Знамя, 2011, №6
Первый университет страны издал крайне неряшливо подготовленную и не вычитанную автором, но все же очень полезную книгу.
Много раз в ней искажены инициалы литераторов: Г. Голлербах (вместо Э.), Л. Франк (С.Л.), Н. Мережковский (Д.), К. Зайцев (из контекста ясно, что писатель Б.К., а не богослов К.И.), Н.А. Островский (А.Н. — великий драматург, а не автор «Как закалялась сталь»), С. Мельников-Печерский (он либо П. Мельников, либо Андрей Печерский), М. Ростан (Э.), автор «Родного и вселенского» Г. Иванов (Вяч.). Среди имажинистов оказался «В. Иванов», в котором по размышлении можно угадать Р. (Рюрика) Ивнева, рядом с «серапионовым братом» Зощенко — «Вс. Никитин», то есть два «брата» в одном лице: Вс. Иванов и Н. Никитин. С. Заяицкий стал Заяцким, С. Завадский и О. Уайльд по одному разу стали Завадовским и Уалдом, Е.П. Ростопчина переведена в мужской род. Поэма А. Белого «Первое свидание» переделана в «Первую встречу», на одной странице — сборник стихов В. Сирина (Набокова) — и «Черный путь», и (правильно) «Горний путь», повесть А. Ренникова — и «Незваные гости», и «Незваные варяги». Предполагается, что «дедушка» в одноименной поэме Некрасова — это Муравьев-Апостол, хотя единственный выживший из трех братьев-декабристов, Матвей, до восстания — подполковник, а не «молодой генерал», как С. Волконский, подлинный прототип некрасовского героя. В критике Ю. Айхенвальда «больше всего доставалось Ю. Либединскому, убежденному приверженцу революции, а творчество М. Булгакова вызывало порой самые лестные оценки». Да оно и не только «порой» их заслуживало. Разве дело лишь в идеологии, талант ни при чем? «Скромный интерес» берлинской критики к Шмелеву, создавшему пронзительное «Солнце мертвых», и другим крупным писателям, жившим в Париже, объяснен «тем, что за короткий период существования русского Берлина ими не было написано ничего значительного», и там же говорится: «Большие надежды на А. Дроздова, Г. Алексеева, Б. Пастернака оправдались лишь частично». Ну и ряд! Значит, Пастернак тоже ничего особенного не сочинил?
К фактическим ошибкам, неотличимым от них опечаткам и странным характеристикам добавляется изрядное количество ошибок в русском языке.
Вместе с тем впервые поднят грандиозный малодоступный материал, которому дана в основном убедительная трактовка. Сжато излагаются сотни статей из газет, которые в хранилищах если и есть, то рассыпаются в руках и, несомненно, скоро совсем будут утрачены. Более аккуратный филолог, к сожалению, не принял на себя каторжный труд по сохранению и систематизации содержащейся в них разнообразнейшей информации.
Вера Сорокина излишне однозначно противопоставляет берлинскую и в основном позднейшую парижскую критику: если «ядро» второй «составляла деятельность “толстых” журналов, с их неспешным темпом и внушительной объемностью материала», то в первой «центр литературно-критической мысли располагался в ежедневных газетах “Руль” и “Дни”. Но факт имевшегося различия определен верно. Отмечена и особенность всей эмигрантской критики, «которая, в отличие от преобладавшего в основном в метрополии социологического типа, за известными исключениями была эссеистической, философской и импрессионистической, соединявшей в себе элементы литературоведения с публицистикой и мемуаристикой». Она ставила задачи, вытекавшие «из общих задач эмиграции: сохранение русского культурного наследства, объяснение причин духовного кризиса нации и поиск путей выхода из него». За границей русская критика впервые стала свободной, неподцензурной. И первой литературной столицей русского зарубежья явился Берлин, а самым активным критиком — импрессионист Ю. Айхенвальд. Он до 1928 года вел литературно-критический отдел «Руля». «Именно благодаря ему начала формироваться и приобретать авторитет литературная критика русского Берлина». Под его руководством и В. Набоков «стал рецензировать выходящие в Берлине книги, в основном современных писателей, составляя тем самым уникальный дуэт со своим учителем». Зная демонстративную независимость Набокова-писателя, трудно было себе представить, что хоть в чем-то у него мог быть наставник.
Среди других критиков выделен (без нажима) до сих пор практически неизвестный в России Е. Лундберг, который не только много писал, но и, как отмечено в удобном для читателя словаре «Персоналии», приложенном к монографии, «организовал левонародническое издательство “Скифы”, берлинский отдел Госиздата и Гостехиздата».
Из четырех глав книги В. Сорокиной первая посвящена общим условиям и особенностям культурной жизни русского Берлина, а три — оценкам русской классической, современной русской и западноевропейской литератур в его критике. В отношении отечественной литературы XIX века ее внимание «сосредоточивалось преимущественно вокруг имен Толстого, Пушкина и Достоевского, однако и публикации о других писателях также представлены», часто юбилейные, так что «поражает не глубина освоения материала, а широта интересов. <…> Обращает на себя внимание отсутствие публикаций о Лермонтове, Гончарове и других на фоне интереса к творчеству и личности писателей второго порядка». Обилие фактов явно не оставляет В. Сорокиной места для их интерпретации даже тогда, когда гипотезы сами напрашиваются: уместно ли было «свежим» эмигрантам напоминать о бунтарстве и трагической судьбе Лермонтова или о русской обломовщине? В Чернышевском, оказывается, просто «ряд исследователей не видел выдающихся беллетристических и художественных способностей. Ему не нашлось даже места в знаменитых “Силуэтах русских писателей” Ю. Айхенвальда, который при этом не обошел литераторов и менее значительных — Щербину, Плещеева, Левитова, Слепцова». Что отражало начавшееся до Октябрьской революции (когда и стали выходить не раз переиздававшиеся за рубежом «Силуэты») разочарование части творческой интеллигенции в былых кумирах, среди которых Чернышевский был первым. В изгнании эти люди «поправели» еще больше. Так, А. Лясковский, единственный, кто писал о Салтыкове-Щедрине, и то не о его творчестве, а об общественном поприще, упоминал среди эпизодов его службы в Вятке «участие в усмирении крестьянских волнений».
В других случаях В. Сорокина не оставляет факты без мотивировки. До сих пор на Западе практически неизвестен Пушкин, а эмигранты 1920-х годов сталкивались с «трудностями проникновения в тщательно отгораживаемый мир западной жизни», что выдвинуло перед ними «новую задачу приобщения Запада к постижению гениальности Пушкина. Она была сформулирована А. Бемом…». В советской России прекратили изучение Достоевского, «поэтому в Берлине с особым энтузиазмом принялись восполнять этот пробел». Айхенвальд также с энтузиазмом принял написанную А. Моруа биографию Тургенева, «наверное, потому что в этой книге он находил подтверждения своим довольно резким высказываниям о Тургеневе, который воспринимался все-таки как представитель французской культуры, добровольно проживающий вне России, что противоречило общей идеологической установки (так. — С. К.) эмиграции». Вместе с тем критика подчеркивала единство многих явлений в творчестве Тургенева, Толстого и Чехова, их общий вклад в мировую художественную культуру.
В текущей литературе «акцент делается на принципиальное художественное и идейное отличие писателей “старых”, чье творчество и слава сложились в дореволюционной России, и “молодых”, вступивших в литературу в 20-е годы». Критика, посвященная современным писателям, жанрово многообразна. Задуманные еще до революции немногочисленные монографии отражают берлинскую литературную жизнь неполно (хотя среди них выделяются работы Р. Иванова-Разумника и Н. Котляревского), основным способом выражения мнений о ней «становятся газетные и журнальные публикации: справочно-библиографические сведения, рецензии, речи, репортажи с юбилеев, юбилейная статья, некрологи, публицистические эссе, воспоминания, отзывы одного писателя о другом. Особое место в периодической печати Берлина занимает информация о литературной жизни в России и заграницей (так. — С. К.)». Критика занималась и саморефлексией. Например, Е. Лундберг констатировал возрастание объединяющей и направляющей роли критики, а А. Бем, высоко оценив статьи В. Ходасевича, все же почему-то нашел, что они «носят на себе слишком яркую печать его художественной индивидуальности, слишком явно выдают его “писательские вкусы”».
Берлинская критика выступала за классические традиции, испытывала неприязнь к творчеству футуристов и крестьянских поэтов, но Есенин был ее фаворитом наряду с Блоком. «Сильно уступают им В. Брюсов, Н. Гумилев и В. Маяковский (странный набор! — С. К.), о других поэтах, упоминающихся в обзорных публикациях, написано совсем не много. Интересно, что об А. Белом как поэте практически ничего не говорится». Применительно к прозе писали в основном о поколениях и больше всех выделяли (еще одна странность для нас) Короленко как человека со значительной биографией (шесть лет в тюрьмах, на этапах и поселении) и наследника «классической традиции, который был лично знаком с Г. Успенским, А. Чеховым, Л. Толстым, Н. Чернышевским, Н. Михайловским и оставил о них свои воспоминания». Для кого-то в Берлине и Чернышевский все-таки оставался авторитетом. Но не игнорировался и А. Белый как прозаик. Горький был популярнее среди немцев, чем среди соотечественников. Бунин тогда печатался мало и воспринимался (в том числе Набоковым), в противоположность Белому, больше как поэт, чем как прозаик. В Шмелеве видели непривычное сочетание Пушкина и Достоевского. А. Толстой, приехавший в Берлин не с востока, а с запада, был подвергнут оскорбительной критике в «Руле», но к его изоляции в литературной среде это не привело (надо бы оговорить: первоначально). Е. Замятина по-настоящему стали постигать после его смерти, когда берлинский период был уже далеко в прошлом.
Творчество западных писателей, как показывает В. Сорокина, рассматривалось в связи с их судьбой, особое внимание уделялось изгнанникам: Данте, Вольтеру, Байрону, Мицкевичу, Гейне, Уайльду. Любопытно сопоставление Гюго и Бодлера у А. Мерича. «В. Гюго представляется не просто как первый поэт Франции XIX в., критика потрясает его удачливость — вещь, почти несовместимая с талантом. Иначе складывалась творческая судьба его младшего современника Ш. Бодлера, путь к славе которого более тернист, но, по мнению автора, ярче и долговечнее».
Об английской литературе русские берлинцы писали меньше, но глубже, чем о французской и немецкой. Они были страстно увлечены Шекспиром, Байроном и Уайльдом.
В книге дается краткий обзор оценок писателей, представляющих другие европейские литературы, и отмечается слабый интерес русских критиков к литературе американской, воспринимавшейся как вторичная.
Вывод в четвертой главе стилистически коряв, но по существу после всего прочитанного убедителен: «Неоспорим вклад русского Берлина в установление тесной связи западноевропейской литературной традиции с русской, что в начале XX в. еще не было устоявшимся».
При всех недосмотрах монография В. Сорокиной — одно из пока немногих обстоятельных исследований литературной критики русского зарубежья.