает самоценным описанием природы, обыч­но выражает чувства, настроения человека, чьими глазами он увиден. Ф.И. Тютчев — не пейзажист, а натурфилософ. АЛ. Фет больше любуется красотой природы, но и это проявление его общей позиции: он утверж­дает жизнь как красоту. Пейзаж может играть композиционную роль. На­пример, в первой части пушкинской “Деревни” дана спокойная широ­кая картина мирной природы, а во второй части ей противопоставляется “невежества убийственный позор”, то есть зрелище неестественного для просвещенного человека произвола “барства дикого”. Эта антитеза заостряет и поэтизирует идею стихотворения, которая звучала бы слиш­ком декларативно без выводящих к нем описаний. Гораздо сложнее роль пейзажа в стихотворении “…Вновь я посетил…”, где, как и в “Деревне”, рисуются окрестности Михайловского. Там был пейзаж только “даль­ний”, здесь и “дальний”, и “ближний”. Прежнее место ссылки много пережившему Пушкину стало интимно дорого, он словно разговаривает с милыми ему существами, в конце отрывка прямо обращаясь к “младой роще” и кустам: “Здравствуй, племя / Младое, незнакомое!” Он вообра­жает пейзаж будущего, то, что увидит его внук. Противопоставление здесь тоже есть, но это противопоставление вечной, хоть и постоянно обновляющейся природы и невечного человека. Пушкин не в обиде на “общий закон”, приемлет жизнь такой, какова она есть, и ценит как ве­ликий дар при всех своих грустных размышлениях и воспоминаниях.

В “Герое нашего времени” Лермонтова Кавказ прежде всего экзоти­ка, источник новых сильных впечатлений. Но он же и фон психологиче­ского состояния Печорина, которому на Кавказе лишь ненадолго удалось развеять свою скуку, порожденную отчуждением от не понимающих и не принимающих лучшее в нем людей. Уже в “Княжне Мери” он не слиш­ком дорожит жизнью, но по дороге к месту дуэли, готовый смертельно рисковать, он особенно чуток к красоте окружающего мира: “Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за зеленых вершин, и слияние первой теплоты его лучей с умирающей прохладой ночи наводило на все чувства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня; он золотил только верхи уте­сов, висящих с обеих сторон над нами; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах, при малейшем дыхании ветра осыпали нас се­-
ребряным дождем. Я помню, — в этот раз, больше чем когда-нибудь прежде, я любил природу”. Примирительная позиция Тургенева в “От­цах и детях” сильнее всего сказалась в финальном поэтическом описа­нии сельского кладбища с могилой так рано умершего Евгения Базарова, цветов, которые «безмятежно глядят на нас своими невинными глазами: не об одном вечном спокойствии говорят нам они, о том великом спо­койствии “равнодушной” природы; они говорят также о вечном прими­рении и о жизни бесконечной…» Всем читателям “Войны и мира” памят­ны описания лунной ночи в Отрадном, когда князь Андрей случайно под­слушал восторженные слова Наташи, и двух его “встреч” со старым ду­бом, послуживших толчком к нравственному пробуждению героя, не­сколько лет пребывавшего как бы в отчуждении от жизни.

В XX веке прекрасные и много говорящие картины природы дают проза Бунина, Шолохова, Распутина, поэзия Есенина, Пастернака, Забо­лоцкого (наиболее глубокого натурфилософа в советское время). У Есе­нина пейзажи, даже космические, тесно связаны с реалиями деревенско­го быта, из них черпаются средства поэтического иносказания. Присталь­ное внимание выходца с Рязанщины к природе говорит о том, что “кре­стьянский сын” смотрел на нее уже несколько со стороны. В “Анне Ка­рениной” природой восхищается приехавший к Левину погостить князь Степан Аркадьевич Облонский, а не сам Левин, для которого это естест­венная среда существования.

Употребительно также довольно нелепое словосочетание “городской пейзаж”. Облик города, конечно, может быть не менее значим в искусст­ве, чем пейзаж как таковой. Пушкин в первой главе “Евгения Онегина” оставил художественное свидетельство о пробужденном барабаном Пе­тербурге, в главе седьмой точно, с упоминанием известных зданий по пути следования, описал въезд Лариных в Москву с севера; в “Медном всаднике” символическим значением наделено своего рода столкнове­ние величественного имперского города и непокорившейся мощной стихии. В “Преступлении и наказании” Раскольников не может отвлечь­ся от тягостных дум, даже глядя на панораму этого города с моста; в об­щем писатель и его герой на красоты Петербурга не реагируют, даже когда действие происходит в импозантных местах: Раскольников встре­чает обесчещенную пьяную девочку и приглядывающегося к ней госпо­дина на “К—м бульваре”, судя по топографии города, Конногвардей­ском, отходящем от Сенатской площади. Гораздо больше внимания уде­ляется петербургским дворам и доходным домам, в которых найдутся и каморка под самой кровлей, похожая на шкаф и на гроб, для Родиона Раскольникова, и странная комната с острым и тупым углами для Сонеч­ки Мармеладовой.

ИНТЕРЬЕР в литературе описывается почти исключительно для ха­рактеристики того, кто в нем живет, и для указания на степень материаль-
ной обеспеченности данного персонажа. В “Евгении Онегине” петер­бургским “кабинет / Философа в осьмнадцать лет” представлен только изящными вещицами, которые могут почти все уместиться на туалетном столике. Подробнее и, конечно, по контрасту описан, в основном изнут­ри, “почтенный замок” деревенского дяди, в частности упомянут “по­кой”, где тот “лет сорок с ключницей бранился, / В окно смотрел и мух давил”. В домах гоголевских помещиков (“Мертвые души”) каждый предмет служит характеристике владельца или, внезапно выбиваясь из общей закономерности, только подчеркивает её: у Собакевича на карти­нах были изображены воинственные греческие полководцы “с такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по челу. Между крепкими греками, неизвестно каким образом и для чего, поме­стился Багратион, тощий, худенький, с маленькими знаменами и пушка­ми внизу и в самых узеньких рамках”. Интерьер в общих чертах описы­вается драматическими ремарками. На рубеже XIX—XX веков у Чехова, Горького такие ремарки стали подробнее, включили повествовательный элемент: “Комната, которую до сих пор называют детскою… Рассвет, ско­ро взойдет солнце. Уже май, цветут вишневые деревья, но в саду холод­но, утренник” (“Вишневый сад”). На сцене передать ремаркой название комнаты и холод невозможно, режиссер должен изыскивать средства, чтобы вызвать у зрителя подобные ощущения.

Персонаж существует, естественно, в окружении других персонажен. Чем последовательнее выдержано художественное единство произведе­ния, тем лучше они оттеняют друг друга, составляя СИСТЕМУ. Система — это такая общность элементов, в которой целое больше суммы частей. Элемент, взятый в системе, не равен самому себе, взятому изолирован­но или в другой системе. Если бы и романе о Базарове не было семей­ства Кирсановых, он не мог бы называться “Отцы н дети”, в нем был бы не только другой сюжет, но и другие тематика и идеи. В “Преступлении и наказании” разработана сложная система “двойников” главного ге­роя, “светлых” и “темных”, со своими “идеями”: во-первых, так или иначе “переступают” через общечеловеческие нормы, становятся “от­верженными” Раскольников, Соня и Мармеладов в его “подлой” ипо­стаси; во-вторых, Раскольников оказывается после его преступления в одном ряду с ненавистными ему Лужиным и Свидригайловым; в-треть­их, Раскольников, заранее знающий), на что он себя обрекает, реализуя свою идею, приносит в жертву самого себя, на что по-своему готова и его сестра Дуня; страдающим брату и сестре составляют параллель ти­хая, безответная Лизавета, которая чем-то напоминает Соню, издерган­ная Катерина Ивановна и даже Мармеладов в другой своей ипостаси, как сознательно обрекающий себя страданию (“Пыо, ибо сугубо стра­дать хочу!”).

Изощренной системой персонажей отличается роман Булгакова “Мастер и Маргарита”. Почти каждой фигуре основной сюжетной линии соответствует фигура в романе Мастера о Пилате.

Слово “система” слабо применимо к произведениям с хроникаль­ным сюжетом (ВЛ, с. 205—207). Посещение Чичиковым каждого из помещиков — во многом самодостаточная картина, таких картин могло быть и больше (во втором томе “Мертвых душ” Гоголь попробовал расширить свою портретную галерею), но, с другой стороны, неоконченность “поэмы” благодаря ее хроникальности не стала слишком большим недостатком. В рассказе Бунина “Солнечный удар” всего два основных персонажа: поручик и “она”, причем “она” предстает только такой, какой запомнилась поручику. Хотя “солнечный удар” поразил двоих, это своего рода монорассказ, в центре его — один человек, все сознание которого внезапно перевернулось. О системе персонажей тут говорить не приходится.

В системе персонажей может оказаться и ОБРАЗ АВТОРА. Против метафоризации этого понятия, сближения его с понятием авторской позиции решительно возражал М.М. Бахтин: “…все, что стало образом в произведении …является созданным, а не создающим”[55]. Но иногда автор вводит себя в свое произведение, создавая в нем второй сюжет­но-тематический план. Автор Евгения Онегина не раз намекает на свою биографию (вполне реальную), дружит с Онегиным, видит перед собой письмо Татьяны к Евгению, но говорит, что “рок отъял” ту, с кого она списана, и не смущается никакими противоречиями[56], сознательно ба­лансируя между реальностями жизни и искусства. Не слишком отлича­ется от автора и повествователь — странствующий офицер — в “Герое нашего времени”, тоже встречающийся со своим героем; правда, в предисловии к “Журналу Печорина” он выставляет себя не в лучшем свете, заявляя, что известие о смерти Печорина его “очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить свое имя над чужим произведением”, — но это отчасти в духе некоторых саморазоблачений героя. «“Образ автора”, — пишет совре­менный теоретик, — создается подлинным автором (творцом произве­дения) по тому же принципу, что и автопортрет в живописи»[57].

Немало автобиографических деталей в “Реквиеме” Ахматовой. Она даже с какой-то женщиной на Дону делится своей биографией, ведь именно у нее был сын в тюрьме, а отец ее сына Н.С. Гумилев, расстре­лянный в 1921 году, лежал в могиле. Она вспоминает себя “царскосель­ской веселой грешницей”. Она женщина-поэт, обладающая настолько уникальным талантом, чтобы “это описать”. Как оказалось, на таком уровне она действительно сделала это за всех. Ей, а не ее героине будет поставлен памятник в виду тюрьмы “Кресты”. Нет никаких оснований считать, что в прозаическом “Вместо предисловия” Ахматова вывела не­кий собирательный образ, а не себя. Лирические стихотворения, состав­ляющие “Реквием”, парадоксально складываются в своего рода эпиче­скую поэму[58]. Об образе ее автора вполне можно говорить. Обычно же в лирике XIX—XX веков “я” — это ЛИРИЧЕСКИЙ ГЕРОЙ, аналог персо­нажа в эпосе и драматургии. В XVIII веке никаких лирических героев не существовало, в разных жанрах поэты выступали совершенно по-разному. Лишь у Державина начал формироваться образ в общем единого ли­рического героя разных стихотворений с его собственными мировоззре­нием, психологией, привычками, биографией. Но завершен был этот процесс даже еще не Пушкиным, а Лермонтовым. Некрасов уже развил многосубъектную лирику, условно выступал от имени разных людей, иногда входя в роль совершенно антипатичного ему человека[59]. Впослед­ствии многосубъектной была лирика Блока, Есенина, ранней Ахматовой. При едином мироотношении каждый из них мог написать от первого лица стихотворение, в герое которого не следовало искать подлинных черт человеческого облика автора, во всяком случае в буквальном смыс­ле.

Семантика художественного текста может быть и не прямым смыс­лом, а переносным. Это не чисто словесное иносказание, как метафора или метонимия, а составная часть более высокого уровня художествен­ной структуры; Г.Н. Поспелов обозначил такие образы как “виды словесно-предметной иносказательности” (BЛ, с. 312—328) и отнес к ним с полным правом олицетворение, символ, аллегорию и эмблему, с некото­рой натяжкой — образный параллелизм и развернутое сравнение (это виды взаимодействия образов, а не виды самих образов) и ошибочно — ГИПЕРБОЛУ, которая есть не элемент произведения, а качество; преуве­личение чего угодно. К самым масштабным гиперболам прибегал Мая­-
ковский. Противоположный прием, преуменьшение, называется лито­той.

СИМВОЛЫ и АЛЛЕГОРИИ в древности четко не разграничива­лись[60]. Со временем символом стали считать многозначный, принципи­ально неисчерпаемый образ, исключающий лишь абсолютно противопо­ложные трактовки, намекающий на некие мировые сущности, которые нельзя адекватно определить словами. Незнакомка в стихотворении Бло­ка — это символ несбывшихся надежд на торжество Вечной Женственно­сти, воплощение неких новых тайн, мечта, заменяющая реальность, об­раз красоты среди безобразия и многое другое, что могут подсказать ас­социации. Напротив, аллегория однозначна. Это закрепленный тради­цией или понятийно определенный конкретный образ, означающий не­что отвлеченное. Аллегория родственна олицетворению, но по­следнее непременно предполагает очеловечивание, одушевление чего- то, оно конкретно в обоих смысловых планах (и очеловеченный, и обыч­ный ветер — не абстракция) и может всякий раз создаваться вновь, ее иносказательное значение понятно из контекста. Аллегория же постоян­на, необязательно антропоморфна (лиса — аллегория хитрости) и вопло­щает именно абстракцию. Она распространена в искусстве барокко, классицизма, но встречается и в наше время (“Притча о Правде и Лжи”

  • C. Высоцкого, 1977).

Басня с персонажами-животными (или вещами) основана на олице­творении, а не на аллегории, однако мораль придает басенному рас­сказу отвлеченное и обобщенное аллегорическое значение.

Зачастую символические и близкие к ним произведения трактуются упрощенно, как аллегорические: например, пушкинский “Пророк” счи­тается аллегорией назначения и судьбы поэта. Создание стихотворения с биографией Пушкина действительно связано. Сохранившийся вариант “Пророка” написан после его освобождения из михайловской ссылки, сразу после долгого разговора с Николаем Первым, разговора, вселив­шего тогда в поэта немалые надежды, воодушевившего его. Однако В.Ф. Ходасевич отмечал: «»Пророк” — отнюдь не автопортрет и не портрет вообще поэта. О поэте у Пушкина были иные, гораздо более скромные, представления, соответствующие разнице между пророческим и поэти­ческим предстоянием Богу. Поэта Пушкин изобразил в “Поэте”, а не в “Пророке”. Очень зная, что поэт порою бывает ничтожней ничтожней­ших детей мира, Пушкин сознавал себя великим поэтом, но нимало не претендовал на “важный чин” пророка» (ВФХ, т. 2, с. 405). В самом деле, “Пророк” написан непосредственно о пророке, а не о поэте. И все же Ходасевич слишком категоричен. Не отождествляя поэта и пророка,
Пушкин и в поэтическом призвании, и во всяком достойном человече­ском поведении и деянии мог видеть нечто родственное пророческому подвигу. “Пророку” присуща именно символическая многозначность.

Композиция. Сюжет и фабула

КОМПОЗИЦИЯ — это построение. В художественном произведении все каким-нибудь образом выстроено, организовано. Например, внеш­няя композиция — это деление повествовательного (эпического) произ­ведения на части и главы, драматургического — на акты, картины, явле­ния. Главы всегда были средством смыслового членения пространных произведении. Под частью еще в пушкинско-гоголевское время разуме­ли прежде всего небольшой томик: такими маленькими карманными книжками принято было издавать художественную прозу. “Герои нашего времени” Лермонтова разделен на две части чисто механически, с раз­рывом между ними “Журнала Печорина”: в первой части из него оказа­лась только “Тамань”. Гончаров писал “Обломова” как роман в трех частях, но при публикации его разделили на четыре номера “Отечествен­ных записок”, и писатель признал четырехчастное деление романа. Поэ­мы делились на песни. Назвав своего “Кавказского пленника” “пове­стью” в стихах, Пушкин заменил слово “песнь” словом “часть”. То же и в “петербургской повести” “Медный всадник”. Здесь часть — вполне смысловое выделение. Позднее такое понимание части, объединяющей ряд глав, распространилось на прозу. “Преступление и наказание” — “роман в шести частях с эпилогом”. Л.Н. Толстой свои романы неизмен­но делил на части и небольшие главы, обозначаемые только номерами, а “Войну и мир” также и на тома. В XX веке принято тома больших произ­ведений называть книгами. “Тихий Дон” состоит из четырех книг, при­чем первая, охватывающая дореволюционные события, — самая дробная, из трех частей, а шестая часть, посвященная в основном антибольше­вистскому Верхнедонскому восстанию, занимает всю третью книгу. В “Петре Первом” А.Н. Толстого книги делятся на большие главы, а те — на подглавки.

В драматургии первоначально актов (действий) не было, пьесы чле­нились на эпизоды или картины. Римский драматург Сенека ввел пять актов, но канонизировать это членение трагедии попробовали лишь в эпоху Возрождения; пьесы Шекспира были разделены на акты и сцены внутри них уже после смерти драматурга. Нормой пять актов стали в классицизме. Считалось, что первому акту соответствует экспозиция, то есть введение в обстановку действия, знакомство с персонажами, второ­му — развитие интриги, третьему — кульминация (вершина сюжета, са­мое напряженное место в произведении), четвертый подготавливал раз-
­вязку, происходившую в пятом акте (в переносном смысле “пятым акт” — трагический финал, это выражение использует Печорин). Русская клас­сика XIX—XX веков не считала пять актов обязательными, в “Горе от ума” Грибоедова, “Бесприданнице” Островского, “Вишневом саде” Че­хова, “На дне” Горького, “Днях Турбиных” Булгакова по четыре дейст­вия. Не удержалось в качестве обязательной структуры сюжета и после­довательное его членение на завязку, развитие действия, кульминацию и развязку, хотя теория литературы эти понятия применяет не только к дра­матургии, но и к повествовательной прозе. Все это элементы (компонен­ты) главным образом концентрических сюжетов (ВЛ, с. 205, 207—208), в которых события связаны по причинно-следственному принципу.

При хроникальном сюжете соединение эпизодов происходит более или менее случайно. Произвольно, точнее согласно конкретному художе­ственному заданию, размещаются и внесюжетные элементы. Например, в гоголевских “Мертвых душах” развернутая экспозиция — предыстория Чичикова с мотивировкой его аферы, объединяющей весь сюжет, — дана в заключительной, 11-й главе первого тома. Цель перестановки событий во времени — та же, что в “Герое нашего времени”: создается некоторая таинственная атмосфера, читатель заинтриговывается. Шукшин, расска­зав несколько историй из жизни своего персонажа по прозвищу Чудик, особенно подробно остановившись на его поездке к брагу на Урал, по завершении действия (Чудик вернулся из поездки) в заключительном аб­заце дает нечто вроде экспозиции — представляет героя: “Звали его — Василий Егорыч Князев. Было ему тридцать девять лет от роду. Он рабо­тал киномехаником в селе. Обожал сыщиков и собак. В детстве мечтал быть шпионом”.

К внесюжетным элементам художественного мира произведения от­носятся также пролог или вступление, роль которого может быть исклю­чительно важна (так, в “Медном всаднике” тема Петра как великого пре­образователя развертывается главным образом в описании основанного им Петербурга во вступлении), а может ограничиваться задачей некоего лирического сопровождения сюжета, хотя бы при этом к нему что-то и добавлялось (кольцевое обрамление — описание могилы героя и ее по­сещения героиней — сюжета повести В.П. Астафьева “Пастух и пастуш­ка. Современная пастораль”, состоящей из трех частей: “Бой”, “Свиданне” и “Прощание”), отступления всякого рода (лирические в “Евгении Онегине” и “Мертвых душах”, публицистические — философско-исторические — в “Войне и мире”; у Толстого отступления связаны с художе­ственными сценами в основном позицией страстного и убежденного ав­тора, у Гоголя, при антитезе повествовательных и лирических мест тек­ста, они художественно связаны все же теснее, чем рассуждения и пове­ствование Толстого, эта антитеза входила в замысел “поэмы”, а у Пуш­кина отступления иногда вовсе и не отступления, они движут сюжет:
 “Гонимы вешними лучами…”), эпилог или заключение, то сеть уплот­ненное во времени краткое уведомление о том, что случилось с персона­жами после изложенного в сюжете, как правило некоторое время спустя (характерно для романов Тургенева; в пушкинской “Капитанской дочке” роль эпилога играет комментарии “издателя” к запискам Гринева; в “Войне и мире” эпилог большой, из двух частей: повествовательной и философско-публицистической).

Художественной основой сюжета, а через него (в эпосе и драме) — и содержания чаще всего является КОНФЛИКТ, то есть более или менее острое столкновение между персонажами с их характерами, или между характерами и обстоятельствами, или внутри характера и сознания пер­сонажа. Это центральный момент не только эпического и драматическо­го действия, но и лирического переживания. Завязка в сюжете — начало конфликта, развязка — его разрешение.

Бывают многоконфликтные произведения, но и в них есть основной конфликт: в “Воине и мире” — между силами, разъединяющими людей, и силами, их объединяющими, между враждой и открытыми, доброжела­тельными отношениями людей друг к другу. Но конфликт в литературе не универсален. Так, жанр идиллии не знает конфликта. Бернард Шоу в статье “Квинтэссенция ибсенизма” (1891) писал о том, что в основе современной пьесы должна лежать “дискуссия”. Ее нельзя свести к кон­фликту. В XX веке получили развитие философия и эстетика, основанные на понятии диалога (в России это прежде всего труды М.М. Бахтина). Они также демонстрируют излишнюю прямолинейность традиционных представлений о всеобщности конфликта. Вместе с тем в официозной советской литературе 40-х — первой половины 50-х годов было множе­ство сочинений с облегченным, надуманным конфликтом. Незадолго до смерти И.В.Сталина “теория бесконфликтности” подверглась ожесто­ченной и еще более официозной критике: при отсутствии конфликтов негде было взять новых “врагов народа”.

Не всякое противопоставление —композиционная анти­теза — является конфликтом. В “Тучах” Лермонтова лирический ге­рой завидует “вечно холодным, вечно свободным” тучам, но обращается к ним, словно к близким существам. В лермонтовском же “Демоне” ан­титетичны образы Демона и Тамары; отчужденность последней от ужас­ного и прекрасного посетителя преодолевается, но парадоксальным об­разом именно снятие конфликта приводит к гибели Тамары и новым, еще усилившимся страданиям одинокого Демона.

Конфликт в сюжете часто принимает вид коллизий и пери­петий. Конфликт может быть идейным, психологическим, не выли­вающимся в прямое столкновение персонажей. Тургеневский Базаров находится в более или менее конфликтных отношениях и с Николаем Петровичем Кирсановым, и со своими родителями, но внешне это поч­-
ти или совсем не проявляется. Ситникова и Кукшину Базаров откровен­но презирает, как и Матвея Ильича Колязина, однако и с ними его отношения не достигают уровня коллизии. Классическая коллизия — столкновения Базарова с Павлом Петровичем Кирсановым. Коллизией можно назвать и кульминационный момент его отношений с Одинцо­вой. В особо напряженных, изобилующих действием сюжетах важную роль играют перипетии — внезапные, резкие повороты в течении собы­тий. Таковы в “Капитанской дочке” Пушкина помилование Гринева Пугачевым прямо под виселицей или арест Гринева, когда, казалось бы, все для него и Маши пошло на лад. В “Мастере и Маргарите” Булгакова перипетиями являются гибель Берлиоза, встреча Ивана Бездомного в психиатрической клинике с Мастером, в рассказе Мастера — его судь­боносная встреча с Маргаритой и катастрофа, повлекшая за собой их разлуку, затем — появление перед Маргаритой Азазелло, который ей дает надежду на новую встречу с ее возлюбленным, и многое другое. Большим любителем перипетий был А.Н. Толстой. Из-за них “Хожде­ние по мукам” получилось не столько романом-эпопеей, как задумывал автор, сколько авантюрным романом. В “Петре Первом” он в целом удержался от злоупотребления своими излюбленными приемами.

Некоторые теоретики отрицали необходимость выделять наряду с понятием “сюжет” понятие “фабула”[61]. “Фабула” по-латыни значит “рассказ, повествование”. В России в первой половине XIX века под “рассказом” понимали не только сам факт рассказывания о чем-то, но и способ, манеру этого рассказывания. Прозаиков и поэтов критики хвалили за искусство “в рассказе”. Белинский писал: «Форма романов вроде “Онегина” создана Байроном; по крайней мере, манера рассказа, смесь прозы и поэзии в изображаемой действительности, отступления, обращения поэта к самому себе и особенно это слишком ощутительное присутствие лица поэта в созданном им произведении, — все это есть дело Байрона»[62]. С разными пониманиями “рассказа” и связано разгра­ничение сюжета и фабулы. СЮЖЕТОМ к русском литературоведении XIX века называлась именно совокупность изображенных в произведе­нии событий, точнее, образ событий. В 1920-е годы представители фор­мальной школы в литературоведении В.Б. Шкловский, Б.В. Томашевский и др. то, что раньше называлось сюжетом, назвали фабулой и отнесли ее к “материалу”, не имеющему художественного значения. В произведении “материал” оформляется и становится сюжетом. “Худо­-
жественно построенное распределение событий в произведении имену­ется сюжетом произведения” (БТ, с. 181—182), — писал Томашевский. «Тем не менее в современном литературоведении преобладает значение термина “сюжет”, восходящее к XIX в.» (ВЕХ, с. 215).

Фабула чаще всего понимается как манипуляции с художественным временем, перестановка событий во времени; пример — лермонтовский роман о Печорине. Строго говоря, никакой перестановки в нем нет. Просто читателю сначала рассказали о здравствующем Печорине, а по­том дали возможность прочитать дневник умершего Печорина. Пред­ыстория Павла Петровича Кирсанова в “Отцах и детях” введена со ссылкой на рассказ Аркадия Базарову, хотя излагается автором. Но вот в “Евгении Онегине” Пушкин рассказывает предысторию своего “при­ятеля” начиная с его детства уже после того, как в первой строфе привел внутренний монолог этого “молодого повесы”, расстающегося со столичной жизнью и скачущего в деревню к умирающему дяде. Го­голь и вовсе рассказал предысторию Чичикова в конце первого тома “Мертвых душ”. Толстой в “Войне и мире” сначала показал освобож­дение партии русских пленных партизанскими отрядами Денисова и Долохова, а затем поведал читателю о том, что Пьер Безухов пережил перед этим в плену. В таких случаях авторы в полном смысле слова поворачивают художественное время назад. Между тем в сюжете оно, конечно, остается однонаправленным и равномерным, никаких сказоч­ных чудес не происходит, у героев “Войны и мира” нет такой машины времени, как у изобретателя Тимофеева в комедии Булгакова “Иван Васильевич”. И это отнюдь не единственная манипуляция, которую мо­жет себе позволить автор. Художественное время обладает способно­стью “сокращаться”, “растягиваться”, “прерываться”: об одном рас­сказывается бегло, о другом подробно, о третьем вовсе умалчивается. Условно и пространство: автор мгновенно, когда ему нужно, переносит действие из одного места в другое (“единство места” классицистов приводило лишь к другим условностям: все события происходили, на­пример, на одной городской площади). Мысли каких-то персонажей писатель, выступая как всеведущий автор, передает, мысли остальных персонажей читателю остаются неизвестными, и это не значит, что они не умеют думать и не думают, просто передавать их мысли не входит в задачу, которую художник себе поставил. Итак, в сюжете все персонажи живут в едином времени и пространстве, у всех, предполагается, есть свой облик, какие-то мысли, но о чем и как сообщать, давать ли, напри­мер, портреты всех персонажей — решает автор, создавая фабулу. Фабу­ла оформляет сюжет, выражает его, является его формой. Поэтому сюжет и фабула никогда не могут совпадать, как часто говорят. Они только бывают однонаправленными и разнонаправленными. Сюжет есть
основной элемент семантики текста (образного мира), а фабула — основа композиции образного мира в эпосе и драма­тургии. Сюжет кончается развязкой, фабула — финалом. Печорин умер в середине романа. Это развязка. В финале он, снова живой, полный сил и энергии, совершает свой лучший поступок, подвиг, спасая человека, которого собрались пристрелить, не дав покаяться, фактиче­ски на глазах его матери. Лермонтов пожелал, чтобы близкий ему пер­сонаж запомнился читателю героем.

По отношению к лирическим произведениям вместо слова “финал” употребляют слово “концовка”.

В композиции образного мира велика, роль “точки зрения” (поня­тие, введенное американско-английским писателем XIX — начала XX века Генри Джеймсом). Литературоведение выделяет пространствен­ную, временную, фразеологическую, прямооценочную точки зрения, связанные с темн или иными персонажами[63]. Например, если главный герой отсутствует в таком-то месте, автор непосредственно о происхо­дящих там событиях не рассказывает. В центре третьей части “Тихого Дона” — боевые действия на фронте в 1914 году. Пока казаки воюют, жизнь в хуторе Татарском почти не показывается. Представители “дере­венской прозы”, в том числе Астафьев и Распутин, обычно уснащают свою авторскую речь диалектизмами, приближая ее к речи тех людей, о ком они пишут.

Для литературы, начиная со второй половины XIX века, характерно разнообразное использование точек зрения, вытесняющее позицию всеведущего автора. Но, скажем, Л.Н. Толстой вполне органично соче­тал то и другое. В XX веке иногда прямо сменяется субъект повествова­ния. Так, в романе Ю.В. Трифонова “Старик” Павел Евграфович Лету­нов сначала действует в третьем лице (“он”), потом, когда рассказыва­ется о его юности во время гражданской войны, он без всякой формаль­ной мотивировки становится повествователем, “рассказывает” в пер­вом лице. Павел Евграфович снова старик — и снова “он”. После его смерти, в своего рода эпилоге, появляется некий аспирант Игорь Вячес­лавович, мыслями которого о Летунове роман почти заканчивается, дополняясь лишь одной его фразой вслух и кратким авторским описа­нием того, как идет дождь.

Особенности художественной речи

Авторская речь является иерархически “низшим” слоем произведе­ния со своим планом содержания (значения) и планом выражения. Но этот “низший” слой в литературе — универсальное художественное средство. Словами можно сказать в принципе о чем угодно, хотя ничего нельзя буквально “изобразить”.

Вне художественной сферы речь — только способ передачи инфор­мации и общения. Сама по себе она не должна быть слишком заметна. В художественном словесном произведении присутствует “установка на выражение. При восприятии такой речи мы… обращаем внимание на входящие в выражения слова и на их взаимное расположение. Выраже­ние в некоторой степени становится самоценным” (БТ, с. 28).

С точки зрения речи художественное произведение есть развернутое высказывание автора. Это касается и драматургии: заглавие, список действующих лиц, иногда зачитываемый перед началом действия пролог (как в трагедии Шекспира “Ромео и Джульетта”), ремарки предваряют диалоги и монологи персонажей, которые оказываются своего рода “цитатами” в авторской речи. Лишь на сцене, в искусстве театра, автор­ская речь отбрасывается и словесно представленными остаются только МОНОЛОГИ и ДИАЛОГИ персонажей. Долгое время индивидуальную характерность этих речей перевешивала подаваемая в общих чертах социальная. Так, “низкие” персонажи Шекспира обычно говорят про­зой и используют разговорную лексику, но их остроумие — это остро­умие автора, который делает те или иные персонажи своими рупорами. Точно так же острят все или почти все персонажи комедий Оскара Уайльда, отчасти Бернарда Шоу. Такова условность: персонажи остро­умны потому, что это комедия и ее автор остроумен. Аналогично в опере все обязаны хорошо петь. В принципе считалось совершенно нормаль­ным, когда все персонажи говорили одинаковым языком — языком автора. Прямая речь как бы выступала в функции косвенной (“он ска­зал” = “он сказал, что…”).

Когда слово персонажа обретает достаточную индивидуальность и ха­рактерность (социальную, национальную и т.д.), оно выходит за пределы авторской речи и становится изображенным словом, образом слова. В “Бородине” Лермонтова зафиксирован процесс становления изображенного слова. Стихотворение начинается как диалог, но тут же превращается в монолог, который был одним из отличительных свойств романтической поэзии. Здесь нет никакого диалогизма и в философском смысле. Есть одна правда — правда старого воина, помнящего “богатыр-
ское” время и презирающего новое поколение (“Бородино” написано к 25-летию Бородинской битвы, монолог старого солдата приурочен к со­временности[64]). Он в основном говорит как простой солдат (“брат, мусью”, “драгуны с конскими хвостами” и т.д.), но временами поэт вторгается в его речь и она начинает звучать романтически-торжествен­но: “ночная пала тень”, “сражен булатом” и т.д. Такое смешение стилей, для Лермонтова еще автоматическое, не следует путать с несобственно­прямой речью, когда автор говорит так, как могли бы сказать какие-то персонажи, в том числе совершенно ему не симпатичные: “В Европе посмеялись и скоро забыли о царе варваров, едва было не напугавшем прибалтийские народы, — как призраки, рассеялись его вшивые рати” (А.Н. Толстой. “Петр Первый”. Кн. 2, гл. 5). Как и объектное, изображен­ное слово, это уже не авторская речь как таковая. Но если прямо изобра­женное слово, индивидуализированная прямая речь относится к уровню образного мира (образ слова наряду с образами людей, их поступков, вещей, природы), то несобственно-прямая речь относится к переходному уровню композиции образного мира, выражая фразеологическую и оценочную точки зрения.

Монологи предпочитались в классицизме, их еще много в “Горе от ума”. Романтик Лермонтов свою гражданскую лирику сделал похожей на театральные монологи. В прозе диалогов поначалу было немного, больше внимания уделялось действию. Но уже в романах Тургенева роль диало­гов огромна. “Как и у большинства русских писателей, у Тургенева пер­сонажи важнее сюжета, и запоминаем мы именно персонажей”[65], — пи­шет Д.П. Святополк-Мирский. Общественное значение тургеневских произведений “достигается путем включения в роман весьма многочис­-
ленных разговоров между персонажами на животрепещущие темы… Эти­ми разговорами и отличаются романы Тургенева от его повестей”[66]. До­стоевский, хотя и закладывал в сюжеты своих романов тайну, обычно криминальную, все равно отличается в первую очередь борьбой идей его персонажей, в которую он и сам включается в качестве повествователя, и эта борьба предстает главным образом в виде диалогов и в меньшей сте­пени монологов, в том числе внутренних. Изображение психологии ста­ло одним из прибежищ монологической формы речи. Но не следует счи­тать, что внутренняя речь передается в этой форме буквально. Вот внут­ренний монолог толстовского Андрея Болконского, стоящего над грана­той, которая сейчас взорвется: “Неужели это смерть? — думал князь Ан­дрей, совершенно новым, завистливым взглядом глядя на траву, на по­лынь и на струнку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика. — Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух…” Монолог совершенно условен, передан комплекс ощущений, а не именно такое мышление, оформленное по правилам синтаксиса. Бу­дущая литература “потока сознания” от этой упорядоченности речи отка­жется.

В собственно авторской речи отчетливо проглядывает художническая индивидуальность. Так, повесть Астафьева “Пастух и пастушка” написа­на совершенно невоенным по духу человеком, хотя он и прошел войну солдатом. У него подбитый танк “уронил дуло в снег”. Военный человек сказал бы только “ствол”. Редкостные орудия (марка не называется) “тратят больше горючего в пути, чем пороху и снарядов в боях…” Это же не 1812 год, в XX веке орудийные снаряды сами начинены взрывчатым веществом. Комбат Филькин именуется только по должности, его воин­ское звание — “лицо” военного человека — так и остается неизвестным.

Художественная речь широко пользуется стилистически маркирован­ными словами. Ломоносовское разграничение “трех штилей” еще во многом сохраняло свою актуальность при Пушкине. Будь “Пророк” на­писан с меньшим количеством старославянизмов, его тема не звучала бы как столь высокая. Жечь сердца людей “глаголом” или словами по смыс­лу — все равно, а по стилю и, далее, по художественному содержанию — отнюдь не одно и то же. Старославянизмы не воспринимались как ино­язычные слова — варваризмы. Тогда варваризмами были, например, обозначения предметов новой модной одежды: “ …панталоны, фрак, жи­лет, / Всех этих слов на русском нет…” Пушкин не боялся вставить в поэтическую речь заведомый прозаизм (весной “вонь, грязь”, отмечено в “Осени”), но знал меру и, упомянув свой организм, почел нужным извиниться перед читателем, хотя, конечно, не совсем всерьез: “Изволь­-
те мне простить ненужный прозаизм” (там же). Чего он избегал, так это вульгаризмов. Вульгарности, дурного тона Пушкин не переносил. Но в другое время Маяковский и вульгаризмы превратил в настоящую поэ­зию: “Черт дернул дерзости мои / орать ему…” (“Необычайное приклю­чение…”). В поэме “Во весь голос” он определил тогдашнюю (1930) советскую действительность, вскоре покинутую им вместе с жизнью, словом, из которого печатается только первая буква с точками и эпите­том “окаменевшее”. Таково начало одного из лучших его произведений. Простонародными словами являются диалектизмы, не всегда даже узна­ваемые в этом качестве. Так, у Есенина “убогий” значит странник, поэто­му в стихах “ Счастлив, кто в радости убогой, / Живя без друга и врага, /Прой­дет проселочной дорогой, / Молясь на копны и стога” (“Пойду в скуфье смиренным иноком…”, 1914) словосочетание “радость убогая” не оксю­морон, то есть сочетание несочетаемого[67], оно означает “радость стран­ника, паломника”; глагол “сосать” значит истончать, и метафора “Будет ветер сосать их ржанье” (о “колосьях-конях”) в стихотворении 1919 года “Я последний поэт деревни…” не столь смела, как может показать­ся; “костюм” означает только пиджак[68], поэтому не следует думать, что в стихотворении “Я иду долиной. На затылке кепи…” (1925) автобиогра­фический лирический герой, решившись покосить, публично разделся до белья (“К черту я снимаю свой костюм английский”).

Есенин использовал и неологизмы, например “цветь” (“души сире­невая цветь” в стихотворении “Отговорила роща золотая…”, 1924), “не печаль бровей” в смысле “не делай печальными” (“До свиданья, друг мой, до свиданья…”, 1925). Но особенно их любил Маяковский: “…из солнца ясь / струилась”, “ночь …тупая сонница”, “день трезвонится” (“Необычайное приключение…”), “кипеть крутей”, “золоторожденной кометой” (“Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви”), “песенно-есененный провитязь” (“Во весь голос”) и др. В исторических романах не обойтись без архаизмов — устаревших слов. А.Н. Толстой в “Петре Первом” пользуется словами “потешные” (войска), “конфузия” (оно же и варваризм), “кружало” (с объяснением: “царев кабак”) и др.

Преимущественно в поэзии употребляются тропы — слова в пере­носном значении. В МЕТАФОРЕ производится перенос значения с одно­го слова на другое по признаку сходства, реже — контраста. Это самый распространенный троп: “на лоне” (то есть на груди) “дремлющей при­роды”, “луч зари на башнях умирает”, “облаков хребты”, “до бездны гробовой” (Жуковский. “Вечер”), “Одним толчком согнать ладью жи­-
вую” (Фет), “в небе … кривится диск”, “все души моей излучины” (Блок. “Незнакомка”), “Обняла их сладкая дремота, / В дальний путь, рыдая, повела” (Заболоцкий. “Где-то в поле возле Магадана”). «Пере­нос значений в основном осуществляется между тремя группами явле­ний и предметов: одушевленными, неодушевленными и отвлеченными. Отсюда и классификация М.: М. олицетворяющая, М. овеществляющая и М. отвлеченная (“река бежит”, “ветер злится”, “железная женщина”, “твердый характер”, “острый ум”, “корень зла”, “перст судьбы”)»[69]. Многие метафоры перешли в обиходную речь, перестав быть поэтиче­скими. Иногда словом “метафора” обозначают практически любое ино­сказание, в том числе весьма развернутое.

“Второй обширный класс тропов составляет метонимия. Она отли­чается от метафоры тем, что между прямым и переносным значением тропа существует какая-нибудь вещественная зависимость, т.е. самые предметы или явления, обозначаемые прямыми и переносными значе­ниями, находятся в причинной или иной объективной связи” (БТ, с. 64). Можно сказать, что это перенос значения не по сходству, а по смежно­сти: “Я три тарелки съел” (Крылов. “Демьянова уха”) значит, что Фока съел уху, а не тарелки, “приют спокойствия, трудов и вдохновенья” (Пушкин. “Деревня”) — это приют для спокойного, трудящегося и пишу­щего стихи (а не только вдохновляющегося) человека, “под вами немые, глухие гроба” (Тютчев. “Два голоса”) — немые и глухие, потому что в гробах действительно не говорят и не слышат, “чтоб я увидела верх шап­ки голубой” (Ахматова. “Реквием”) — сотрудника НКВД в голубой фу­ражке, который бы пришел арестовывать героиню. Пушкннская “Эле­гия” 1830 года начинается сразу метонимией “безумных лет” (времени, прожитого неразумно) и метафорой “угасшее веселье” (буквально ве­селье не горит и не гаснет). “Особый класс метонимии составляет синек­доха, где использованы отношения количественного характера: берется часть вместо целого или обратно, единственное число вместо множест­венного и т.д.” (БТ, с. 64—65): “ликовал француз” (Лермонтов. “Боро­дино”), то есть французская армия перед боем, “почуял жизнь безжиз­ненный кристалл” (Заболоцкий. “Завещание”), то есть неживая материя стала живой.

Метафора тяготеет к поэзии, метонимия — к прозе. Есть и тяготения к содержательным творческим принципам (методам). Отмечается “гла­венство метафоры в литературных школах романтизма и символизма” и тот факт, что именно господство метонимии лежит в основе так называ­емого “реалистического” направления… Следуя по пути, предопределяемому отношением смежности, автор — сторонник реалистического на­
правления метонимически отклоняется от фабулы к обстановке, а от пер­сонажей — к пространственному фону, «…в “Войне и мире” Толстой ис­пользует синекдохи “усики на верхней губе” и “голые плечи” для обри­совки персонажей, обладающих этими признаками»[70].

К тропам обычно относят и э п и т е т, но это необязательно иноска­зание, а всякое поэтическое определение, сохраняющее свою свежесть (Г.Н. Поспелов почему-то отнес эпитет к области синтаксиса — ВЛ, с. 334—338). Эпитет может быть и метафорическим, и метонимическим, иметь форму прилагательного или какую-нибудь иную: “гордый внук славян”, “ныне дикой тунгус”, “друг степей калмык” (Пушкин), “силь­ный, мягкий ветер” (Бунин. “Солнечный удар”), “терпкой печалью на­поила” (Ахматова. “Сжала руки под темной вуалью…”), “засадила садик мило” (Маяковский. “Во весь голос”), “природа смотрит как бы с нео­хотой” (Заболоцкий. “Вечер на Оке”).

Из особенностей поэтического синтаксиса отметим прежде всего сравнение, простое (“сердце будто кто-то плоскогубцами сжал”, “пьяный, как грязь, немецкий унтер” в “Судьбе человека” Шолохова) и развернутое (смерть Ленского в “Евгении Онегине”: “Туманный взор / Изображает смерть, не муку. / Так медленно по скату гор, / На солнце искрами блистая, / Спадает глыба снеговая”. В “Мертвых душах” немало гораздо более развернутых сравнений, разрастающихся в целые сценки. Они подчеркнуто снижают гомеровский эпический принцип сравнения), параллелизмы, которые в силу развернутости соотносимых обра­зов и их взаимоосвещения зачастую составляют уже элемент образного мира (ВЛ, с. 314—318), а не просто авторской речи (“Туча по небу идет, / Бочка по морю плывет”, “Ветер весело шумит, / Судно весело бежит…” в пушкинской “Сказке о царе Салтане…”; Лермонтов в “Песне про царя Ивана Васильевича…”, подражая фольклору, создает аналог от­рицательного параллелизма: “А зовут меня Степаном Калашниковым, / А родился я от честнова отца, / И жил я по закону господнему: / Не позорил я чужой жены, / Не разбойничал ночью темною, / Не таился от свету небесного…”), словесную антитезу (“Я царь — я раб — я червь — я бог!” в оде Державина “Бог”, “Ты и убогая, ты и обильная, / Ты и могучая, ты и бессильная…” у Некрасова), инверсию — отступле­ние от обычного порядка слов, часто просто из-за размера стиха (“Ост­ров малый / На взморье виден” в “Медном всаднике” Пушкина, очень сложная, запутывающая смысл инверсия в лермонтовской “Молитве” 1837 года: “Ты восприять пошли к ложу печальному / Лучшего ангела душу прекрасную”, то есть пошли лучшего ангела к печальному ложу восприять прекрасную душу), эллипс, или эллипсис — пропуск
одного из членов предложения, а иногда и нескольких для краткости и энергии выражения либо в целях недоговаривания, причем опущенное восстанавливается из контекста: “Февраль! Достать чернил и плакать! / Писать о феврале навзрыд, / Пока грохочущая слякоть / Весною черною горит” (БЛ. Пастернак). В стихах существенную роль может играть ана­фора — единоначатие. Повторения усиливают ритм (напевность) и эмоциональность: “На заре ты ее не буди, / На заре она сладко так спит…” (АЛ. Фет), “Стонет он по полям, по дорогам, / Стонет он по тюрьмам, по острогам… / Стонет он под овином, под стогом… / Стонет в собственном бедном домишке… / Стонет в каждом глухом городишке…” (НА. Некрасов. “Размышления у парадного подъезда”). Встречаются и другие виды словесных повторов (ВЛ, с. 339—344).

Проза и стих

Соотношение стиха и прозы

Слово “стих” по-гречески означает ряд. СТИХИ — это последова­тельность упорядоченных звуковых рядов, обычно обособляемых на письме в виде сравнительно коротких строчек. Это естественная форма поэзии, как долгое время называлась вся художественная литература. ПРОЗА же (по-латыни — прямая, прямо направленная, простая речь) осознавалась как антоним и стиха, и поэзии; в плане эмоционально-смысловом “прозаический” до сих пор означает нечто приземленное, обыкновенное, заурядное. Тем не менее на практике проза является до­минирующей формой в мировой литературе последних двух, а в Запад­ной Европе — трех столетий.

В Древней Греции противопоставление стиха и прозы было неакту­ально[71]. Художественная литература (поэзия) отличалась особой, укра­шенной по правилам поэтики речью. Стих, первоначально сопровож­давшийся мелодией, певшийся, был одним из элементов этого украше­ния, отличавшего речь поэзии от обиходной речи. Украшенной речью, но по правилам не поэтики, а риторики отличалось и ораторское искус­ство — “логос” (русское слово “красноречие” буквально передаст эту его особенность), а также география, историография и философские сочинения. Античный роман по-настоящему всерьез не принимался и как наименее “правильный” в этой иерархии вид творчества стоял в ней ниже всего и не осознавался в качестве особого пласта литерату­ры — художественной прозы.

Древнерусская литература, на протяжении большего времени своего существования не знавшая стиха (кроме чисто “профессиональных” экспериментов), тем самым не была и прозаической[72]. Классические ли­тературы Востока обычной прозы, не украшенной элементами стиха, не зна­ют. Оппозиция того и другого не актуальна и здесь. То есть многие народы не имели понятия о прозе, как мольеровский господин Журден (“Мещанин во дворянстве”, 1670) не знал, что всю жизнь говорил прозой, пока ему
этого не открыл учитель. Стих был необходим на ранних этапах развития словесности для отграничения поэзии от простого сообщения.

Ю.Н. Тынянов в исследовании “Проблема стихотворного языка” (1924) обосновал ряд преимуществ стихотворной речи, обладающей до­полнительными средствами эмоционально-смыслового усиления, перед прозаической[73]. В XX веке столь разные поэты, как Н.С. Гумилев и И.А. Бродский, уверенно ставили поэзию (стихи) гораздо выше прозы. Одна­ко Ю.М. Лотман выстроил иную последовательность от простого к слож­ному: «разговорная речь — песня (текст + мотив) — “классическая поэ­зия” — художественная проза»[74]. При развитой культуре речи “уподобле­ние” языка литературы обиходному языку сложнее, чем ясное, прямоли­нейное “расподобление” (аналогично реализм потребовал большего опыта от человечества, чем дореалистические направления). Еще в XVIII веке Ж.Ж. Руссо сообщал, что, желая научиться хорошо писать прозой, предварительно упражнялся в стихах (“Исповедь”).

М.М. Бахтин выдвинул концепцию, согласно которой поэзия преиму­щественно “монологична”, а проза, особенно романная, тяготеет к “диало­гичности” и “многоголосию”. В книге “Проблемы творчества Достоевско­го” (1929,2-е, переработанное и дополненое издание — “Проблемы поэти­ки Достоевского”, 1963) он предложил “металингвистическую” (то есть после- или надъязыковую) классификацию типов прозаического (повество­вательного) слова[75]. Первый тип — прямое непосредственно направленное на свой предмет слово, обычное обозначение, называние чего-либо. Второй тип — объектное слово, слово изображенного лица. Это не только средство, но и объект изображения. Персонаж говорит либо так же, как другие персо­нажи и автор, либо с некими социальными (крестьянин — дворянин), индивидуально-характерными и иными особенностями: национальными, возра­стными, вызванными изображаемым историческим временем и т.д. В этом случае слово персонажа — образ его речи.

Третий тип, по Бахтину, — слово “двуголосое”, с установкой на чужое слово (слово изображенного лица). Здесь три разновидности. Первая — оценочно однонаправленное двуголосое слово: стилизация, рассказ рас­сказчика, необъектное слово героя—носителя (частично) авторских за­мыслов, повествование от первого лица. То есть говорит (пишет) как бы не автор, но “слово” говорящего, не отрицательно оцениваемого авто­ром, больше или меньше сливается с авторским “словом”. Отсюда и сомнения литературоведов насчет того, кому — Пушкину или Буланину (Гриневу) — принадлежат слова в пропущенной главе “Капитанской дочки”: “Не приведи бог видеть русский бунт — бессмысленный и бес­пощадный”.

Если же говорящий (пишущий) не одобряется или высмеивается ав­тором посредством якобы его же собственной речи, возникает “разно­направленное”, преимущественно пародийное, двуголосое слово.

Третья разновидность двуголосого слова определяется Бахтиным как “активный тип”, или отраженное чужое слово. По репликам одного участника диалога мы можем догадываться о содержании и эмоциональной окраске реплик другого. В том же ряду — скрытая внутренняя полемика (персонаж сам себе что-то доказывает, споря с самим собой), полемиче­ски окрашенная автобиография и исповедь, скрытый диалог и вообще всякое слово с оглядкой на чужое слово (с разными собеседниками по- разному и говорят). “Активный тип” слова более всего характерен для творчества Достоевского, в то время как объектное слово его меньше интересует: индивидуальные и социальные признаки речи далеко не так значимы, как смысловая полемика персонажей с собой и другими, при­чем, по Бахтину, сам автор участвует в борьбе точек зрения — в плане организации повествования, а не общей идеи произведения — на равных с персонажами, ничего нм догматически не навязывает.

Бахтин оговаривает, что возможны и другие разновидности, даже ти­пы слова. Он связывал эти особенности речи прежде всего с адогматичным жанром романа, говорил о романизации других жанров прозы и отчасти поэзии. Но роман воплощал в себе общие тенденции развития литературы от традиционализма к поэтике Нового времени.

Концепции Бахтина и Тынянова не только противостоят, но и дополняют одна другую. У стиха действительно больше внешних средств усиления поэ­тического смысла, как писал Тынянов. Но это способ по происхождению архаический. Проза должна как бы держаться силой собственного веса, и потому она в последние столетия действительно, как явствует из концепции Бахтина, больше, чем стих, реализует собственные внутренние смысловые возможности, в частности с помощью игры “точек зрения” (всеведущего автора, рассказчика, тех или иных персонажей). Среди классиков литерату­ры XIX—XX веков преобладают прозаики, а не поэты.

Стих и проза различаются и в отношении творческого процесса (спо­соба создания произведения) и восприятия текста. “Стих резко противо­стоит прозе в том, что в прозе ритм является результатом смысловой и выразительной конструкции речи, в то время как в стихе ритм является определяющим построение моментом, и в рамки ритма вдвигается смысл и выражение… Слова в стихах как бы выпирают, выходят на первый план, в то время как в прозе мы скользим по словам, задерживаясь лишь на центральных словах предложений” (БТ, с. 104). Б.В. Томашевский не имеет в виду, что проза воспринимается неосмысленно. Наоборот, если стихи могут завораживать своей “музыкой”, создавать в читателе прежде всего эмоциональное впечатление, то в прозе смысл сказанного улавлива­ется с меньшей зависимостью от его внешнего оформления. Пушкин в ранней заметке о прозе обратил внимание именно на это: “Точность и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей) — без них блестящие выражения ни к чему не служат. Стихи дело другое (впрочем, в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно водится. С воспоминаниями о протекшей юности литература наша далеко вперед не подвинется)”.

Необходимо оговорить, что собственная проза Пушкина оказалась для его последователей все же слишком аскетичной, они пошли в прозе за Гоголем и Лермонтовым. Но яркая красочность прозы, ее изобрази­тельность время от времени вызывали отталкивание. Мастер импресси­онистической стилевой манеры Ю.К. Олеша в своих записях “Ни дня без строчки” бросил упрек И.А. Бунину: «Нужно ли такое обилие красок, как у Бунина? “Господин из Сан-Франциско” — просто подавляет крас­ками, читать рассказ становится от них тягостно. Каждая в отдельности, разумеется, великолепна, однако когда читаешь этот рассказ, получается такое впечатление, как будто присутствуешь на некоем сеансе, где де­монстрируется какое-то исключительное умение — в данном случае оп­ределять предметы. В рассказе, кроме развития темы и высказывания мыслей, еще происходит нечто не имеющее прямого отношения к рас­сказу — вот именно этот сеанс называния красок… В конце концов, мы, писатели, знаем, что все на все похоже и сила прозы не в красках». Вряд ли Олеша абсолютно прав, проза может быть разной, но основная русская традиция действительно сохраняет обильную образность пре­имущественно за поэзией, стихами.

Ритм прозы

Ритм, то есть упорядоченная последовательность неких соизмеримых элементов, присущ вовсе не только стихам. Довольно ритмично, напри­мер, нормальное человеческое дыхание. Оно определяет и ритм прозы. “При общем совпадении величины средней и наиболее частотной син­тагм в художественных произведениях сама эта величина отличается большей устойчивостью (7—8 слогов), а самое главное — более 2/3 всех синтагм располагаются в пределах, отклоняющихся от средней и наибо­лее частой величины не более чем на два слога… Представляя ритмиче­скую единицу художественной речи вообще как трехчлен, состоящий из зачина (в стихе — анакруза), основы (от первого до последнего сильного слога) и окончания (в стихе — клаузула), можно утверждать, что для худо­жественной прозы характерна преимущественная урегулированность за­чинов и — особенно — окончаний при большей емкости и вариативности основы ритмического ряда”[76]. Иногда как раз сочетание отрезков текста разной длины, с разными зачинами и окончаниями создает прозаический ритм, соответствующий тональности фразы, например в “Солнечном ударе” Бунина: “Он еще помнил ее всю, / со всеми малейшими ее осо­бенностями, /- помнил запах ее загара / и холстинкового платья, / ее крепкое тело, / живой, простой и веселый звук ее голоса…” Здесь ритм держится не столько на соотносимости синтагм, сколько на повторении местоимения “ее”, заменяющего имя героини.

Существует проза, максимально приближенная к стиху, — метризо­ванная, но не разделенная на стихотворные строчки. Вот начало лириче­ского наброска Лермонтова: “Синие горы Кавказа, приветствую вас! вы взлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, обла­ками меня одевали, вы к небу меня приучили, и я с той поры все мечтаю

об     вас да о небе”. Такая форма обычно использовалась для выражения экзотического содержания, в частности (как вставки в обычном прозаи­ческом тексте) в легендах Н.С. Лескова. Метризованной прозой увлека­лись в первой трети XX века, Андрей Белый попробовал ее сделать уни­версальной формой прозы, в том числе не собственно художественной (статей, воспоминаний). Она возродилась в 60-е годы, но только в не­больших произведениях или в виде неких вставок.

Есть попытка рассмотреть ритм прозы по нескольким параметрам: с точки зрения равномерности распределения ударных слогов, колебаний числа тактов во фразе, соотношения восходящих и нисходящих фразо­вых интонаций. Особенно ритмичной оказывается проза Тургенева (“Стихотворения в прозе”), Пришвина, Паустовского, у последнего рит­мичность возрастает с эмоциональной напряженностью. Малоритмичны газетные тексты 1960-х годов, наименее организован ритм научно-технической литературы, причем в учебниках он ближе к газетному. Высоко­ритмичны устная речь и ориентированный на нее художественный диалог у А.Н. Островского[77].

Русский классический стих (метрика и ритмика)

В древнерусской словесности литературной поэзии не было до рубе­жа XVI—XVII веков, потребности в лирике удовлетворяли фольклорные песни, словом “стихи” назывались отрезки библейского текста. Первые русские стихи — вирши (не считая экспериментов с акростихами — про­изведениями, в которых первые буквы строк составляли по вертикали какие-то слова и фразы; убедительных доказательств восприятия акро­стихов именно как литературных стихов нет) были весьма тяжеловесны, не имели никакого постоянного размера и условно называются “досил- лабическими”, поскольку впоследствии они были вытеснены в литерату­ре гораздо более упорядоченными силлабическими, то есть основанны­ми на счете слогов, главным образом равносложными, насчитывавшими как правило 11 или 13 слогов. Силлабический стих пришел в Россию под влиянием польской поэзии. В польском языке место ударения постоян­ное (на предпоследнем слоге), значения слов им не различаются (это в русском замок и замок — разные слова), и потому оно малозаметно, не
играет определяющей роли и в стихе. Предполагается, что русский сил­лабический стих декламировался особым речитативом, который сглажи­вал ударения. Однако поначалу русский стих был более вольным, чем польский. Последний требовал посередине 13-сложного стиха, на 7-м слоге, словораздела, что автоматически давало ударение на 6-м слоге. Русские стихотворцы сохранили словораздел после 7-го слога, но ударе­ние в последнем слове первого полустишия сделали произвольным. На­пример, в победной песне “Епиникион” прогрессивного церковного де­ятеля Феофана Прокоповича, сподвижника Петра Первого:

Страшное блистание, страшный и великий

Град падает железный: обаче толикий

Страх не может России сил храбрых сотерти.

Не боится, не радит о видимой смерти.

Позже предлагалось ставить ударение непременно на 7-м слоге (В.К. Тредиаковский) и на 5-м или 7-м (князь А.Д. Кантемир, поэт итальян­ской литературной школы). В 30—50-е годы XVIII века при решающем участии М.В. Ломоносова была осуществлена реформа русского стихо­сложения, самая перспективная и долговечная из литературных новаций того времени. В целях максимального отличия стиха от прозы к нему были применены понятия античной метрики, прежде всего понятие сто­пы (в свое время ритм отбивали притопыванием). У древних греков и римлян стопой называлось то или иное соединение долгих и кратких слогов, например один краткий и один долгий слоги (U—) составляли стопу ямба, один долгий и два кратких (—UU) составляли стопу дактиля и т.д., таким образом, равные стопы звучали примерно одинаковое количе­ство времени. Эта терминология была принята в 1624 году немецким поэтом и теоретиком М. Опицем, но поскольку различия слогов по дол­готе в немецком языке не было, условно “долгим” слогом стал считаться ударный, а “кратким” — безударный. Немецким опытом в первую оче­редь и воспользовался Ломоносов, тогда студент, посылая из Германии в Петербург академикам-немцам свое “Письмо о правилах российского стихотворства” и иллюстрирующую его положения “Оду… на взятие Хо- тина” (1739), написанную 4-стопным ЯМБОМ:

Восторг внезапный ум пленил.

Ведет на верьх горы высокой,

Где ветр в лесах шуметь забыл;

В долине тишина глубокой.

Внимая нечто ключ молчит.

Который завсегда журчит

И с шумом вниз с холмов стремится.

Лавровы вьются там венцы,

Там слух спешит во все концы:

Далече дым в полях курится.

Ранний вариант оды не сохранился, мы не знаем, были ли тогда в этом опыте русского 4-стопного ямба трехударные стихи “В долине тишина глубокой”, “Который завсегда журчит”. Поначалу Ломоносов старался все стопы ямба добросовестно выдерживать. Но это крайне трудно — ста-
вить ударение через каждый безударный слог: средняя длина русского слова не два, а почти три слога (2,8), притом немало как более длинных слов, так и односложных. В конечном счете “чистые” ямб и противопо­ложный ему метр ХОРЕЙ (—U) на русской почве не привились, все со­гласились с возможностью “облегчать” стих безударными стопами — пиррихиями (UU), а в случае необходимости и “утяжелять” стопами с дву­мя ударениями — спондеями (- -), как в “Полтаве” Пушкина: “Швед, русский — колет, рубит, режет” (в следующем стихе ритмическая инверсия: “Бой барабанный, клики, скрежет”). Строго говоря, в стихе, который Тредиаковский первоначально назвал тоническим и который теперь именуется силлабо-тоническим, стопа — это удобная абстракция. Несколько упрощая, можно сказать, что русский ямб есть стих четноударный, а хорей — нечетно­ударный. Ни в коем случае нельзя определять метр только по первым слогам строки. В ямбе на втором слоге ударения может и не быть (“Адмиралтейская игла” в пушкинском “Медном всаднике” — двухударный 4-стопный ямб с ударением на 4-м и 8-м слогах); с другой стороны, ударение на 2-м слоге может быть не только в ямбе, но и в амфибрахии (U — U), дольнике, тактовике, акцентном и свободном стихе.

С легкой руки Ломоносова 4-стопный ямб со временем стал излюблен­ным размером русской поэзии. У Пушкина 83,4% стихов написаны ямбом, в том числе 54,8% — 4-стопным, у Тютчева ямба — 84,4%, в том числе 4-стопного — 56,0%[78]. В XVIII веке соотношение ямбических размеров было иным, но и тогда ямб как метр резко преобладал: “…на долю 6-ст. ямба приходится около 25% всех произведений (и около 40% всех строк, потому что произведения эти — крупные), вольного ямба — тоже 25%, 4-ст. ямба — 20%, 4-ст. хорея — 10%; эти 4 размера занимают четыре пятых всей стихо­творной продукции XVIII в., а на долю нескольких десятков остальных раз­меров приходится всего одна пятая. Так отчетлива была разница между ка­ноническими и периферийными, экспериментальными размерами” (МГ, с. 55). Поэты XVIII столетия предпочитали длинные, солидные размеры, хо­тя оды, лучшее, что было ими написано, традиционно связывались с 4-стопным ямбом. 4-стопный хорей напоминал некоторые русские народные пес­ни, отчасти потому он и в литературной поэзии ассоциировался с песенны­ми жанрами, в том числе серьезными — переложениями псалмов (МГ, с. 63—64), но и с легкой поэзией:

Я любил чистосердечье,  —’ U |          —’ U |         U U | —’ U

Думал нравиться лишь им,    —’ U |   —’ U |         U U | —’

Ум и сердце человечье —’ U | —’ U |   U U | —’ U

Были гением моим.  —’ U |     —’ U |   U U | —’

Г.Р. Державин. “Признание”

В конце стихотворной строчки стопа может быть усеченной, как в четных стихах приведенного здесь четверостишия 4-стопного хорея. Главное, чтобы оставался ударный слог (в конце стиха в отличие от дру­гих мест он всегда ударный), он тоже считался стопой.

Крупные изменения в соотношении двусложных (то есть базирующихся на стопе из двух слогов) размеров произошли в XX столетии. Еще в 1841 году Лермонтов стихотворениями “Утес” и особенно “Выхожу один я на дорогу…” привлек внимание к 5-стопному хорею (в обоих случаях первая строка содержит начальное ударение лишь на 3-м слоге, но нельзя путать этот размер с анапестом). С ним стала часто ассоциироваться тема пути человека, прежде всего жизненного пути. В XX веке яркое тому подтвержде­ние — “Гамлет” Пастернака, начинающийся словами:

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далеком отголоске?

Что случится на моем веку.

Постепенно завоевал в XIX веке позиции 5-стопный ямб, крайне ред­кий в XVIII столетии, а впоследствии вытесняющий ямб 6-стопный и вольный. Сначала он, белый, то есть безрифменный, был стихом роман­тической драматургии, ориентированной на опыт английских и немецких драматургов, особенно Шекспира и Шиллера, потом через жанр отрывка-монолога перешел в лирику (широко представлен опять-таки у Лер­монтова). В XX веке “5-стопники сравниваются по употребительности с ведущими размерами всех эпох — 4-стопниками: как в ямбе, так и в хорее на 4-стопники и 5-стопники приходится приблизительно по 40% всех стихотворений, а остальные 20% распределены между всеми други­ми стопностями” (МГ, с. 262).

Соответственно двум двусложным метрам, ямбу и хорею, в русском силлабо-тоническом стихе выделяются три трехсложных метра: ДАК­ТИЛЬ (-U U), АМФИБРАХИЙ (U-U) и АНАПЕСТ (UU-). Каждый из них подразделяется по числу стоп на размеры, обычно от двух до шести стоп. Это метры более монотонные, чем двусложники: поскольку средняя длина русского слова — около трех слогов, в трехсложниках крайне ред­ко пропускаются “схемные” ударенbя, регулярно ударения приходятся через два слога на третий. Но это не значит, что трехсложники более естественны для русского языка: ведь на практике слова употребляются не в их среднем объеме, большое число длинных слов в трехсложные стопы не укладывается, возникают проблемы и с короткими. Поэтому Чернышевский в 1854 году явно поторопился, объявив трехсложники, под которыми разумел стих Некрасова, наиболее соответствующими рус­скому языку (МГ, с. 183). Сам Некрасов год спустя в стихотворении “Праздник жизни — молодости годы…” был строг к своему стиху: “Нет в тебе поэзии свободной, / Мой суровый, неуклюжий стих!” — писал он, правда, не одним их трехсложников, а 5-стопным хореем. Трехсложники были ему нужны в лирике для усиления размеренной, раздумчивой, не­редко “ноющей”, в значительной мере однообразной интонации.

Поначалу, в XVIII веке, трехсложники были стихом очень редким, да­же экзотическим: они охватывали менее 1% всех стихотворных строк того времени, разница между тремя метрами ощущалась слабо, в каждом пятом стихотворении они смешивались. Подобно 3-стопному ямбу и 4- стопному хорею трехсложники тогда употреблялись “почти исключи­тельно в жанрах, связанных с музыкой, но более коротких и редких: не в песнях, а в ариях из опер, не в переложениях псалмов, а в коротких молитвах и медитациях”, причем преимущественно в коротких размерах — 2-стопниках (“Каша златая, / Что ты стоишь? / Пар нспущая, / Вкус мой манишь?” — писал 2-стопным дактилем Г.Р. Державин в 1804 году, ког­да он уже успел приучить читателей к воспеванию простых радостей жиз­ни, в том числе еды), на втором месте были “4-стопники (получившиеся из удвоения 2-стопников), потом — 3-стопники (в XX в. … наоборот)” (МГ, с. 65, 66). В.А. Жуковский сделал трехсложные метры более употре­бительными, введя их прежде всего в балладу, а также в элегию:

Безмолвное море, лазурное море.

Стою очарован над бездной твоей.

Ты живо, ты дышишь; смятенной любовью.

Тревожною думой наполнено ты.

Элегия “Море” (1822) написана 4-стопным амфибрахием без рифм. Всего в малых жанрах у Жуковского трехсложники охватывают 6,7% про­изведений, 8% строк, но в эпосе и драме он их не использовал и резкого перелома в отношении к ним не произвел: у Пушкина лишь 1% стихов — амфибрахий, 0,4% — дактиль (Исключительно 2-стопный), 0,2% — ана­пест; у Тютчева, писавшего не только в первой, но и во второй половине XIX века, 3,3% трехсложников среди оригинальных стихов и 3,7% среди переводных[79]. Несколько особняком стоит такой поэт-романтик, как Лер­монтов: из его сохранившихся 506 стихотворных произведений (33463 строк) трехсложниками написано 58, то есть 11,4%, по сравнительно не­больших, поэтому количество трехсложниковых строк (1192)[80] составля­ет лишь около 3,6%. Среди них “Молитва” (“Я, матерь Божия, ныне с молитвою…” — 4-стопныи дактиль с сильными ритмическими вольно­стями), “И скучно и грустно” (упорядоченное чередование 5-ти-, 3-х-, 5-ти- и 4-стопного амфибрахия), “Есть речи — значенье…” (2-стопный амфибрахий[81]).

Во второй половине XIX века доля трехсложников в русской метрике «возрастает по сравнению с предыдущим периодом к 1880 г. втрое, а к 1900 г. — вчетверо. Из размеров со специфически романтической се­мантикой они стремительно превращаются в нейтральные, применимые для любой тематики — как бы в ту самую “стихотворную прозу”, которой

искала литература этого времени… Общим впечатлением было, что в но­вую эпоху трехсложные размеры стали “господствующими” — во всяком случае, у таких поэтов, как Некрасов. Это неверно: даже у Некрасова доля трехсложников чуть больше четверти всех строк; но по сравнению с предшествующим временем сдвиг был, действительно, очень заметен» (МГ, с. 171—172). Меняется соотношение трехсложных метров и их раз­меров, «анапесты начинают теснить остальные метры и трехстопники — остальные размеры. Пропорции дактиля — амфибрахия — анапеста в XVIII в. были 7:2:1, в начале XIX в. — 2:6:2, теперь — 3:3:4, пропорции 2-, 3- и 4-стопных строк в XVIII — начале XIX в. были 6:1:3, теперь 1:5:4. По-видимому, это значит, что происходит силлабическое подравнивание трехсложных размеров к средней длине господствующих двухсложников, — они перестают быть “сверхкороткой” или “сверхдлинной” стиховой пе­риферией и становятся равноправной частью метрического репертуара» (МГ, с. 172).

В первой трети XX столетия трехсложники были потеснены некласси­ческими формами стиха, среди которых дольник является в основном производным от тех же трехсложников. “Соотношение ямбов, хореев, трехсложников и неклассических размеров в 1800—1890-х гг. было око­ло 50:20:30:0, в 1900-1925 — около 50:20:15:15” (МГ, с. 208). В этот период самым распространенным теперь из трехсложников, 3-стопным анапестом, написаны такие стихотворения, как “Мы встречались с тобой на закате…”, “О, весна без конца и без краю…”, два из цикла “Кармен”: “Вербы — это весенняя таль…” и “Ты — как отзвук забытого гимна…”, а также поэма “Соловьиный сад” Блока, стихотворения Ахматовой “Сжа­ла руки под темной вуалью…”, Есенина “Шаганэ ты моя, Шаганэ!..” из “Персидских мотивов” (с двумя отступлениями в дольник), “Неуютная жидкая лунность…” (с четырьмя такими же отступлениями) и др. Но, ко­нечно, представлены и иные трехсложные размеры: у Блока — сочетание 4-х- и 3-стопного анапеста (“В ресторане”), 3-стопный амфибрахий (“Опять с вековою тоскою…” из цикла “На поле Куликовом”), 4-стопный дактиль (“Художник”), у Ахматовой — 5-стопный анапест (“Небывалая осень построила купол высокий…”, в одном стихе метрический перебой), единственный из “сверхдлинных” размеров, получивший в XX веке боль­шое распространение, отчасти под влиянием поэмы Пастернака “Девятьсот пятый год” (1925), и др. Постепенно доля неклассического стиха сократи­лась, и за счет этого доля трехсложников вновь возросла — в 1970-е годы примерно до 30%, как в конце XIX столетия (МГ, с. 263—265). В 30—40-е годы трехсложниками были написаны некоторые части “Реквиема” Ахмато­вой (“Вступление” и “Уводили тебя на рассвете…” — 3-стопный анапест, вторая часть “Эпилога” — 4-стопный амфибрахий), ее же “Мужество” (4-х-, 3-стопный и в заключительном стихе 1-стопный амфибрахий), в 50-е — “Последняя любовь” (“Задрожала машина и стала…”) и “Сен­тябрь” Заболоцкого (оба — 3-стопный анапест) и др.Метры и их размеры относятся к сфере метрики. Ритмикой на­зывают частные случаи реализации того или иного метра или размера, зави­сящие прежде всего от допустимого в них расположения ударений, а также
от словоразделов и соотношения грамматических форм. Как правило, ритмическими вариантами размеров считают формы расположения уда­рений. Например, ломоносовская полноударная форма 4-стопного ямба в качестве нормы удержалась недолго, на полноударности хорея Ломоносов с самого начала не настаивал. В 4-стопном ямбе по законам русского языка естественно, когда 1-я стопа чаще попадает под ударение, чем 2-я, а 2-я — чаще, чем 3-я (4-я, последняя, ударная всегда). Именно такой ритм характе­рен для поэзии XVIII века, в ней подчеркивается “ударная рамка” стиха, то есть выделены 1-я и 4-я стопы:

На темно-голубом эфире                       134

Златая плавала луна,                                124    

В серебряной своей порфире                 134

Блистаючи с высот, она                         134

Сквозь окна дом мой освещала             124

И палевым своим лучом                           134

Златые стекла рисовала                         124

На лаковом полу моем.                            134

Г.Р. Державин. “Видение мурзы”

В процитированном начале державинской оды налицо именно “ра­мочный” ритм. “Художественный эффект этого подчеркивания ударной рамки, по-видимому, в том, что от этого каждый стих выступает более выделенно и самостоятельно и что в каждом стихе ритм отчетливо зада­ется с самого начала. И то и другое вполне соответствует духу классици­стической эстетики” (МГ, с. 75—76). В 4-стопном хорее по естественно­му языковому ритму 2-я стопа сильнее первой, стих тяготеет к распаде­нию на два симметричных полустишия. Эта норма также возобладала в XVIII веке. Очевидно, под влиянием песенного 4-стопного хорея 4-стопный ямб стал меняться, сначала в легких и песенных жанрах. Ударений во всех размерах и их ритмических вариаций в XIX веке вообще становится меньше; как в хорее, так и в ямбе основной ритмической формой стало чередование часто- и редкоударяемых стоп через одну, это увеличило количество сравнительно длинных слов в стихе (МГ, с132— 136), что не препятствует его легкости, гладкости, которая в первую оче­редь обращает на себя внимание в поэтической манере Пушкина:

Я помню чудное мгновенье:                      124

Передо мной явилась ты,                            234

Как мимолетное виденье,                              24

Как гений чистой красоты.                          124

Эта легкость, естественность — результат не сохранения, а преодоле­ния языковой закономерности. Искусство здесь таково, что становится естественнее естественного. Если же используется “рамочный” ритм, как в трех стихах подряд в первой главе “Евгения Онегина”: “Двойные фонари карет / Веселый изливают свет / И радуги на снег наводят…” (выделенность 1-й стопы очень заметна), — то это «звучит рассчитанной ассоциацией с ритмом стиха “праздничного” XVIII в.» (МГ, с. 135).

В XX веке, правда, пушкинская и послепушкинская легкость и естест­венность, основанная на отказе от ряда допустимых вариаций ритма, ста­-
ла казаться недостаточной, появились поэты, сознательно эксперименти­ровавшие с ритмом классического стиха, испытывавшие различные его возможности. Самым значительным из этих поэтов был Пастернак. Он сочетал, условно говоря, “пушкинский” стих с “державинским” и осо­бенно любил непривычные для читательского уха пропуски схемных уда­рений в различных местах стиха. Например, в “Зимней ночи” (1946), сочетающей 4-х- и 2-стопный ямб, метрические ударения только на 1-й и 4-й стопах содержит стих “И падали два башмачка”, а 2-стопный стих “Крестообразно” одноударен. Такое же сочетание размеров в стихотво­рении “Во всем мне хочется дойти…” (1956). Здесь предельно выделен­ным “рамочным” ритмом нечетных строк отличается заключительная строфа:

Достигнутого торжества

Игра и мука —

Натянутая тетива

Тугого лука.

В “Единственных днях” (1959) особенно разнообразны ритмически вторая и четвертая строфы:

И целая их череда

Составилась мало-помалу —

Тех дней единственных, когда

Нам кажется, что время стало.

……………………………………………..

И любящие, как во сне,

Друг к другу тянутся поспешней,

И на деревьях в вышине

Потеют от тепла скворешни.

Здесь, в частности, “не считается” внесхемное ударение на слове “мало” (“мало-помалу”).

Ритмика трехсложных метров ограничена в силу их природы и нормы русского языка (средней длины слова); более или менее устойчивая ее особенность — частое “утяжеление” внесхемным ударением первого слова первой стопы в анапесте, как в стихотворении Ахматовой “Смуг­лый отрок бродил по аллеям… “(1911), написанном 3-стопным анапе­стом и производным от него дольником. Но Пастернак охотно экспери­ментировал с пропусками схемных ударений и в трехсложниках, создавая необычайно затянутые безударные интервалы между ударными слогами. Так, стихотворение 1918 года “Спасское”, написанное 4-стопным ана­пестом, завершается стихом “Видит, галлюцинируя, та же тоска”, где первое ударение — внесхемное, а первое схемное приходится лишь на вторую стопу; в “Белой ночи” (1953), написанной 3-стопным анапе­стом, казалось бы таким привычным для XX века, есть строки “…Ветви яблоневые и вишенные / Одеваются цветом белесым” — насколько рит­мически обычна вторая, настолько необычна первая, с утяжелением пер­вой стопы и пропуском ударения на второй, что создает затянутый, пя­тисложный междуударный интервал.

Неклассический стих

В принципе русское стихосложение Нового времени ориентировалось на античных поэтов, которых называли классиками. Но не все аналоги ан­тичных метров оказались соответствующими силлабо-тонике, ставшей соб­ственно русским классическим стихом. Например, В.К. Тредиаковскпй в 1766 году опубликовал свой перевод романа Ф. Фенелона “Приключения Телемака”, использовав в своей “Телемахиде” не прозу, а знаменитый гре­ческий гекзаметр — стих из шести стоп, в основном дактилических, но часто допускающих замену на равный им по длине спондей, стопу из двух долгих слогов (- -). В русском варианте два ударных слога рядом с одним ударным и двумя безударными — комбинация для больших текстов практически не­возможная, и Тредиаковскпй вместо спондея стал применять сочетание од­ного ударного и одного безударного слога, что соответствует стопе хорея. Свои гекзаметр он назвал дактило-хореическим:

Все государи, всегда которы преспеющи были.

Суть не весьма за тем своего блаженства достойны:

Нега портит их, а величие упоевает.

Счастия коль же тебе, по всех победе несчастий!

В приведенном примере нет ни одного чисто дактилического стиха, в третьем же стихе еще и пропущено схемное ударение (по схеме “упоева­ет”, то есть опьяняет, должно было бы нести два ударения, по в русском языке в отличие от немецкого такого не бывает). Последователи Тредиа- ковского, в том числе Н.И. Гнедич в переводе “Илиады” и В.А. Жуков­ский в переводе “Одиссеи”, не стремились непременно большинство стихов сделать “дактило-хореическими”, в их гекзаметре немало и строк просто 6-стопного дактиля, но правилом осталось отдельные безударные слоги в нем пропускать. В лирике и лиро-эпике гекзаметр часто выступал в сочетании с пентаметром — стихом из двух полустиший, каждое из которых имело схему —U U | — U U | — и отделялось от другого обяза­тельным словоразделом (как правило с паузой) — ц е з у р о й, долгое время обязательной вообще для длинных стихов, включая 6-стопный ямб, а поначалу и 5-стопный.

Пара “гекзаметр + пентаметр” с древнегреческих времен называется элегическим дистихом. Пример из Пушкина (1835):

Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила;

К ней на плечо преклонен, юноша вдруг задремал.

Дева тотчас умолкла, сон его легкий лелея,

И улыбалась ему, тихие слезы лия.

В античности были и другие многочисленные стихи, составленные из неодинаковых стоп. Они назывались логаэдами. Таков, например, 1-й Асклепиадов стих, которым написана обращенная к Мельпомене (музе трагической поэзии) 30-я ода III книги Горация. Державин в своей вариации на ее тему (“Памятник”, 1795) заменил логаэд обычным 6- стопным ямбом, Пушкин в своей вариации (“Я памятник себе воздвиг
нерукотворный…”, 1836) — сочетанием 6-стопного ямба в первых трех стихах строфы с 4-стопным четвертым стихом, что очень отдаленно на­поминало Асклепиадову строфу, в которой после двух относительно длин­ных стихов сложной конфигурации идут два коротких. В.Я. Брюсов в 1912 году написал подражание оде о памятнике стихом Пушкина, но в 1913 и 1918 в двух переводах постарался приблизиться к метру оригинала. Пример из книги “Опыты…” 1918 года (первая и начало второй строфы):

Вековечней воздвиг меди я памятник,

Выше он пирамид царских строения.

Ни снедающий дождь, как и бессильный ветр.

Не разрушат его ввек, ни бесчисленных

Ряд идущих годов или бег времени.

К этому переводу Брюсов дал пояснение: “Античные метрики строили 1-й асклепиадов стих из двух полустиший, как сложный метр, по схеме:

—‘UU-‘//-‘UU-‘UU

На русском языке этому вполне соответствует сложный метр из двух анапестов, за которыми следуют два дактиля”[82].

Античные логаэды держались традицией. Но есть и понятие индиви­дуально-авторских русских логаэдов, в которых просто повторяются в разных стихах по одной схеме неодинаковые стопы, обычно трехсложные и двусложные[83], как у Лермонтова (случай необычный, двусложна здесь первая стопа, остальные — амфибрахические):

Они любили друг друга так долго и нежно,

С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной!

Но как враги избегали признанья и встречи,

И были пусты и хладны их краткие речи.

Это вольный перевод стихотворения Г. Гейме, выполненного ДОЛЬ­НИКОМ. Лермонтов удлинил и выровнял размер немецкого поэта, в ко­тором сочетание дву- и трехсложных долей не упорядочено, не приведе­но к четкой последовательности[84].

Дольник — название, закрепившееся в XX столетии; первоначальное, тоже употреблявшееся деятелями серебряного века, название “паузник” менее удачно, поскольку “пропуски” слогов в трехсложном стихе, ре­зультатом чего фактически и является дольник, никаких пауз в произне­сении стиха не порождают. В немецкой поэзии дольник — обычное явле­ние. В русской он как правило до XX века встречался в виде отдельных
вкраплений в трехсложниках. Упрощенно его можно определить как стих, переходный между силлабо-тоническим и акцентным (чисто тони­ческим), в котором между ударными слогами находятся 1—2 безударных при преобладании двусложных интервалов. Упрощенно — потому что в дольнике, как и в трехсложниках, возможны и сверхсхемные ударения, и пропуски схемных. Например, в начале есенинской “Анны Снегиной”:

«Село, значит, наше — Радово,

Дворов, почитай, два ста.

Тому, кто его оглядывал,

Приятственны наши места.

Богаты мы лесом и водью.

Есть пастбища, есть поля.

И по всему угодью

Рассажены тополя.

…………………………………»

Поэма написана в основном дольником на базе З-стопного амфибра­хия. В чистом виде (как возможный вариант дольника) амфибрахий пред­ставлен в четвертой и пятой строчках. Но в первой дольник утяжелен (слово “значит” как бы безударное), в шестой утяжеление не столь су­щественное: на второе “есть” падает схемное ударение, на первое — сверхсхемное, но односложные слова нейтральны по отношению к уда­рениям, ведь неважно, имеется оно или нет, смыслоразличительной роли (в противоположность случаю замок — замок) оно не играет и практически не замечается, если не выделяется заданным ритмом. В предпослед­нем стихе примера выпадает первый безударный слог, союз “И” занима­ет место ударного и считается таковым (как повелось еще в практике русского гекзаметра). В последнем стихе нет второго ударения, его место приходится на слог “то-”. Имеются в “Анне Снегиной” и два более рез­ких отступления, выводящих стих за схему дольника: в главе 4 — “Какая- то веселость в нем” (первая “доля” не трехсложная, а четырехсложная), в главе 5 — “Подслушиваете тетеревов” (при пропуске второго схемно­го ударения два лишних для дольника или трехсложника слога: “-eтe”). Есенин вообще легко допускал разнообразные отступления от размеров.

“Канонизировали” дольник, сделали его равноправным с силлабо-то­ническим стихом символисты и их младшие современники. Дольником на­писаны, например, стихотворения “Девушка пела в церковном хоре…” Блока, “Смуглый отрок бродил по аллеям…” Ахматовой (три стиха из вось­ми там совпадают со схемой анапеста), “Показать бы тебе, насмешнице…” из ее же “Реквиема” (“Нет, это не я, это кто-то другой страдает…” из этого цикла — вольный безрифменный дольник и трехсложник, приближающийся к свободному стиху), “Я последний поэт деревни…” Есенина.

Дольник можно считать и наименее раскованной разновидностью ТОНИЧЕСКОГО СТИХА, основанного на счете ударений. Их необяза­тельно равное количество во всех стихах произведения, и даже зачастую нет “приблизительно равного”, как до сих пор иногда считают (PЛ, т. II, с. 344), но стих вообще измеряется ударениями, а не той или иной по­следовательностью ударных и безударных слогов. Чисто тонический стих
называют также АКЦЕНТНЫМ. Он отнюдь не восходит к “ладу” русских народных песен, словосочетание “песенные тонические стихи” (BЛ, с. 364—367) — грубая теоретическая ошибка. “Стих” этот был неотрывен от мелодии, ритм определялся именно мелодией, а не собственно стихо­выми параметрами; до рубежа XVI—XVII веков, как уже говорилось, ли­тературного стиха в точном смысле слова в России не было, хотя зарож­дается он все же “в недрах устного народного творчества”[85].

В XIX веке начали создавать подражания сербскому народному стиху. Первым это сделал поэт-филолог А.Х. Востоков, вторым — Пушкин в “Песнях западных славян”. К сугубо говорной интонации такой стих был приспособлен в “Сказке о рыбаке и рыбке”. В нем велика доля трех­сложников, дольников, 5-стопного хорея, но есть и строки, которые под силлабо-тонику и дольник подвести нельзя, например: “Как взмолится золотая рыбка!” — здесь между первым и вторым ударениями не два или один, а целых четыре безударных слога, строка не имеет внутренней упо­рядоченности. В опытах Пушкина, как подсчитал М.Л. Гаспаров, 33,5% стихов совпадает с хореем, 32% — с анапестом, 15 — с дольником, вне схем — 7% и 19,5% стихов соответствуют форме, которую исследователь назвал ТАКТОВИКОМ (раньше этим словом иногда называли и дольник, и близкий к нему акцентный стих). Тактовик — стих, переходный между дольником и чисто акцентным стихом, в нем интервал между ударными слогами обычно колеблется в пределах 1 — 3 безударных слогов, реже от 0 до 2[86]. Лермонтов в “Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова” трансформировал пушкин­ский стих в более похожий на русский народный песенный, хотя и вовсе не предназначенный для песенного исполнения. В нем 20% строк совпа­дает с хореем, 25,5 — с анапестом, 36,5 (в два с лишним раза больше, чем у Пушкина) — с дольником, 18% — с тактовиком и 4% в схемы не укладывается[87]. Это уникальный в XIX веке пример имитации народного песенного “лада” в жанре поэмы. Потом более или менее удачные под­ражания ему были в лирике А.К. Толстого, Л.А. Мея и некоторых других. Несколько условно такой стих может рассматриваться как созданный на основе тактовика, схема которого покрывает и хорей с пропусками уда­рений, и трехсложник, и дольник.

В XX веке тактовик заново вырастал из расшатанного дольника (“По городу бегал черный человек…” и “Поздней осенью из гавани…” А.А. Блока, “Ольга” и “У цыган” Н.С. Гумилева, отчасти “Сорокоуст” и “Исповедь хулигана” С.А. Есенина, его драматическая поэма “Пугачев”, “Баллада о гвоздях” и “Баллада о синем пакете” Н.С. Тихонова, “Синие гусары” Н.Н. Асеева). Пример из есенинских “Кобыльих кораблей” (1920), где нечетные стихи четверостишия — тактовик, четные — дольник:

Слышите ли? Слышите ли звонкий стук?

Это грабли зари по пущам.

Веслами отрубленных рук

Вы гребетесь в страну грядущего.

Во второй половине XX века мастер тактовика — ИЛ. Бродский.

Футуристы особенно увлекались чисто топическим (акцентным) сти­хом, хотя встречался он и раньше, у символистов, будучи «знаком болез­ненности, надрыва, трагизма в тематике. После 1905 г. такая тематика в акцептном стихе становится все привычнее, а в параллель этому в высо­кую поэзию проникает и игривая прозаичность: “Целым день проведем мы сегодня вместе! Трудно верить такой сладостной вести!.. Вы сегодня милы, как никогда не бывали. Лучше вас другой отыщется едва ли…” (Кузмин. “Счастливый день”, 1907)… У Хлебникова, Шершеневича, раннего Маяковского, Эренбурга, Есенина (в его имажинистский пери­од) акцентный стих — самый частый размер…» (МГ, с. 221). То, что в акцентном стихе количество безударных слогов между ударными свобод­но (иногда доходит до восьми), отнюдь не делает этот стих легким для поэта. Ему “необходимо достаточное количество больших (больше трех слогов) междуударных интервалов, а тем самым длинных слов, которых в русском языке не так много: пролетариев, революция, радостная, единст­венная, справедливая. Средняя длина слова в русском языке — три слога. Получается, что А.с. — это не свобода, а искусственная ангажированность стиха, обязательство заполнять междуударные интервалы редкими длин­ными литературными словами. Впрочем, п все авангардное искусство всегда явление поистине искусственное, совершающее насилие над… языком…”[88] Некоторые длинные слова приходилось изобретать.

Одному лишь Маяковскому удалось написать акцентным стихом мно­го выдающихся произведений. Начал он с вполне классической силлабо- тоники: в 1912 году “Ночь” написана 4-стоппым амфибрахием, “А вы могли бы?” — 4-стопным ямбом. Но уже в 1913 году поэт осваивает тонический стих, число ударений в котором, как и число слогов между ударениями, совершенно не упорядочено. Иногда такой стих называют свободным стихом с рифмой. Впоследствии Маяковский сделал спою то­нику более строгой, у него стали преобладать 4-ударные, 3-ударные сти­хи и их сочетания[89]. Иногда в качестве “ритмического курсива” в конце четверостишия возникает резко укороченная, вплоть до одного слова, строка. Формой записи стихов со второй половины 1913 года стал “столбик”, дробивший стихи на более короткие отрезки, каждый из ко­торых выделялся. Это усложняло восприятие, границы между стихами и рифмы оказывались завуалированными, часто теряются при первом про­чтении, читателю приходится возвращаться от конца строфы к началу. Вдобавок Маяковский не следил внимательно за правильным располо­жением отрезков каждого стиха в печати и потом не исправлял вкрав­-
шихся ошибок, так что рифма оставалась в середине строки, а не на кон­це. Например, в стихотворении “Вот так я сделался собакой” предпос­леднее четверостишие имеет рифмы растя — четвертый — крестясь — про черта, но слово “крестясь” попало в середину строки: “Она, кре­стясь, что-то кричала про черта”. Второе четверостишие 3-й главы в по­эме “Флейта-позвоночник” рифмует слова вошел к вам — неладно — в шелковом — ладана, а напечатано “Ты что-то таила в шелковом платье”, хотя слово “платье” относится к следующему стиху. Такие ошибки или усложнения записи встречаются также в “Хорошем отноше­нии к лошадям” и некоторых других произведениях. В 1923 г., работая над поэмой “Про это”, Маяковский перешел от “столбика” к более со­бранной “лесенке”, которая сохраняла дробление стиха, но без его раз­мывания. Это сразу сделало произведения Маяковского намного более ясными.

Пример акцентного стиха из поэмы “Во весь голос”:

Профессор,

снимите очки-велосипед!

Я сам расскажу

о времени

и о себе.

Я, ассенизатор

и водовоз,

революцией

мобилизованный и призванный,

ушел на фронт

из барских садоводств

поэзии —

бабы капризной.

“Лесенка” применялась Маяковским и в стихах, не являющихся то­ническими[90]. Из них для стихов советского периода характерны нетради­ционные вольные ямбы и хореи, нисколько не напоминающие крылов­ские или грибоедовские ямбы, длиной до десяти стоп, хотя как правило до семи. Такой хорей использован, например, в стихотворениях “Юби­лейное” (где первая “лесенка” — обращение, выделенное шрифтом, — “Александр Сергеевич, / разрешите представиться. / Маяковский”, — по сути, вообще прозаический, или акцентный, зачин), “Сергею Есенину”,

“Товарищу Нетте пароходу и человеку”. Но хорей в них не всегда выдер­живается, как в “Необычайном приключении, бывшем с Владимиром Маяковским летом на даче” (1920), записанном еще в “столбик”, дваж­ды не выдерживаются чередующиеся 4-х- и 3-стопный ямб: строки “мед­ленно и верно”, “нас, товарищ, двое!” — хореические. “Письмо Татьяне Яковлевой” или “Во весь голос” в произвольном порядке чередуют раз­ные формы тонического (отнюдь не только чисто тонического) и силла­бо-тонического стиха, метрические переходы как правило совпадают со смысловыми, но декламационная интонация сближает разные формы стиха. Вольные ямбы и хореи Маяковского трудно назвать классическими формами, хотя стопы в них обнаруживаются. Главное, стих Маяковского исключительно разнообразен и гибок, легко и в основном естественно сочетает ранее не сочетавшееся. Но единой системой стихосложения его считать нельзя.

Тонический стих вообще пережил свой расцвет в первой четверти XX века. В 1925—1935 годах “тоника занимает около четверти всей об­следованной стихотворной продукции — больше, чем в предыдущем пе­риоде; но состав ее уже не тот, большая часть ее — дольники, которые ближе всего к силлаботонике, ритм акцентного стиха становится строже и проще…” (МГ, с. 292). Впоследствии крупные поэты акцентным сти­хом почти не писали.

Наиболее раскованная форма стиха так и называется — СВОБОДНЫЙ СТИХ, или, по-французски, ВЕРЛИБР. Уже в XVIII веке существовали переводы античных хоров и гимнов, которые в оригинале написаны сложными логаэдами — с не всегда повторяющейся конфигурацией строк, но, по сути, вовсе не произвольной. В русских переводах исполь­зовались немецкие переводы-посредники и немецкие же подражания этим формам, которые не могли сохранить их логаэдическую природу. Стих лишался единого метра или размера, производил впечатление не подчинявшегося правилам. На практике русский свободный стих в XVIII—XIX веках (когда еще не было этого термина) представал как вольный дольник, а нередко и вольный трехсложник с отдельными вкраплениями дольника (и то не всегда), но осознавался как мало чем отличающийся от прозы. Большая часть русского свободного стиха XIX столетия — переводы нескольких ориентированных на античность стихо­творений И.В. Гёте и цикла “Северное море” Г. Гейне. Но были и ориги­нальные опыты в этом направлении — Ф.Н. Глинки, А А. Фета, Я.П. По­лонского, соотносившиеся в сознании их современников с метризован­ной прозой. Вот отрывок из стихотворения Фета “Нептуну Леверрье” (1847), написанного после открытия астрономом У.Ж.Ж. Леверрье неиз­вестной раньше планеты:

Здравствуй!

На половинном пути

К вечности здравствуй, Нептун! Над собою

Слышишь ли шумные крылья и ветер,

Спертый нагрудными сизыми перьями? Здравствуй!

Нет мгновенья покою;

Вслед за тобою летящая

Феба стрела, я вижу, стоит,

С визгом перья поджавши, в эфире.

Более чем вероятно, что такой стих ассоциировался также с некими ответвлениями гекзаметра[91].

Русские символисты обратились к новому, не соотносившемуся ими с силлабо-тоникой верлибру, учтя опыт уже своих прямых французских предшественников, хотя Брюсов еще осознавал русский верлибр в каче­стве сочетания силлабо-тонических стихов разных метров и в собствен­ной практике лишь отчасти допускал более раскованные формы. Настоя­щий верлибр, аналог западноевропейского, использован, в частности, Блоком. В нем нет определенной метрической основы и рифм, но он разделен на неравные стихи, которые функционально приравнены и тре­буют декламации, принятой при чтении стихов, а не прозы (интонацион­но выровненной, замедленной, с паузами, хотя бы “звучащими”, выде­ляемыми голосом, в конце стихов):

Сколько ни говорите о печальном,

Сколько ни размышляйте о концах и началах,

Все же, я смею думать,

Что вам только пятнадцать лет.

И потому я хотел бы,

Чтобы вы влюбились в простого человека,

Который любит землю и небо

Больше, чем рифмованные и нерифмованные

Речи о земле и о небе.

“Когда вы стоите на моем пути…» (1908)

Получили признание также свободные стихи, часто с синтаксическим параллелизмом, из цикла М.А. Кузмина “Александрийские песни” (1904—1908). Но даже в серебряном веке верлибр имел довольно скромное распространение, а в советское время фактически не призна­вался[92] и стал возрождаться только начиная с 50-х годов. В 80-е и осо­бенно 90-е годы приверженцы верлибра многочисленны, но в основном малоизвестны. Современный верлибр тяготеет к максимальной кратко­сти и чаще всего выражает свежий, неожиданный взгляд на окружающее или подчеркнуто небанальную мысль. На Западе, а во многом и на Восто­ке верлибр в XX веке, в отличие от России, — самая распространенная или даже почти единственная форма стиха.

Стиховеды обычно относят к неклассическому стиху и гекзаметр, и логаэды, и все виды тонического стиха, и, конечно, свободный стих. По чисто внешнему признаку, как отличные от господствующей в русской поэзии силлабо-тоники, они объединены и в этом разделе. Но функцио­нально они отнюдь не все были неклассическими. “Дактило-хореиче­ский” гекзаметр, несмотря на то, что формально это один из размеров дольника, логаэды и даже ранний свободный стих были освящены авто­ритетом древних греков и никогда не осмыслялись как нетрадиционные, запретные, почему-либо неприемлемые формы. В точном смысле не­классический стих — разные виды тоники и верлибр — распространился только в начале XX века, когда традиционность в поэзии не приветствова­лась. В советское время, несмотря на официальную канонизацию Маяков­ского, господствовала псевдоклассическая традиция, но она дала поэзии го­раздо меньше, чем сделали люди серебряного века и его наследники.

Полиметрия

Уже в XVIII столетии в крупных произведениях использовались сти­хотворные вставки других метров или размеров, например песни в драматических сочинениях. Соединение разных видов стиха в формаль­но самостоятельных частях того или иного текста называется полимет­рией. В пушкинском “Евгении Онегине”, написанном 4-стопным ям­бом и “онегинской” строфой (только посвящение и письма Татьяны и Онегина астрофичны, что призвано обозначать их как якобы прозаиче­ские), выделяется “Песня девушек”, условно имитирующая фольклор­ный песенный “лад” благодаря 3-стоппому хорею с дактилическими окончаниями без рифм. Измученному герою лермонтовской поэмы “Мцыри” грезится “песня рыбки”, каждая строфа которой обособлена от других и написана не 4-стопным ямбом смежной рифмовки, как основной текст, а сочетанием 4-х- и 3-стопного при перекрестной риф­мовке, причем метрически текст “песни” от основного текста не отде­лен: “Он говорил”, — сказано о “голоске” рыбки, а затем полустишием “Дитя мое” открывается “песня”. В полубреду героя сливаются внеш­ний мир и галлюцинация.

Любили полиметрию Тютчев и Некрасов. Особенно много инометри- ческих вставок в поэме “Кому на Руси жить хорошо”, написанной в ос­новном 3-стопным безрифменным ямбом с мужскими и преобладающи­ми дактилическими окончаниями (отдаленный “намек” на стилизацию фольклора), в последней ее части “Пир — на весь мир”. Среди “горьких песен” первая, “Веселая” (“Кушай тюрю, Яша!..”), — 3-стопный хорей, “Барщинная” (“Беден, нечесан Калинушка…”) — 3-стопный и отчасти 2-стопный дактиль; рассказ “Про холопа примерного — Якова верного” — разностопный, но не совсем вольный, с преобладанием 4-стопиика дак­тиль; 4-стопным дактилем выделены и слова “старообряда Крапильникова” (“Горе вам, горе, пропащие головы!..”); рассказ Ионы Ляпушкина “О двух великих грешниках” — 3-стопный дактиль; рассказ Игнатия
Прохорова “Крестьянский грех” (“Аммирал-вдовец по морям ходил…”) — спаренный “колыдовский пятисложник”[93], редкие пятисложные стопы с дополнительными ударениями, в том числе на конце стиха, где они опре­деляют рифму. Песня “Голодная” — то 2-стопный, то 1-стопный ямб в зависимости от мужского или дактилического окончания (длина всех стихов одинакова: 4 слога). “Стоит мужик — / Колышется, / Идет мужик — / Не дышится” — здесь второй и четвертый стихи 1-стопные, а, скажем, в заключительной строфе “Все съем один, / Управлюсь сам. / Хоть мать, хоть сын / Проси — не дам!” все стихи 2-стопные.

Песня “Солдатская” сама полиметрична. “Тошен свет, / Правды нет…” — 2-стопный хорей; “Пули немецкие, / Пули турецкие..” — 2-стопный дактиль; “Ну-тка, с редута-то с первого номеру…” — 4-стопный дактиль; “У богатого, / У богатины…” начинается как 1-стопный анапест, но есть в этом же отрывке и 3-стопный хорей, например: «“Не взыщи, солдат!” / — И не надо, брат!». Отрывок “Только трех Матрен…” — 3-стопный хорей, но “У первой Матрены / Грузочки ядрены…” — 2-стопный амфибрахий, а двустишие “У третьей водицы попью из ковша: / Вода ключевая, а мера — душа!” — 4-стопный. Солдат и разговаривает, в отличие от вахлаков, иначе — 3-стопным дактилем: “Только горами не двигали, / А на редуты как прыгали! ” и т.п.

В главе “Доброе время — добрые песни…” (это в основном песни, которые поет или сочиняет Гриша Добросклонов) метрика тоже доволь­но разнообразна. “Доля народа…” — 2-стопный дактиль, “Соленая” (“Никто как Бог!..”) — 2-стопный ямб, “Средь мира дольного…” — в каждой полустрофе по два стиха 2-стопного ямба с дактилическим окон­чанием и по одному с мужским. “В минуту унынья, о родина мать!..” — 4-стопный амфибрахий с 3-стопным, “Русь” (“Ты и убогая…”) — 2-стопный дактиль. Последняя подглавка поэмы (“Удалась мне песенка! — молвил Гриша, прыгая…”) написана редким 6-стопным хореем с наращением одного слога после 3-й стопы, на цезуре. Если бы была “песня”, а не “песенка”, был бы “чистый” 6-стопный хорей, но так как окончания здесь трехсложные, дактилические, Некрасов и цезуру наращивает, что­бы стих, напоминая некоторые формы фольклора, состоял из двух полно­стью одинаковых полустиший.

Как видим, Некрасов в последней части своей поэмы метрически раз­нообразен, но предпочитает короткие размеры, как повелось еще с XVIII века в песенной поэзии; среди метров выделяется дактиль, во второй половине XIX века уже непопулярный: он предпочитался среди трехсложников в XVIII столетии, поэтому, возможно, Некрасов интуитивно архаизирует стих, чтобы его поэтическая речь в народной эпопее меньше походила на интеллигентскую, а может быть, просто выделяет ее на фоне тогдашних произведений литературы, в которых предпочитались иные формы.

Многообразна и полиметрия в поэзии XX века (даже если не считать полиметрическими циклы, которых стало гораздо больше, — в них все- таки отдельные стихотворения относительно самостоятельны, не то что главы поэмы). Невероятно разнообразна метрика блоковских “Двенад­цати”. Так, 9-я глава, стилизующая городской романс, написана самым обычным, самым привычным 4-стопным ямбом. В 10-й главе звучат и видоизмененный частушечный ритм (“Разыгралась чтой-то вьюга, / Ой, вьюга, ой, вьюга! / Не видать совсем друг друга / За четыре за шага!”), и приближенная к прозе революционная песня (“Вперед, вперед, вперед, / Рабочий народ!”), и разговор простых людей, красногвардейцев, в рит­мах 4-стопного хорея, в повествовательных произведениях ассоциирую­щегося со стилизациями фольклора, со сказками А.С. Пушкина и П.П. Ершова. 8-я глава заканчивается совсем “прозаически”: “Упокой, гос­поди, душу рабы твоея…” — и после пробела “Скучно!” Это лишь не­большая часть использованных Блоком приемов. В стилистической и ритмической какофонии он, искренне заблуждаясь, надеялся услышать “музыку революции” и как художник, кстати крайне далеким от полити­ки, был прав.

Маленькое, 14-строчнос стихотворение Ахматовой “Родная земля” (1961) внутри основного текста содержит пять размеров двух метров. Первые восемь стихов — вольный ямб на основе 5-стопного, включаю­щий две строки 6-стопного и две — 4-стопного ямба. Здесь звучит голос человека, не желающего связывать себя ничем, даже определенным раз­мером стиха, и о родной земле говорится нелестно. Следующее четверо­стишие, печатаемое с отступом вправо, неожиданно меняет метр на 3-стопный анапест. Трехсложники в пределах одного текста сочетаются с двусложниками крайне редко. А между тем Ахматова, сменив форму сти­ха, продолжает и подтверждает уже сказанное:

Да, для нас это грязь на калошах,

Да, для нас это хруст на зубах.

И мы мелем, и месим, и крошим

Toт ни в чем не замешанный прах.

Значит, в принципе о том же можно сказать и совсем иначе. Но тут поэт внезапно совершает еще один поворот, в содержательном плане гораздо больший, чем в формальном. Стих опять на письме сдвигается влево, на уровень ямбических строк, но остается анапестом, только те­перь становится более длинным — 4-стопным, и Ахматова ограничивает­ся одним двустишием, противопоставленным и по содержанию, и по форме трем предыдущим четверостишиям перекрестной рифмовки: “Но ложимся в нее и становимся ею, / Оттого и зовем так свободно — своею”. Двустишие это перекликается с автоэпиграфом — ямбическим двустишием (половиной четверостишия) “Но в мире нет людей бесслезней, / Надменнее и проще нас” — из собственного стихотворения 1922 года (“Не с теми я, кто бросил землю…” — стихотворение это в эпиграфе не названо, но название подразумевается). Автор свободен внут­ренне во всем, именно потому и имеет право, не восхваляя родную землю, гордо звать ее своей.

Метрика и тропы

В истинно художественном произведении, да и в литературном про­цессе все прямо или косвенно взаимосвязано. Стих — не “пустая” фор­ма, которую можно произвольно наполнять смыслом и содержанием. Ар­мянский исследователь Р.А. Папаян обратил внимание на то, как те или иные разновидности стиха связаны с интенсивностью использования тропов, с концентрацией иносказательности, условной образности.

В коротких размерах — 3-стопном ямбе и хорее — при полноударно- сти возможны всего четыре словосочетания, в 4-стопных двусложниках — уже восемь, что для языка естественнее. Поэтому соединения далеких по смыслу слов от невозможности сочетать близкие, а значит, интенсив­ность образования тропов более характерны для коротких двусложников (отсюда, заметим, и их тяготение к песенной лирике, в то время как для повествовательных и драматургических произведений в XVIII веке ис­пользовался длинный 6-стопный ямб, вытесненный в XIX столетии 4-стопным в лиро-эпической поэме, 5-стопным и отчасти вольным — в драматургии, также приобретшей большую “лиричность”). В трехсложниках проявляется другая тенденция. Они последовательно упорядочены ритмически и потому чем длиннее, тем монотоннее (наименее монотон­ный из силлабо-тонических метров ямб получил наибольшее распрост­ранение не только благодаря авторитету Ломоносова, Державина или Пушкина, но и в силу своей максимальной гибкости; хорей на втором месте с большим отрывом, хотя нормам русского языка он отвечает пол­нее, чем ямб). Монотонию длинных трехсложников компенсирует повы­шенная интенсивность тропов, которые вносят в стихотворную речь раз­нообразие. В лирике Лермонтова самое насыщенное тропами произве­дение — 30% слов — не разделенный на стихи, “бесконечный” по форме трехсложниковый набросок “Синие горы Кавказа, приветствую вас!..”: в собственно стихотворных лермонтовских трехсложниках показатель “троповместимости” не выше 20. Дольник и акцентный стих, согласно РА Папаяну, дают широкую сочетаемость слов и спад моногонии, поэто­му у Блока интенсивность тропов в них падает особенно резко.

Пока та или иная форма нова, она не нуждается в обилии тропов, по­скольку и так ярко “стихотворца”, не похожа на прозу. У В.К.Тредиаковского при переходе силабики к силлабо-тоннке “троповместимость” упала почти так же, как у Блока, обратившегося к дольнику. У юного Лермонтова “троповместимость” достаточно нового тогда 5-стопного ямба посте­пенно снижается (в 1829, 1830—1831 и 1832 годах — 15,0; 12,8; 7,9%) параллельно утрате им цезуры, то есть обретению большей ритмической свободы. Зрелому Лермонтову уже понадобилось “обновить” этот раз­мер путем возвращения первоначальной строгости. В 1839 году количе­ство строк 5-стопного ямба с расшатанной цезурой сокращается вдвое по сравнению с 1832 годом, в 1840—1841 годах все строки этого разме­ра соблюдают словораздел после 2-й стопы (“Нет, не тебя так пылко я люблю, / Не для меня красы твоей блистанье: / Люблю в тебе я прошлое
страданье / И молодость погибшую мою”), а “троповместимость” резко возрастает явно в связи с вернувшейся ритмической строгостью: в 1839 году до 20,7% против 7,9 в 1832. Правда, в последние полтора года она убывает (16,7 в 1840, 13,3 в 1841), Р.А. Папаян этот факт не комменти­рует, но ясно, что он связан с развитием реалистических черт в поэзии Лермонтова и, значит, с отказом от цветистости языка.

Общий показатель “троповместимости” силлабо-тоники у Тредиаковского, Лермонтова и Блока — 7,8—14,8—20,0. Исследователь объяс­няет эту градацию тем, что за полтора века силлабо-тоника предельно примелькалась, “автоматизировалась”, перестала в достаточной мере гарантировать стихотворность сама по себе. Необходимо оговорить, что Тредиаковский ориентировался на рационалистические принципы клас­сицизма, Лермонтов был прежде всего страстным (хотя и имитировав­шим холодность) романтиком, а Блок — символистом, то есть привер­женцем самой иносказательной поэзии. Но одно объяснение не исклю­чает другого.

Процесс “автоматизации” стиха, продолжает Папаян, убыстряется — и уже в послеблоковской чисто тонической поэзии (имеется в виду в первую очередь Маяковский) метафоричность особенно повышена, хотя в тонике и верлибре Блока она была низка.

В длинном 6-стопном ямбе, обычно делящемся по цезуре на полусти­шия, во втором полустишии тропов больше, чем в первом: у Державина соответственно 44,0 и 56,0% от общего их числа, у Лермонтова 41,1 и 58,9, у Тютчева 35,4 и 64,6, у Блока 37,4 и 62,6. То есть первая половина стихотворной строки “разговорнее” (естественная сочетаемость слов исчерпывается в начале), вторая “поэтичнее”. Конец стиха особенно ли­рически нагружен; это делает еще более заметными случаи синтаксиче­ской незавершенности строки, переноса. На конце стиха — сгущение поэтических ограничении, увеличивающих монотонию речи: словораздел-стихораздел с постоянным ударением, рифма и др.[94] (в частности, сама необходимость закончить речевой отрезок, равный размеру стиха).

Наблюдения и выводы Р.А. Папаяна должны иметь характер не зако­нов и даже не закономерностей, а только тенденций. Недостаточность его объяснений отчасти отмечена в процессе изложения. Но главное, что необходимо оговорить, — чисто количественный подход исследователя к тропам. Процент “троповместимости” высчитывается независимо от то­го, что это за тропы, они все формально уравнены, хотя в конкретном стихотворении иной троп может стоить десятка других и по значению в контексте, и по художественному качеству.

Нет даже уверенности, что ученый заметил и понял все иносказания. Так, в первых строках блоковской “России”: “Опять, как в годы золо­тые,/Три стертых треплются шлеи…” — очевидной, хотя и примелькав­шейся, метафорой кажется только словосочетание “годы золотые”. Но

“три… шлеи”, три ремешка из конской упряжи отсылают нас к важней­шему символу, в данном случае подчеркнуто сниженному, — гоголевской “птице тройке”, отождествляемой с Россией, ее исторической судьбой. Для Блока Россия ассоциировалась и с фантастической Прекрасной Да­мой, и с его собственной женой, а в 1906—1908 годах он пережил тяже­лейшую личную драму, отраженную наиболее непосредственно в стихо­творении “О доблестях, о подвигах, о славе…”, появившемся в том же 1908 году, что и “Россия”.

Через несколько дней после “России” написано “Я пригвожден к трактирной стойке…” Автор будущей “трилогии вочеловечения” (трех томов лирики), соотносящий себя с Христом, здесь “пригвожден” (ме­тафора, переходящая в символ) не к кресту, а всего лишь к трактирной стойке, но его “счастие… па тройке / В сребристый дым унесено…” Уне­сено на той же “птице тройке”, и “сбруя золотая” прямо перекликается с “годами золотыми” в “России”, годами, под которыми можно пони­мать и прежнюю счастливую, как он теперь осознал, жизнь лирического героя, и более или менее спокойную жизнь страны до революции 1905— 1907 годов и “столыпинской реакции”, и “золотой век” русской литера­туры, когда творил Гоголь, — символ, как всегда, многозначен и отнюдь не сводится к “стершейся” метафоре. В стихотворении “Я пригвожден к трактирной стойке…” счастье героя “летит на тройке, потонуло / В снегу времен, в дали веков…” Даль веков — это, естественно, не время жизни одного человека, но один человек переживает здесь и за себя, и за судьбу России. В записной книжке Блока сохранился план продолжения стихотво­рения: “И вот поднимается тихий занавес наших сомнений, противоречий, падений и безумств: слышите ли вы задыхающийся гон тройки?” И далее: “Это — Россия летит неведомо куда — на разубранной своей и разукрашен­ной тройке… Кто же проберется навстречу летящей тройке тропами тайны­ми[95] и мудрыми, кротким словом остановит взмыленных коней, смелой ру­кою опрокинет демонского ямщика и…” На этом запись обрывается.

Безусловную связь с образом “птицы тройки” имеет символ несу­щейся степной кобылицы в цикле “На поле Куликовом”. В нем и мысль о неизвестности пути России, и идея столкновения в русской душе вос­точного и западного начал, и предчувствие новых грандиозных социаль­ных столкновений. В статье “Народ и интеллигенция” (ноябрь 1908 го­да) Блок писал о скрытой враждебности двух станов в современной жиз­ни, как на поле Куликовом. И здесь он вспоминает гоголевский символ и задается вопросом: «Что, если тропка, вокруг которой “гремит и стано­вится ветром разорванный воздух”, — летит прямо на нас? Бросаясь к народу, мы бросаемся прямо под ноги бешеной тройке, на верную ги­бель». Так Блок предсказал свою судьбу после 1917 года. И в конце статьи заявил: “Можно уже представить себе, как бывает в страшных снах и кошмарах, что тьма происходит оттого, что над нами повисла кос­матая грудь коренника и готовы опуститься тяжелые копыта”. К гоголев­-
скому образу-символу добавлен пушкинский из “Медного всадника” (“Куда ты скачешь, гордый конь, / И где опустишь ты копыта?”), и оба они переплавлены в собственной блоковской символике.

Конечно, к такой иносказательности трудно подойти с количествен­ными мерками. Но в принципе статистические подходы плодотворны. Это доказывает, например, статья M.Л. Гаспарова “Идиостиль Маяков­ского”, где подсчетами обосновываются закономерности эволюции са­мого яркого поэта-футуриста от “Облака в штанах” (1915) до “Владими­ра Ильича Ленина” (1924), правда без учета промежуточных этапов. У Маяковского убывает сниженная, грубая лексика (что, впрочем, можно объяснить и не эволюцией поэта, а принципиально разными художест­венными заданиями двух его произведений), нарастает разговорная и резко падает высокая лексика (соотношение этих трех стилистических пластов 40:35:25 и 35:63:2%), то есть устраняется лексическая контраст­ность. Отступают неологизмы (14 и 9,5 на 100 стихов), язык в меньшей степени “творится”. Существенно меньше становится инверсий, спо­собствовавших напряженности языка. “Облако” богато сравнениями, “Ленин” — беден. Метафор приходится в среднем по одной на три стиха в ранней поэме и на четыре — в поздней: спад метафоричности не очень велик. Метонимий же и синекдох становится в два с лишним раза боль­ше. Нарастание количества тропов с переносом значения не по сходству, а по смежности отражает разницу между миром субъективным, “твори­мым” и объективным (кажущимся таковым), устоявшимся, с закрепив­шимися чертами внешней смежности. Уменьшается и число гипербол. Ритмика упрощается, но ритмическая композиция усложняется. “Обла­ко” сплошь написано акцентным стихом, на 55% 4-ударным, на 30% 3-ударным. Во “Владимире Ильиче Ленине” чередуются дольник, 4-х- и 4—3-ударный хорей, вольный хорей (обычно 5—6-стопный) в записи “лесенкой”, причем длина стихов преобладающих размеров дольника и хорея примерно одинакова[96]. Эти и другие признаки изменения индиви­дуального стиля складываются в некую систему.

Клаузулы и рифмы

Окончание стиха (стихотворной строки) или прозаической более или менее самостоятельной синтагмы (колона) называется клаузулой. В ан­тичности клаузулы играли важную роль в строфике, так как рифм в поэ­зии не было: они эпизодически использовались в красноречии, но их появление в стихах порицалось. В средние века квантитативное, осно­ванное на учете долгот и краткостей слогов, стихосложение сменилось в Европе гораздо более простым силлабическим. В порядке компенсации
из синтаксических параллелизмов развились концевые созвучия — РИФ­МЫ. Средневековая литературная поэзия стала целиком рифмованной.

Вновь стих без рифм возник в XVI веке в подражание античному. Такой стих, который предполагает сознательный отказ от рифм во имя каких-то целей, называется белым в отличие от безрифменного изна­чально. Юный Пушкин выразил отрицательное отношение к белому сти­ху “разговора” В.А. Жуковского “Тленность” (1816), начинавшегося словами Внука: “Послушай, дедушка, мне каждый раз, / Когда взгляну на этот замок Ретлер, /Приходит в мысль: что, если то ж случится / И с нашей хижинкой?..” В своей пародии Пушкин повторил первые слова, а затем задал вопрос: “…что, если это проза, / Да и дурная?..” Но в 1824— 1825 годах он по примеру Шекспира сам написал белым стихом “Бориса Годунова”, обращался к нему и позже, например в элегии “…Вновь я посетил…” (1835). Изначально безрифменные и белые стихи не зариф­мованы сплошь или почти сплошь. Если же незарифмованными остают­ся отдельные стихи, они называются холостыми. Под влиянием Г. Гейне в России распространились четверостишия АбВб, в которых рифмовались только второй и четвертый стихи. Такова строфа баллады Лермонтова “Воздушный корабль” (1840): “По синим волнам океана, / Лишь звезды блеснут в небесах, / Корабль одинокий несется, / Несется на всех парусах”. Могут быть и более или менее случайные холостые стихи. В пушкинском “Медном всаднике” (1833) с его вольной рифмов­кой и сбивчивой из-за обилия переносов речью оказалось три холостых стиха: “На города кинулась. Пред нею”, “И не нашел уже следов”, “А спал на пристани. Питался”, — затерявшиеся в сложной вязи рифм.

По слоговому составу клаузулы и, соответственно, рифмы бывают мужские — с ударением на последнем слоге: занемог — мог, жен­ские — с ударением на предпоследнем слоге: правил — заставил, бо­лее тягучие дактилические, которые любил Некрасов, — с ударе­нием на третьем слоге от конца: “Чуть живые, в ночь осеннюю / Мы с охоты возвращаемся, / До ночлега прошлогоднего, / Слава Богу, добира­емся’’ (“Орина, мать солдатская” написана наполовину холостыми сти­хами с одними дактилическими клаузулами); по аналогии с многими фольклорными песнями белые дактилические клаузулы преобладают в “Кому на Руси жить хорошо”. Большинство русских стихов написано с чередованием женских и мужских клаузул. Лермонтов в подражание анг­личанам часто использовал ямб со сплошными мужскими рифмами; та­ков, например, стих поэмы “Мцыри”. Дактилические клаузулы гораздо более редки, потому они и так заметны у Некрасова.

Б.Л. Пастернак любил особенно редкие сочетания дактилических рифм с женскими, как в стихотворении Блока “На железной дороге”. В своем “Августе” Пастернак в первой строфе вместо дактилической риф­мы употребил гипердактилическую —с ударением на четвер­том слоге от конца (редчайшие рифмы с ударением на еще более удален­ных от конца слогах также называются гипердактилическими):

Как обещало, не обманывая.

Проникло солнце утром рано

Косою полосой шафрановою

От занавеси до дивана.

А ранее в стихотворении “Ты в ветре, веткой пробующем…” Пастернак срифмовал гипердактилическое окончание с дактилическим: пробу­ющем — воробышком (в остальных строфах чередуются дактилические и мужские рифмы). Такие рифмы, с разным слоговым наполнением, — неравносложные — стали возможны только в XX веке. Они не­редки у Маяковского: врезываясь — трезвость (гипердактилическая с жен­ской), обнаруживая — оружие (гипердактилическая с дактилической) и др.

Неравносложные рифмы относятся к числу неточных рифм. Точными считаются рифмы, в которых совпадают послеударные звуки: наука — скука, ночь — прочь, кумушка — думушка. Если при этом совпадают и какие-то звуки в предударных частях слов, хотя бы опорный согласный (пробужденье — виденье в отличие от мгновенье — виденье), рифма называется богатой (без такого совпадения, при всей точности послеударного созвучия, — бедной). Собственно, бо­гатой бывает и неточная рифма, как приведенные выше неравнослож­ные рифмы из произведений Маяковского “Сергею Есенину” (совпада­ют звуки резвас) и “Во весь голос” (совпадают звуки аружи, близки финальные ja и jе). Когда совпадают только предударные звуки (самого — самовар в “Необычайном приключении…” Маяковского, ряд рифм у его малоудачливого продолжателя Е.А. Евтушенко), это называется левой (левосторонней) рифмой. Одна из разновидностей неточной рифмы — с “неучетом” конечного согласного (согласных) в одном из слов — называ­ется усеченной: Радово — оглядывал в “Анне Снегиной” Есенина, поспешней — скворечни в “Единственных днях” Пастернака. Впрочем, когда “усекался” звук j (й), это еще в XIX веке не считалось вполне неточной рифмой, а, по сути, приравнивалось к рифмам приблизи­тельным, и такие рифмы не редкость в поэтической классике[97]: заклинаний — Тани в “Евгении Онегине”, сражений — тени в лермон­товском “Бородине”. К этим йотированным рифмам считались близкими мужские рифмы типа я — меня. Вообще же приблизительные рифмы как таковые — это фонетическое созвучие заударных гласных без совпадения на письме. “В XVIII в., даже у Державина, их меньше 1%, в стихах 1800—1830 гг. — около 2%, в стихах 1830—1845 гг. — около 6%, а у таких младших поэтов, как Ростопчина, К. Павлова или Огарев, — даже свыше 10%. Приблизительная рифма становится не только обильнее, но и разнообразнее: наряду с рифмами на “е-и-я” (“едет — бредит”, “мо­ленье — забвенья”) осваиваются рифмы на “a-о” (“бора-скоро”, “хватом — солдатам”)…” (МГ, с. 144). А в XX веке как приблизительные рифмы воспринимаются и те, которые в XIX-м казались скорее неточны­-

ми: разруха — ни духу, шкуре — хмурю, домоседы — победа (“Рассвет” Пастернака).

Неточные рифмы подразделяются на ассонансы и консо­нансы. Ассонанс — это совпадение ударного гласного при несовпа­дении согласных; полное их несовпадение типа рука — спина в русской поэзии в отличие от французской редкость, обычно какие-то согласные тоже совпадают, царевна — несравненна, Черных — неисчетных, Жу­ковской — скользкой у Г.Р. Державина, курица — заступница в “Две­надцати” Блока, там же проведу — почешу — полущу — полосну — одновременно ассонанс и левая рифма. Иногда ассонансом называют всякую неточную рифму. Консонанс же, или диссонанс, — рифма экзо­тическая, экспериментальная, с совпадением согласных при несовпаде­нии ударных гласных. Более или менее регулярно к консонансу обращался из крупных поэтов лишь Маяковский: громкою — рюмкой (“Облако в штанах”, консонанс неравносложный), у самого — на самовар (указанный выше пример левой рифмы), ровненько — браунинга, ковшом — в шум (поэма “Про это”).

В XVIII и XIX веках были периоды увлечения неточными рифмами (особенно их любил Державин, едва ли не в противовес активнейшему стороннику полной точности в рифмах А.П. Сумарокову) и практически полного отказа от них: с ними расстались Жуковский, Пушкин в лицейский период, Грибоедов при переработке “Горя от ума”. Тютчев и Лермонтов пошли по пути развития приблизительной рифмы (МГ, с. 142—143). Во второй половине XIX века рифмы разнообразятся за счет составных — когда одно слово рифмуется с парой или словом и частицей: жалобы — принуждала бы (А.К. Толстой. “Запад гаснет в дали бледно-розовой…”, 1858), воли — что ли (Некрасов. “Душно! без счастья и воли…”, 1868). В XX веке такие рифмы охотно использовали Маяковский и Высоцкий.

Первая четверть XX века — период расцвета неточных (и при этом весьма изощренных) рифм. У Маяковского их доля — 46%, у Пастернака от 41% в 1914—1916 годах до 59 в 1917 (год “Сестры моей — жизни”) и 52% в 1926—1927, у Цветаевой от 29% в 1916 до 48% в 1929, у И.Г. Эренбурга в 1919 году — 69%, и И.Л. Сельвинского в 1924 году — 79%[98]. Во второй четверти века неточная рифма идет на спад, молодые поэты рубежа 50—60-х годов ее возрождают, но не делают доминирую­щей в поэзии (МГ, с. 284—287). Надо отметить, что Пастернак всегда, и в 40—50-е годы тоже, оставался мастером рифмы свежей, небанальной, изощренной (еще в 20-е годы во “Вступленье” к “роману в стихах” “Спекторский” он полушутя охарактеризовал себя в качестве “объев­шегося рифмами всезнайки”) независимо от того, была она точной, приблизительной или неточной: подмостки — отголоске, ночи — отче, действий — фарисействе (“Гамлет”), охрою — мокрую, ольшаник — пряник, вершинами — петушиными, землемершею — умерите, физиче­-
ски — провидческий, безвременщины — женщина (“Август”), соблазна — крестообразно (“Зимняя ночь”), трамваям — неузнаваем, хлопьев — не­допив (“Рассвет”), некрасиво — архива, самоотдача — не знача, долькой — только (“Быть знаменитым некрасиво…”), колорит — покрыт, дождли­вых — прорывах, расчистив — листьев, оконниц — бессонниц (“Когда разгуляется”), проволочек — летчик, креном — вселенным, беспредельных — котельных, Марс — фарс, работай — дремотой (“Ночь”), солнцеворота -без счета, на циферблате — объятье (“Единственные дни”).

В силлабическом стихе до А.Д. Кантемира и В.К. Тредиаковского довольно часто встречались рифмы разноударные. Важно было совпадение звуков и, скорее, даже букв независимо от того, на какой слог падало ударение; вероятно, при речитативной манере произнесе­ния виршей разница между ударными и безударными слогами стира­лась. Например, у Симеона Полоцкого (XVII век): пожити — множити, тебе — в небе; у Феофана Прокоповича: сие — лютие, нине — наедине и т.п. В XX столетии неравноударные рифмы появляются в порядке стиховых экспериментов, “даже футуристы пользовались ими лишь в экспериментах”[99], но не только футуристы. Вот начало “Исповеди хули­гана” Есенина-имажиниста (1920):

Не каждый умеет петь.

Не каждому дано яблоком

Падать к чужим ногам.

Сие есть самая великая исповедь,

Которой исповедуется хулиган.

На первый взгляд, здесь только одна рифма: ногам — хулиган. На самом деле у Есенина зарифмованы также петь и исповедь, яблоком и ногам.

По лексическому наполнению рифмующихся слов выделяются рифмы тавтологические, буквально то же слово: “Воротился ночью мель­ник… / — Жонка! что за сапоги? / — Ах ты, пьяница, бездельник! / Где ты видишь сапоги?” (песенка Франца в пушкинских сценах из рыцарских вре­мен) — или его фонетический вариант: ее — нее (“Некрасивая девочка” Заболоцкого), — а также рифмы омонимические, с повторением только фонетического и графического облика слова, но не его значения: “Защитник вольности и прав / В сем случае совсем не прав” (“Евгений Онегин”). По грамматическому наполнению слов бывают рифмы грам­матические, в том числе глагольные, когда рифмуются слова одной грамматической категории (коварство — лекарство, забавлять — поправ­лять, себя — тебя), и неграмматические, или неоднородные, когда рифму­ются разные части речи и их формы, что в принципе труднее для поэта и делает стихотворную конструкцию разнообразнее (честных правил — за­-

ставил, ночь — прочь, повеса — Зевеса). В силлабических виршах боль­шинство стихов заканчивалось грамматическими рифмами. Почти весь XVIII век проходила деграмматизация рифмы. “У Кантемира глагольных рифм было 33%, у Ломоносова — 28%, а век спустя у Пушкина — 16%…” (МГ, с. 85). Еще век спустя некоторые поэты, прежде всего Пастернак, старались свести число грамматических рифм до минимума. Глагол “го­рела” в рефрене “Зимней ночи” (1946) рифмуется с существительными “пределы”, “стрелы”, прилагательным “белой”, наречием “то и дело”.

Кроме обычной, концевой рифмы выделяют также внутренние рифмы. МЛ. Гаспаров считает правильным видеть таковые лишь там, где “рифмы внутри строки ограничиваются фиксированными, предсказуе­мыми местами”[100], на цезуре в длинных стихах, как в пушкинском пере­воде из А.Мицкевича “Будрыс и его сыновья”:

Три у Будрыса сына, как и он, три литвина.

Он пришел толковать с молодцами.

’’Дети! седла чините, лошадей проводите.

Да точите мечи с бердышами.

Действительно, внутристрочные рифмы сына — литвина, чините — проводите здесь заменяют обычные рифмы, соединяющие разные стро­ки. Но в этом четверостишии с рифмами третьего стиха созвучно и слово точите в четвертом, не играющее собственно рифменной роли. И таких созвучий в поэзии довольно много. Особенно в этом отношении выделя­ется тот же Пастернак: “Везде встают, огни, уют” при наличии рифмы минут в “Рассвете”, “В стихи б я внес дыханье роз” при наличии рифмы сенокос в стихотворении “Во всем мне хочется дойти…”, “По мере сме­ны освещенья / И лес меняет колорит. / То весь горит, то черной тенью / Насевшей копоти покрыт” в “Когда разгуляется” и т.п. Бывает, что любые неконцевые созвучия называют внутренними рифмами, или же их дифференцируют, как В.П. Тимофеев, по месту созвучий только в начале строки, в середине или в начале и конце — на начальные (“По кустам, в траве под лыками, / Под пугливый возглас сов / Им смеялась роща зыками / С переливом голосов”), внутренние (“Плачет леший у сосны — / Жалко летошней весны”) и внутренно-концевые (“Призраки далекие земли / Поросли кладбищенской травою. / Ты же, путник, мертвым не внемли, / Не склоняйся к плитам головою”)[101].

Рифма, конечно, ставит поэту известные границы, но и заставляет его быть изобретательным и оригинальным, выделяет в стихе те оттенки смысла и содержания, которые обычно незаметны в прозе. Белые стихи экстенсивнее и потому обычно длиннее рифмованных, что и налагает на
поэта особую ответственность. Ахматова даже говорила: “Белые стихи писать труднее, чем в рифму”[102].

Фоника и интонация

Рифма относится к области фоники, она же звукопись, или инстру­ментовка, или эвфония, хотя последнее слово по-гречески значит “бла­гозвучие”, а в художественных целях могут использоваться и неблаго­звучные сочетания (Державин, воображая в стихотворении 1804 года “Лебедь”, что он после смерти взовьется лебедем над миром, пишет: “Над завистью превознесенный, / Оставлю под собой блеск царств”, — противопоставляя облегчающие стих пиррихи и тяжелый спондей, об­разуемый двумя односложными словами, которые изобилуют труднопро­износимыми в таком сочетании глухими звуками). В отличие от рифмы вся остальная фоника “в стихе не канонизирована. Она играет орнамен­тальную роль (звукового курсива, выделяющего то или иное место) и непредсказуема”[103]. Лишь в некоторых стихотворениях она делается под­черкнутым принципом. Так, в стихотворении символиста К .Д. Бальмонта “Камыши” с самого начала — “Полночной порою в болотной глуши / Чуть слышно, бесшумно шуршат камыши” — проводится аллитерац и я, то есть подбор одинаковых или близких звуков, на шипящие и осо­бенно на ш. Сделано это ради звукоподражания. Случалось Бальмонту аллитерировать на один звук и каждое слово стихотворения, что воспринималось уже как чисто формальный трюк. Но в принципе аллитерация — прием, которым отнюдь не брезговал Пушкин. В “Мед­ном всаднике” — знаменитая аллитерация на п и родственное б: “Ши­пенье пенистых бокалов / И пунша пламень голубой”. В “Сказке о царе Салтане…” звукопись воспроизводит жужжание шмеля: “Он над ней жужжит, кружится… / Нос ужалил богатырь…”

Намеренное нагнетание одинаковых гласных звуков называется ассонансом, также, как неточная рифма. Младосимволист Андрей Белый, придававший звукам большое значение в собственных стихах и прозе (рит­мической и метризованной), написавший книгу “Глоссолалия. Поэма о зву­ке” (напечатана в 1922 году), где он пытался придать тем или иным звукам некий определенный, хотя и широкий, смысл, заметил, что для “Бородина” Лермонтова характерна борьба двух “музыкальных тем”: широкого откры­-
того гласного а, сопутствующего теме русских, и узкого (глухого, низкого, как выражается Белый) у, соответствующего теме французов[104].

Необязательно эвфоническую роль выполняют только отдельные зву­ки и на протяжении целой стихотворной строки или больше. Иногда за­метен и единичный повтор минимального звукового комплекса. Напри­мер, в строфе “Я б разбивал стихи, как сад. / Всей дрожью жилок / Цвели бы липы в них подряд / Гуськом, в затылок” из стихотворения Пастерна­ка “Во всем мне хочется дойти…” плавности звучания определенно спо­собствует звуковой комплекс жью — жи (хотя звук ж обычно вовсе не способствует плавности) в конце второго стиха и ли-бы-ли (повтор мяг­кого сонорного л вместе с гласным и) в начале третьего.

В прозе звукопись всегда играла меньшую роль, чем в стихах, но в каких-то ключевых местах текста использовалась со значительным худо­жественным эффектом, как в знаменитой финальной фразе (ритмизо­ванной под тактовик) “Мастера и Маргариты” Булгакова — аллитерация на п и ассонанс на а: “…жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтийский Пилат”.

К фонике в широком смысле можно отнести и интонацию — особенности движения устной речи, включая темп, паузы, тон, тембр, эмоциональную окраску. В принципе это сфера не литературы (записан­ных произведений словесного искусства), а декламации, искусства чтеца, но литература, прежде всего поэзия, часто ориентирована на звучание, в истоках же своих была только звучащей, поэтому ряд особенностей инто­нации определяется текстом. По отношению к прозе обычно говорят об интонации спокойной, неторопливой, взвинченной, напряженной, нерв­ной и т.д., но все это, конечно, не термины. По отношению к стихам выработаны представления об определенных типах интонации. Основное разделение — на стих напевный и говорной. Напевные стихи отличают лирическая тема и специальная композиция. “Прежде всего — тенденция к симметричности строфической композиции… особенно в форме песни, в которой строфа замкнута (в конце стоит точка), каждый стих завершен, переносы отсутствуют, строфа делится на подобные ритмико-интонационные периоды или имеет припев или кольцевое строение. При этом тематическое членение совпадает со строфическим. Так — в песнях всех поэтов от Тредиаковского и Сумарокова до Исаковского и Суркова… В более сложной композиции стихотворений романсного типа строфы обычно менее замкнуты, частые в этом типе анафоры создают нарастание интонационного напряжена, разрешающегося в концовке… Нередко все стихотворение состоит из одного сложного предложения”[105], как лермонтовское “Когда волнуется желтеющая нива…” (впрочем, больше говорное, чем романсное) или “Я пришел к тебе с приветом…” и “Од­ним толчком согнать ладью живую…” Фета.

Говорной стих варьируется от торжественного ораторского, как боль­шинство од XVIII века и ода молодого Пушкина “Вольность”, лермон­товская “Смерть поэта” (здесь наиболее характерна заключительная инвектива — гневное обличение — из 16 строк), некрасовская “Элегия” 1874 года (где тон несколько понижен соответственно заяв­ленному жанру), “Скифы” Блока, “Во весь голос” Маяковского, — до разговорного, как басни Крылова, “Домик в Коломне” Пушкина, “Там­бовская казначейша” Лермонтова, “Кому на Руси жить хорошо” Некра­сова, “Собаке Качалова” Есенина, “Письмо товарищу Кострову из Па­рижа о сущности любви” Маяковского и др. Говорной стих “характеризует прежде всего лексика: торжественно-патетическая в ораторском стиле, обычная литературная в повествовательном, фамильярная в разговорном. В последних двух нередки переносы. Говорной стих часто нестрофичен, в не­которых жанрах употребителен вольным стих. Для повествовательного и разговорного стиха драм, поэм, больших лирических стихотворении типи­чен 5-стопный ямб, белый, с переносами, преимущественно бесцезурный”[106].

Интонационно резко различаются торжественное вступление к поэме Пушкина “Медный всадник” и рассказ о бедном Евгении в двух частях за исключением отступления о памятнике Петру (“Ужасен он в окрестной мгле!..”). В частности, рассказ изобилует переносами, которые не дают речи литься плавно; во вступлении их существенно меньше.

Иногда интонацией называют всю манеру письма, характерную для того или иного автора, жанра или даже жанровой группы. Ахматова од­нажды записала: «Интонация “Онегина” — была [гибельна] смертельна для русской поэмы. Начиная с “Бала” Баратынского до “Возмездия” Блока, “Онегин” систематически губил русскую поэму (хороша только доонегинская…). Потому и прекрасен “Мороз, Красный нос”, что там “Онегин” и не ночевал. Следующий за Некрасовым был прямо Маяков­ский и “Двенадцать” Блока»[107]. Ахматова не совсем права: была и, напри­мер, уникальная “Песня про царя Ивана Васильевича…” Лермонтова; но верно, что подражать пушкинской интонации в этом широком смысле было бесполезно.

Рифмовка и строфика

То или иное расположение рифм называется рифмовкой. Простей­шая рифмовка — парная. Пара рифм может быть продлена на один или несколько стихов, как иногда делает Лермонтов в поэме “Мцыри” (она и
кончается трехстишием); тогда рифмовку называют смежной. Четыре стиха можно объединить по схемам АААА, ААББ (условно рифма обоз­начается буквой: при разных клаузулах а — мужская клаузула, А — жен­ская, А’ — дактилическая, А» — гипердактилическая), АБАБ (перекрест­ное четверостишие), АББА (охватное четверостишие). Четверостишие можно продлить, сделав его пятистишием (АБААБ) и т.д.

В романтической поэме господствовала вольная рифмовка: произ­вольно сочетались двустишия, различные четверостишия, пятистишия и т.д. Это астрофический стих. Он характерен также для басни и вообще вольного стиха. Для лирики он характерен меньше, но использо­вался и в ней, особенно в жанре дружеского послания. Так, послание Пушкина “К Чаадаеву” 1818 года (“Любви, надежды, тихой славы…”) написано по схеме АбАбВггВВггВдЕдЕжЗжЗж. Может возникнуть воп­рос, действительно ли одну рифму составляют слова желанье — призы­ванье — упованья — свиданья. Если это одна рифма, то приблизительная по отношению к первой и ко второй паре. Пушкину в 1818 году прибли­зительные рифмы в общем не свойственны. Однако если понимать стык призыванье — упованья не как рифму, получится нарушение правила че­редования женских и мужских рифм (альтернанса), по которому два од­нородных окончания не ставились рядом, если не были зарифмованы. Скажем, после четверостишия АбАб должно было идти В, а не в. Правда, с начала XIX века это правило иногда нарушалось, но редко. Гораздо чаще так бывает в XX веке.

И все же рифмовка тяготеет не к астрофичности, а к более или менее строгой последовательности. В XVIII веке «большие жанры — эпос, тра­гедия, а также дидактическое послание, элегия, эклога и пр. — за неболь­шим исключением пользовались в системе классицизма “александрий­ским стихом” — 6-ст. ямбом с рифмовкой двустишиями. Четверостишия и тем более длинные строфы употребляются только в лирических жан­рах» (МГ, с. 92—93). СТРОФА — это группа стихов, повторяющаяся по признакам объема, системы рифмовки (клаузул) и размера (либо соот­ношения размеров). Именно повторяющаяся. Говорят и об “одиночных строфах”, которые часты в малых жанрах: эпиграммах, эпитафиях, по­священиях, мадригалах, альбомных записях. Но это не строгое обозначе­ние. “Граница между вольной рифмовкой и одиночной строфой условна; наибольшей длиной последних считают 8—10 строк”[108].

Если группы стихов повторяются не по всем указанным параметрам, перед нами нетождественные строфы. Так, в лермонтовском “Когда волнуется желтеющая нива…” четвертое, заключительное четве­ростишие не перекрестное, как предыдущие, а охватное и включает один 4-стопный (последний) стих на фоне предыдущих 6-ти- и 5-стопных (расположенных неупорядоченно: некоторая нетождественность была и там). “Еще сильней размывает строфу чередование строф с разным ко­личеством стихов: 4-стиший с 5-стишиями, 6-стишиями и т.д. Такие не­-
тождественные строфы называются иногда строфоидами, т.е. строфопо­добными; единство строфоида поддерживается преимущественно син­таксической завершенностью; это форма переходная к нестрофическому стиху…”[109] Но трудно сказать, считать ли, например, стихотворение Пуш­кина “К морю” написанным строфоидами; в нем 12 четверостиший и три пятистишия (два АбААб и одно аБаБа), а из четверостиший одно имеет охватную рифмовку вместо перекрестной. Границы между стро­фой и строфоидом, действительно, подвижны.

Обычно стиховеды включают в число определителей строфы синтак­сическую и смысловую завершенность. На этом основании александрий­скому стиху отказывается в праве именоваться строфой, а двустишиям “Черной шали” Пушкина, напечатанным с пробелами, такое право при­сваивается. Но никто не отрицает факт “строфических переносов”, син­таксической незавершенности некоторых строф, в том числе и “онегин­ских”. Скажем так: по формальным признакам и александрийский стих, и элегический дистих являются строфами, а смежные рифмы “Мцыри” — нетождественными строфами или строфоидами; функционально же и строфоиды, законченные и соотнесенные друг с другом, играют роль строф.

Уже четверостишия обнимают собой множество вариантов строф. Кроме четырех способов рифмовки они допускают разные клаузулы и холостые стихи, а главное — всевозможные размеры и их соотношения в разностопных стихах. Разностопными в отличие от вольных на­зывают те стихи, которые варьируют стопность одного метра, реже — разные метры в определенном порядке. Например, “Шепот, робкое ды­ханье…” Фета: четверостишия АбАб, регулярно чередующие 4-х- и 3-стопный хорей; “Ангел” Лермонтова: четверостишия, состоящие из двусти­ший аабб, в каждом из которых объединены стихи 4-х- и 3-стопного амфибрахия; в “Русалке” того же Лермонтова по схеме “Ангела” чере­дуются 4-стопный амфибрахий и 3-стопный анапест, но последовательно этот принцип не выдерживается.

Строфы с четным количеством стихов распространены гораздо боль­ше, чем строфы с нечетным их количеством. Можно сказать, что из пяти­стиший в русской поэзии употребительно главным образом одно — АбААб, как бы наращенное четверостишие, которым Пушкин написал “И.И.Пущину” (“Мой первый друг, мой друг бесценный!..”). Из семистиший из­вестна строфа лермонтовского “Бородина” (ААбВВВб, стихи бб — 3-стопный ямб, остальные — 4-стопный), но только с этим стихотворением она и связывается. Это индивидуально-авторская строфа. Немало индивидуально-авторских строф изобрел Фет.

Безоговорочный лидер в строфике — четверостишие АбАб. В XX ве­ке, особенно в советское время, когда строфика крайне упростилась (ис­ключения среди поэтов единичны: богаты строфами лишь песни B.C. Вы­соцкого и стихотворения ИЛ. Бродского), по схеме АбАб написано по­-
давляющее большинство поэтических произведений. Даже ближайшее к этой схеме четверостишие аБаБ встречается гораздо реже строфы-лидера, вероятно, женский стих на конце выглядит недостаточно твердо за­вершающим строфу. Четверостишия, подчеркнуто обособленные, завер­шенные по смыслу, иногда называются стансами. Некоторые поэты, как Тютчев, любили объединять четверостишия в восьмистишия. Из про­славленных в европейских литературах восьмистиший следует отметить октаву (АбАбАбВВ и гДгДгДее), но Пушкин ее применил в шуточной по­эме “Домик в Коломне”. Шестистишия, состоящие из двустишия и ох­ватного четверостишия, использовались в балладах, писавшихся трехсложниками. Перекрестное четверостишие и такое же, как в балладах, шестистишие, но ямбические, — это одическая строфа, популярнейшее десятистишие. Им (с вариациями) писали оды в XVIII веке, но Пушкин в оде “Вольность” предпочел более простую строфу — восьмистишие аБаБвГГв, объединенные перекрестное и охватное четверостишия. А для “Евгения Онегина” он изобрел универсальную и гениальную в своей простоте 14-строчную строфу, объединявшую все основные способы рифмовки: четверостишия АбАб, ВВгг, ДееД и заключительное, часто афористическое двустишие жж. Это уникальный пример строгой упоря­доченности, стройности и разнообразия, синтез высшего искусства и ес­тественности. Использование “онегинской” строфы в “Тамбовской каз­начейше” Лермонтова подчеркнуто вторично, она призвана навсегда ос­таться именно “онегинской”. Предпринимались попытки создания более длинных строф, но не самые удачные.

Кроме собственно строф существуют строфы цепные. Каждая строфа здесь не вполне самостоятельна, рифмовка перебрасывается в следующую. Например, лермонтовское “На севере диком стоит одино­ко…” — это две взаимно связанных схемой АбВб АгВг строфы 4-х- и 3-стопного амфибрахия. Уникальный венок строф — “Шаганэ ты моя, Шаганэ!..” Есенина. Первое пятистишие — это охватное четверостишие плюс буквально повторенный начальный стих. Второе пятистишие начи­нается второй строкой первой строфы, она же повторяется в конце пятистишия. Третье пятистишие начинается третьим стихом первой строфы, тоже повторяющимся в конце, и т.д. Так вся первая строфа оказалась повторенной в последующих четырех строфах.

До этого был известен лишь венок сонетов. Сонет — самая популярная и самая совершенная из  твердых форм. Твердая фор­ма в отличие от строфы не предполагает циклического повторения всей группы стихов в рамках произведения. Это устойчивая, закрепленная традицией стиховая конструкция, охватывающая весь объем текста. Пра­вильный сонет обязательно насчитывает 14 строк, но известны три его канонические разновидности. Итальянский сонет состоит из двух четверостиший (катренов) и двух цепных трехстиший (терцетов). Четве­ростишия зарифмованы перекрестно и оба на одну пару рифм: АБАБ АБАБ. В трехстишиях исключается парная рифмовка, возможны вариан­ты ВГВ ГВГ (то есть как бы полтора четверостишия на две рифмы, отличных от тех, которые были в катренах) и ВГД ВГД (созвучия через
два нерифмующихся стиха, в каждом из терцетов зарифмованных между собой строк нет). Во французском сонете предпочитается охват­ная (“закрытая”) рифмовка катренов: АББА АББА. К ней полагается перекрестная, “открытая” рифмовка терцетов: ВВГ ДГД (в отличие от итальянского сонета терцеты не тождественны по конфигурации). Реже катрены были перекрестными, “открытыми” (АБАБ АБАБ), и к ним полагались “закрытые” терцеты (ВВГ ДДГ, то есть, по сути, двустишие с охватным четверостишием, но записывавшиеся в виде двух трехсти­шии). Наконец, простейший английский, или шекспировский (хо­тя появился он до Шекспира), сонет — это три перекрестных четверо­стишия на разные рифмы и заключительное двустишие: АБАБ ВГВГ ДЕДЕ ЖЖ. Французы соблюдали правило альтернанса, итальянцы — нет, у них рифма обычно женская. У англичан твердого правила на этот счет не было. В России в качестве канонических размеров сонета закре­пились 6-ти- и 5-стопный ямб по аналогии с традиционным француз­ским силлабическим 12-13-сложником и итальянским 11-сложнпком.

Однако сонетов, полностью сохраняющих условия итальянской и французской моделей, — меньшинство. Имеются всевозможные моди­фикации сонета (опрокинутый сонет, безголовый сонет, сонет с кодон и др.)[110], но главное — поэты и независимо от получивших свои названия модификаций имеют обыкновение упражняться с разнообразными вари­ациями на сонетной основе, иногда создают свои собственные индиви­дуальные модели. В принципе канонические типы сонета дают огромные возможности для проявления творческого мастерства, но и неправиль­ные сонеты совсем необязательно неудачны. Гениальный “Приморский сонет” (1958) Ахматовой написан 4-стопным ямбом, а по рифмовке это “контаминированный”[111] (сводный) французский сонет с “закрытыми” (охватными) катренами и “закрытыми” же терцетами.

Многие поэты, проявляя изощренное мастерство, сочиняли венки со­нетов[112] — циклы из пятнадцати сонетов, в которых последняя строка каждого предыдущего сонета повторялась как первая строка каждого по­следующего. Последняя строка четырнадцатого встречается с первой строкой первого. Все первые строки объединяются в сонет-магистрал, который должен быть единым текстом.

Другие твердые формы в поэзии Нового времени встречаются гораз­до реже и практически как сугубо экспериментальные[113]. Одна из них — секстина. “Шестистишие может иметь разную форму. Традицион­ный вариант, пришедший из итальянской поэзии, тяготеющий к ямбу и
имеющий рифмовку: абабвв, называется секстиной”[114], — сказано в но­вейшем пособии, изданном “в помощь абитуриенту и школьнику”. Глава современного стиховедения М.Л. Гаспаров писал: “Слово секстина, или сестина (от лат. “шесть”), иногда употребляется для обозначения любого шестистишия, но это неверно. Настоящее значение этого слова — твер­дая форма, разработанная провансальскими и потом итальянскими поэ­тами XII—XIII вв.: шесть строф по шесть строк с добавочной полустрофой в конце; строки во всех строфах кончаются на одни и те же шесть слов; при этом каждая строфа повторяет порядок заключительных слов предыдущей строфы в последовательности 6—1—5—2—4—3. Можно сказать, что все стихотворение написано на шесть тавтологических рифм… в последовательности АБВГДЕ ЕАДБГВ ВЕГАБД ДВБЕАГ ГДАВЕБ БГЕДВА. Заключительное трехстишие опять повторяет все опорные сло­ва, по одному на полустишие”[115]. Например, в секстине МЛ. Кузмина “Не верю солнцу, что идет к закату…” строки первого шестистишия за­канчиваются словами закату, убыль, долину, смерти, отливу, любит, строки второго шестистишия — словами любит, закату, отливу, убыль, смерти, долину и т.д.[116] Насколько это похоже на схему абабвв или хотя бы АБАБВВ, абитуриент и школьник в состоянии судить сам.

Заключение

В настоящем пособии рассматриваются не все основные понятия теории литературы, а только относящиеся к теории литературного произведения, его элементов и качеств и к их различной реализации в прозе и преимуще­ственно в стихах. Между тем программа для абитуриентов требует также знания понятий “роды литературных произведений — эпос, драма, лирика — и основные их жанры”, “романтизм, реализм, модернизм” (РЛ, т. I, с. 5). В данном пособии эти понятия используются, разъясняются те или иные их аспекты, но систематического их анализа в книге нет.

В связи с выходом “Современного словаря-справочника по литерату­ре” (составитель и научный редактор С.И. Кормилов. М., 1999) автор имеет возможность отослать юного читателя и учителя к статьям словаря, раскрывающим понятия, которые в этой книге специального освещения не получили и которые относятся к таким областям теории литературы, как “типологические литературные общности” (включая род) и “литера­турный процесс” (включая творческие методы, направления и жанры).

Наличие нового словаря не исключает, конечно, желательности учеб­ного пособия, в котором соответствующие термины и теоретические по­нятия получили бы последовательное и связное освещение.

Оглавление

От автора …………………………………………………………………………………………………. 3

ЛИТЕРАТУРНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Художественный образ ……………………………………………………………………. 7

Содержание и форма………………………………………………………………………. 16

Тема, проблема, идея……………………………………………………………………… 24

Виды идейно-эстетического содержания………………………………………….. 35

Образный мир ……………………………………………………………………………….. 49

Композиция. Сюжет и фабула …………………………………………………………. 59

Особенности художественной речи…………………………………………………. 65

ПРОЗА И СТИХ

Соотношение стиха и прозы …………………………………………………………… 72

Ритм прозы ……………………………………………………………………………………. 75

Русский классический стих (метрика и ритмика) ………………………………. 76

Неклассический стих………………………………………………………………………. 84

Полиметрия ………………………………………………………………………………….. 92

Метрика и тропы …………………………………………………………………………… 95

Клаузулы и рифмы …………………………………………………………………………. 98

Фоника и интонация……………………………………………………………………… 104

Рифмовка и строфика…………………………………………………………………….. 106

ЗАКЛЮЧЕНИЕ……………………………………………………………………………………. 111

Учебное издание

КОРМИЛОВ СЕРГЕЙ ИВАНОВИЧ

ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ

Литературное произведение. Проза и стих

2-е издание

Зав. редакцией Г.М. Степаненко. Редактор Л.В. Кутукова. Художественный ре­дактор Ю.М. Добрянская. Обложка художника В.В. Гарбузова Технический ре­дактор Н.И. Матюшина. Компьютерная верстка Н.И. Филимонова. Корректор Г.А.Яроишвская.

Изд. лиц. № 040414 от 18.04.97. Подписано в печать 25.12.2001. Формат 60×88 1/16. Бумага тип. № 2. Гарнитура Таймс. Офсетная печать. Усл. печ. л. 7,16. Уч.-изд. л. 7,52. Тираж 5000 экз. Заказ 3013. Изд. № 7433. Ордена “Знак Почета” издательство Московского университета. 103009, Москва, ул. Б. Никитская, 5/7. Тел.: 229-50-91, Факс: 203-66-71. 939-33-23 (отдел реализации), E-mail: kd_mgu@df.ru В Издательстве МГУ работает служба «КНИГА-ПОЧТОЙ». Тел.: 229-75-41.

Отпечатано с готовых диапозитивов заказчика в 12 ЦТ МО РФ. 121019, Москва, Староваганьковский пер., д. 17.


[1] См.: Руднев В.П. Словарь культуры XX века. М., 1997. С. 253.

[2]  См.: Русская литература XIX—XX веков. Учебное пособие для поступаю­щих в МГУ им. М.В. Ломоносова: В 2 т. М., 1998. Т. I. С. 5.

[3] Там же. С. 6—8

[4] Поспелов Г.Н. Теория литературы. М., 1978. С. 75.

[5] Альфонсов В. Поэзия Бориса Пастернака. JI., 1990. С. 287.

[6] «Сколько проблем можно найти в произведении? — спрашивает автор книж­ки, адресованной абитуриентам, и отвечает: — Столько, сколько важных и сущест­венных граней жизни изображено в нем и обратило на себя наше внимание, столько, сколько улавливает наше сознание” (Эсалнек А. Я. Основы изучения лите­ратуры. М., 1998. С. 12). Действительно, у кого-то улавливает, а у кого-то и не улавливает.

[7] Щеглов М. Реализм современной драмы // Щеглов М. Любите людей. Статьи. Дневники. Письма. М., 1987. С. 224.

[8] Сейчас можно прочитать: «Повествовательные и драматические произведе­ния могут быть написаны стихами, т.е. ритмически организованной речью (“Борис Годунов”, “Евгений Онегин”, “Горе от ума”, трагедии Шекспира), но это случает­ся, не часто» Эсалнек А.Я. Основы изучения литературы. С. 26). Однако при Шекспире и даже при Пушкине вовсе не “случалось” трагедий в прозе.

[9]   В набросках статьи “Две новые повести Пушкина» Ахматова подметила: «Известно, как эскизны пушкинские портреты (Швабрин, Германн), как невоз­можно себе представить и офицеров “Повестей Белкина”, и светских людей проза­ических отрывков (Минский, Волоцкий)». Исключение — портреты реально суще­ствовавших людей: Пугачева, Хлопуши, героя документальной повести “Кирджа- ли”. Портрет импровизатора в “Египетских ночах” Ахматова считала портретом А. Мицкевича.

[10] В Политехническом “вечер новой поэзии”. М., 1987. С. 11.

[11] Антология мировой философии: В 4 т. М., 1969. Т. 1. Ч. 2. С. 832, 839.

12 См.: Волкова Е.В. Произведение искусства — предмет эстетического анали­за. М., 1976. С. 100.

[13] Неприемлема формула В.Е. Красовского в “Словаре литературоведческих терминов”, включенном в пособие для абитуриентов “Содержание — это смысл произведения, воплощенный в образной форме” (РЛ, т II, с 336)

[14] В принципе понятие “смысл” — вовсе не простое, связанное, в частности, со своеобразием понимания и интерпретации явлений разными людьми В жизни есть смысл, но она далеко не всегда полно его воплощает (ВЕХ, с 107—110) Однако в художественном произведении смысл изображенного — лишь форма того или иного содержания

[15] 3аписные книжки Анны Ахматовой (1958—1966) М, Torino, 1996 С 710.

[16] Эсалнек А.Я. Основы изучения литературы С 10

[17] В.Ф. Ходасевич писал «В действительности форма и содержание, “что” и “как”, в художестве нераздельны Нельзя оценивать форму, не поняв, ради чего она создана Нельзя проникнуть в “идею” произведения, не рассмотрев, как оно сделано В “как” всегда уже заключается известное “что” » (ВФХ, т 2, с 238—239)

                [18] Эсалнек А Я. Основы изучения литературы. С. 10.

[19]  Там же. С. 11. Ср. с высказыванием Л.П. Чехова в письме к А.С. Суворину от 27 октября 1888 года, где речь идет, правда, не о готовом произведении, но о процессе его создания: “Художник наблюдает, выбирает, догадывается, компонует — уж одни эти действия предполагают в своем начале вопрос; если с самого начала не задал себе вопроса, то не о чем догадываться и нечего выбирать”.

[20] Есин А.Б. Принципы и приемы анализа литературного произведения М., 1998. С. 63.

[21] См.: Гей Н.К. Художественность литературы. Поэтика. Стиль. М., 1975.

С. 233; Левидов А.М. Автор — образ — читатель. 2-е изд., доп. Л., 1983. С. 66—70, 179—180.

[22] Баевский B.C. Пастернак. М., 1997. С. 76.

23 Формулировка взята В.Е. Красовским у Г.Н. Поспелова. А.Я. Эсалнек в своей книжке как бы несколько корректирует его, говоря о конкретности образа: “Вместе с тем конкретность не всегда бывает наглядной, ибо внутренний мир какого-либо героя, ход его мыслей (например, размышления А. Болконского на Аустерлицком поле или при виде ожившего дуба) нельзя увидеть” (Эсалнек А.Я. Основы изучения литературы. С. 18). Увидеть мысли действительно нельзя.

[24] Аристотель. Поэтика // Аристотель и античная литература. М., 1978. С. 120—121.

[25] См.: Корнилов С. Мировая литература, литературные ряды и их история // Вопросы литературы. 1997. Вып. II.

[26] В гегелевской эстетике и наследующих ее теориях художественная идея совпадает с тем, что традиционно именуется темой… Эго — постигнутая и запечат­ленная творцом произведения бытийная сущность. По чаще и настойчивее об идее и искусстве говорилось (и в XIX, и в XX в.) как о сфере авторской субъективности, как о выраженном в произведении комплексе мыслей и чувств, принадлежащих его создателю” (ВЕХ, с. 56).

[27]Абстрактная идея “обладает формой, не положенной ею самою, внешней ей.  Напротив, внутри себя конкретная идея носит в самой себе принцип и способ своего проявления, и она свободно созидает свою собственную форму” (Гегель Г.В.Ф. Эстетика: В 4 т. М., 1968. Т. 1. С. 81).

[28]Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. VII. С. 503.

[29] Маркс К, Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. М., 1964. Т. 36. С. 333.

[30] См.: Гришунин А.Л. Творчество Твардовского. М., 1998. С. 44—45.

[31] См.: Шестаков В.П. Эстетические категории. Опыт систематического и ис­торического исследования. М., 1983.

[32] Волков И.Ф. Теория литературы. М., 1995. С. 105.

[33] Гегель Г.В.Ф. Эстетика: В 4 т. Т. 2. С. 195.

[34] “Несмотря на то, что ромам носит на себе имя своего героя, — в романе не один, а два героя: Онегин и Татьяна», — писал Белинский в первой статье о “Евгении Онегине” (Белинский В.Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. Т. VII. С. 447). Ф.М. Достоевский вообще полагал, что роман подобало назвать именем Татьяны Лари­ной — положительной героини (речь о Пушкине 1880 года).

[35] Лакишн В. Пути журнальные. Из литературной полемики 60-х годов. М., 1990. С. 163.

[36] Аристотель и античная литература. С. 120.

[37] См.: Поспелов Г.Н. Теория литературы. С. 195—197, 201—207; Эсалнек А.Я. Основы изучения литературы. С. 13.

[38] Волков И.Ф. Теория литературы. С. 119.

[39] См.: С.Мирский Д. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. London, 1992. С. 302—303.

[40] См.: Поспелов Г.Н. Проблема романтизма // Доклады и сообщения филоло­гического факультета МГУ. 1947. Вып. 3.

[41] В качестве типа проблематики, являющегося якобы разновидностью жанро­вой проблематики, это понятие также ввел Г.Н. Поспелов (см.: Поспелов Г.Н. Проблемы исторического развития литературы. М., 1972. С. 175—189), а А.Б. Есин переименовал в “социокультурную проблематику” (Есин А.Б. Принципы и приемы анализа литературного произведения. С. 47—48).

[42] См.: Волков И.Ф. Теория литературы. С. 108—109. Более удачная трактовка этого понятия — в статье В.Н. Чубаровой “Интеллектуализм» (Современный сло­варь-справочник по литературе. М., 1999. С. 200—202).

[43] Поспелов Г.Н. Теория литературы. С. 207—208.

[44] См. также: Эсалнек А.Я. Основы изучения литературы. С. 15.

[45] Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965. С. 94—95.

[46]См.: Стеблин-Каменский М.И. Апология смеха // Стеблин-Каменский М.И. Историческая поэтика. Л., 1978. С. 158—173.

[47]Хализев В.Е., Шикин В.Н. Смех как предмет изображения в русской литера­туре XIX века // Контекст. 1985. М., 1986. С. 180.

[48]См.: Аверинцев С.С. Бахтин и русское отношение к смеху // От мифа к литературе. М., 1993. С. 341—343.

[49]См.: Бергсон А. Смех. М., 1992. С. 18, 102—103.

[50]Щеглов М. “Русский лес” Леонида Леонова // Щеглов М. Любите людей. С. 308.

[51] Стеблин-Каменский М.И. Апология смеха. С. 165.

[52] Там же.

[53] Границы фантастического также расширяются учебной литературой: «Фан­тастическое начало присутствует, например, в знаменитом романе английского писателя Д. Свифта “Путешествия Гулливера” и комедии Н.В. Гоголя “Ревизор” (трудно поверить, что все до одного чиновники обманулись и поверили в Хлестако­ва как ревизора)» Эсалнек А.Я. Основы изучения литературы. С. 17). Однако алогизм не фантастика, и в алогичной ситуации (“миражной” интриге) “Ревизо­ра” есть своя художественная логика.

[54] JI.H. Толстой в русской критике. 2-е изд., доп. М., 1952. С. 93.

[55] Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 405.

[56]См.: Лотман Ю.М. Своеобразие художественного построения “Евгения Онегина” // Лотман Ю.М. В школе поэтического слова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 1988. С. 32—49.

[57]Тамарченко Н.Д. Повествователь // Литературные термины (материалы к словарю). Коломна, 1997. С. 28.

[58] См.: Эткинд Е. Бессмертие памяти. Поэма Анны Ахматовой “Реквием” // Эткинд Е. Там, внутри. О русской поэзии XX века. Спб., 1997. С. 345—347, 361—362, 367—368.

[59] См.: Корман Б.О. Лирическая система Некрасова // Н.А. Некрасов и рус­ская литература. 1821—1971. М., 1971. С. 81 —101.

[60] См.: Мурьянов М.Ф. Из символов и аллегорий Пушкина. М., 1996. С. 55, 76.

[61] См.: Тимофеев Л.И. Основы теории литературы. 5-е изд., испр. и доп. М., 1976. С. 161 — 163.

[62] Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. VII. С. 440.

[63] См.: Успенский Б. А. Поэтика композиции. Структура художественного тек­ста и типология композиционной формы. М., 1970.

[64] Об этом приходится напоминать, так как в новейших “Основах…” “Бороди­но”, самое эпическое из произведений Лермонтова, более эпическое, чем его поэ­мы, вместе с лиро-эпическими стихотворениями “Размышления у парадного подъ­езда” Некрасова и “Товарищу Нетте пароходу и человеку” Маяковского рассмат­ривается как лирическое и молодому читателю дается совет: “…здесь основной заряд несут не сами по себе факты, а рождаемые ими мысли и настроения, а потому вряд ли стоит видеть в солдатах, ведущих беседу перед бородинским боем… в мужиках, стоящих у подъезда дома петербургского вельможи, в Теодоре Нетте, чьим именем назван пароход, персонажей и пытаться осмыслить их характеры как таковые” Эсалнек А.Я. Основы изучения литературы. С. 34). Можно не пытаться ничего осмыслить, но предпочитать фактам “мысли и настроения” рискованно. В.Г. Белинский справедливо считал главной в “Бородине” идею противопоставле­ния героического (эпического!) прошлого и низменной современности (“Да, были люди в наше время…”), что было бы невозможно, если бы лермонтовские солдаты успели поговорить перед сражением. О чем тогда вообще стихотворение, назы­ваемое “Бородино”?

[65] См.: С. Мирский Д. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. С. 302

[66] Там же. С. 300.

[67] Оксюмороны любила Ахматова: “Смотри, ей весело грустить, / Такой наряд­но обнаженной” (“Царскосельская статуя”, 1916).

[68]См.: Некрасова Е.А. Сергей Есенин // Очерки истории языка русской поэ­зии XX века. Опыты описания идиостилей. М., 1995. С. 400—401, 404, 399.

[69] Ч<убарова> В. Метафора // Современный словарь-справочник по литерату­ре. М., 1999. С. 291.

[70]Якобсон Р. Два аспекта языка и два типа афатических нарушений // Теория метафоры. М., 1990 С. 127.

[71] См.: Федотов О.И. Основы русского стихосложения. Метрика и ритмика. М., 1997. С. 71—73.

[72] Там же. С. 88—131.

[73] См.: Тынянов Ю.Н. Литературный факт. М., 1993. С. 23—121.

[74] Лотман Ю.М. Анализ поэтического текста. Структура стиха. Л., 1972. С. 23.

[75] Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. 4-е изд. М., 1979. С. 210—237.

[76] Гиршман М.М. Ритм художественной прозы. М., 1982. С. 27, 30.

          [77] См.: Иванова-Лукьянова Г.Н. О ритме прозы // Развитие фонетики совре­менного русского языка. Фонологические подсистемы. М., 1971. С. 128—147.

[78] Русское стихосложение XIX в. Материалы по метрике и строфике русских поэтов. М., 1979. С. 149, 358.

[79] См.: Русское стихосложение XIX в. Материалы по метрике и строфике русских поэтов. С. 23, 149, 358.

[80] См.: Лермонтовская энциклопедия. М., 1981. С. 547.

[81] Среди трехсложников Лермонтова “преобладает амфибрахий — 60% всех трехсложных размеров, 62% стихотв. строк» (там же. С. 543).

[82] Брюсов В, Опыты по метрике и ритмике, по евфонии и созвучиям, по строфике и формам (стихи 1912—1918). М., 1918. С. 180. О переложениях и переводах оды Горация см.: Алексеев М.П. Стихотворение Пушкина “Я памятник себе воздвиг…” Проблемы его изучения. Л., 1967.

[83] См.: Холшевников В.Е. Логаэдические размеры в русской поэзии // Холщев­ников В.Е. Стиховедение и поэзия. Л., 1991. С. 123—134.

[84] См.: Розанов И. Лермонтов мастер стиха // Розанов И. Литературные репу­тации. Работы разных лет. М., 1990. С. 260—261.

[85] Федотов О.И. Основы русского стихосложения. Метрика и ритмика. С. 52.

[86] См.: Гаспаров М.Л. Современный русский стих. Метрика и ритмика. М., 1974. С. 294—351.

Там же. С. 367—370.

[88] Руднев В.П. Словарь культуры XX иска. М., 1997. С. 20—21.

[89] См.: Гаспаров М.Л. Современный русский стих. Метрика и ритмика. С. 398—468.

[90] Исходя из верной теоретической посылки, автор статьи “Стих. Стихотвор­ные размеры” “Словаря литературоведческих терминов” для абитуриентов МГУ (РЛ, т. II, с. 344) пишет, что в четверостишии “Мой стих/трудом/громаду лет прорвет…” “декламационно звучащий стих оказывается ямбом”, но “еще пример” оборачивается курьезом: про четверостишие “Я / земной шар / чуть не весь / обошел, — / и жизнь / хороша, / и жить / хорошо” (записанное в “Словаре” неточно) говорится: “Здесь ощутимее тоническая природа стиха В. Маяковского”. Теоретик литературы должен не “ощущать», а знать. Процитированное четверо­стишие из поэмы “Хорошо!” состоит из 2-стопных силлабо-тонических стихов: дактиля, анапеста и двух амфибрахиев. Такой стих называется “трехсложник, варьирующий анакрузу” (анакруза — безударный зачин стиха).

[91] См.: Кормилов С.И. Маргинальные системы русского стихосложения. М., 1995. С. 118—139.

[92] Отчасти поэтому за свободный стих поныне может выдавятся нечто совер­шенно иное, например в “Словаре литературоведческих терминов» для абитуриен­тов (РЛ, т. II, с. 344—345) — строки А.А. Вознесенского “Народ, зодчий речи, / Творит себе памятник. / Без паники! / Куда нас зазвали / Волшебные шрифты / На небо с асфальта / Ведущего лифта”. Это обычный 2-стопный амфибрахий с риф­мами, только строка “Без паники!” — 1-стопная.

[93] См.: Беззубов А.Н. Пятисложник // Исследования по теории стиха. Л., 1978. С. 104—117.

[94] См.: Папаян Р.А. Сравнительная типология национального стиха (русский и армянский стих). Ереван, 1980. С. 139—144, 150, 155—163, 166—170, 177, 179.

[95] Автоцитата из стихотворения “Тропами тайными, ночными…” (1907).

[96] См.: Гаспаров М.Л. Идиостиль Маяковского. Попытка измерения // Гаспа­ров М.Л. Избранные труды. М., 1997 Т. II О стихах. С. 385, 389, 397, 399, 403—404,409,411.

[97] «Канонизировал приблизительные рифмы не кто иной, как Жуковский (едва ли не в виде компенсации за полный отказ от неточных рифм) — у него процент их впервые доходит до 7—8%, и у последующих поэтов держится в этих пределах” (МГ, с. 143).

[98] См.: Гаспаров М.Л. Рифма Маяковского: двадцать конъектур // Гаспаров М.Л. Избранные труды. М., 1997. Т. III. О стихе. С. 549.

[99]Гаспаров М.Л. Русские стихи 1890-х — 1925-го годов в комментариях. М., 1993. С. 56.

[100]Гаспаров М.Л. Русские стихи 1890-х — 1925-го годов в комментариях С. 47.

[101] См.: Лингвистика рифмы. Методические рекомендации… Сост. В.П. Тимо­феев. Челябинск, 1981. С. 13. Примеры взяты из стихотворений Есенина 1914, 1916 и 1925 годов.

[102]Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989. С. 24. Однако некоторым трудно писать о рифмах. Во фразе о рифме, которая “может быть… бедной (памят­ник — без паники), полной (морозы — угрозы), неполной (много — убого)» (Эсалнек А.Я. Основы изучения литературы. М., 1998. С. 44), бедной названа рифма неточная (левая), но богатая (совпадают несколько звуков), а почему риф­ма “много — убого” неполная и как это вообще понимать — совершенно неясно (“неполная”, потому что убого?).

[103]Гаспаров М.Л. Русские стихи 1890-х — 1925-го годов в комментариях. С. 64.

[104] См.: Белый А. Жезл Аарона // Скифы. Спб., 1917. Сб. 1. С. 197—199.

[105] Мысль, вооруженная рифмами. Поэтическая антология по истории русского стиха. Сост., автор статей и примечаний В.Е. Холшевников. 2-е изд., испр. и доп. Л., 1987. С. 34.

[106] Мысль, вооруженная рифмами. С. 34. См. также: Холшевников B.Е.. Стихо­ведение и поэзия. С. 85—123 (глава “Типы интонации русского классического стиха”).

[107] Записные книжки Анны Ахматовой (1958—1966). М.; Torino, 1996. С. 282—283.

38 Мысль, вооруженная рифмами. С. 31.

[109] Там же. С. 29.

[110] См.: Гаспаров М.Л. Русские стихи 1890-х — 1925-го годов в комментариях. С. 210—211.

[111] Там же. С. 207.

[112]См.: Венок сонетов. Библиографический указатель. Сост. Г.В. Мелентьев. Саранск, 1988.

[113] См.: Гаспаров М.Л. Русские стихи 1890-х — 1925-го годов в комментариях. С. 182—219.

[114] Эсалнек А.Я. Основы изучения литературы. С. 46.

[115] Гаспаров М.Л. Русские стихи 1890-х — 1925-го годов в комментариях. С. 205—206. Напомним: книга издана в 1993 году.

[116] Там же. С. 204—205.