У истоков эмигрантской критики (рецензия на: В.В. Сорокина. Литературная критика русского Берлина 20-х годов XX века. — М.: Издательство Московского университета, 2010)

Знамя, 2011, №6

Первый университет страны издал крайне неряшливо подготовленную и не вычитанную автором, но все же очень полезную книгу.

Много раз в ней искажены инициалы литераторов: Г. Голлербах (вместо Э.), Л. Франк (С.Л.), Н. Мережковский (Д.), К. Зайцев (из контекста ясно, что писатель Б.К., а не богослов К.И.), Н.А. Островский (А.Н. — великий драматург, а не автор «Как закалялась сталь»), С. Мельников-Печерский (он либо П. Мельников, либо Андрей Печерский), М. Ростан (Э.), автор «Родного и вселенского» Г. Иванов (Вяч.). Среди имажинистов оказался «В. Иванов», в котором по размышлении можно угадать Р. (Рюрика) Ивнева, рядом с «серапионовым братом» Зощенко — «Вс. Никитин», то есть два «брата» в одном лице: Вс. Иванов и Н. Никитин. С. Заяицкий стал Заяцким, С. Завадский и О. Уайльд по одному разу стали Завадовским и Уалдом, Е.П. Ростопчина переведена в мужской род. Поэма А. Белого «Первое свидание» переделана в «Первую встречу», на одной странице — сборник стихов В. Сирина (Набокова) — и «Черный путь», и (правильно) «Горний путь», повесть А. Ренникова — и «Незваные гости», и «Незваные варяги». Предполагается, что «дедушка» в одноименной поэме Некрасова — это Муравьев-Апостол, хотя единственный выживший из трех братьев-декабристов, Матвей, до восстания — подполковник, а не «молодой генерал», как С. Волконский, подлинный прототип некрасовского героя. В критике Ю. Айхенвальда «больше всего доставалось Ю. Либединскому, убежденному приверженцу революции, а творчество М. Булгакова вызывало порой самые лестные оценки». Да оно и не только «порой» их заслуживало. Разве дело лишь в идеологии, талант ни при чем? «Скромный интерес» берлинской критики к Шмелеву, создавшему пронзительное «Солнце мертвых», и другим крупным писателям, жившим в Париже, объяснен «тем, что за короткий период существования русского Берлина ими не было написано ничего значительного», и там же говорится: «Большие надежды на А. Дроздова, Г. Алексеева, Б. Пастернака оправдались лишь частично». Ну и ряд! Значит, Пастернак тоже ничего особенного не сочинил?

К фактическим ошибкам, неотличимым от них опечаткам и странным характеристикам добавляется изрядное количество ошибок в русском языке.

Вместе с тем впервые поднят грандиозный малодоступный материал, которому дана в основном убедительная трактовка. Сжато излагаются сотни статей из газет, которые в хранилищах если и есть, то рассыпаются в руках и, несомненно, скоро совсем будут утрачены. Более аккуратный филолог, к сожалению, не принял на себя каторжный труд по сохранению и систематизации содержащейся в них разнообразнейшей информации.

Вера Сорокина излишне однозначно противопоставляет берлинскую и в основном позднейшую парижскую критику: если «ядро» второй «составляла деятельность “толстых” журналов, с их неспешным темпом и внушительной объемностью материала», то в первой «центр литературно-критической мысли располагался в ежедневных газетах “Руль” и “Дни”. Но факт имевшегося различия определен верно. Отмечена и особенность всей эмигрантской критики, «которая, в отличие от преобладавшего в основном в метрополии социологического типа, за известными исключениями была эссеистической, философской и импрессионистической, соединявшей в себе элементы литературоведения с публицистикой и мемуаристикой». Она ставила задачи, вытекавшие «из общих задач эмиграции: сохранение русского культурного наследства, объяснение причин духовного кризиса нации и поиск путей выхода из него». За границей русская критика впервые стала свободной, неподцензурной. И первой литературной столицей русского зарубежья явился Берлин, а самым активным критиком — импрессионист Ю. Айхенвальд. Он до 1928 года вел литературно-критический отдел «Руля». «Именно благодаря ему начала формироваться и приобретать авторитет литературная критика русского Берлина». Под его руководством и В. Набоков «стал рецензировать выходящие в Берлине книги, в основном современных писателей, составляя тем самым уникальный дуэт со своим учителем». Зная демонстративную независимость Набокова-писателя, трудно было себе представить, что хоть в чем-то у него мог быть наставник.

Среди других критиков выделен (без нажима) до сих пор практически неизвестный в России Е. Лундберг, который не только много писал, но и, как отмечено в удобном для читателя словаре «Персоналии», приложенном к монографии, «организовал левонародническое издательство “Скифы”, берлинский отдел Госиздата и Гостехиздата».

Из четырех глав книги В. Сорокиной первая посвящена общим условиям и особенностям культурной жизни русского Берлина, а три — оценкам русской классической, современной русской и западноевропейской литератур в его критике. В отношении отечественной литературы XIX века ее внимание «сосредоточивалось преимущественно вокруг имен Толстого, Пушкина и Достоевского, однако и публикации о других писателях также представлены», часто юбилейные, так что «поражает не глубина освоения материала, а широта интересов. <…> Обращает на себя внимание отсутствие публикаций о Лермонтове, Гончарове и других на фоне интереса к творчеству и личности писателей второго порядка». Обилие фактов явно не оставляет В. Сорокиной места для их интерпретации даже тогда, когда гипотезы сами напрашиваются: уместно ли было «свежим» эмигрантам напоминать о бунтарстве и трагической судьбе Лермонтова или о русской обломовщине? В Чернышевском, оказывается, просто «ряд исследователей не видел выдающихся беллетристических и художественных способностей. Ему не нашлось даже места в знаменитых “Силуэтах русских писателей” Ю. Айхенвальда, который при этом не обошел литераторов и менее значительных — Щербину, Плещеева, Левитова, Слепцова». Что отражало начавшееся до Октябрьской революции (когда и стали выходить не раз переиздававшиеся за рубежом «Силуэты») разочарование части творческой интеллигенции в былых кумирах, среди которых Чернышевский был первым. В изгнании эти люди «поправели» еще больше. Так, А. Лясковский, единственный, кто писал о Салтыкове-Щедрине, и то не о его творчестве, а об общественном поприще, упоминал среди эпизодов его службы в Вятке «участие в усмирении крестьянских волнений».

В других случаях В. Сорокина не оставляет факты без мотивировки. До сих пор на Западе практически неизвестен Пушкин, а эмигранты 1920-х годов сталкивались с «трудностями проникновения в тщательно отгораживаемый мир западной жизни», что выдвинуло перед ними «новую задачу приобщения Запада к постижению гениальности Пушкина. Она была сформулирована А. Бемом…». В советской России прекратили изучение Достоевского, «поэтому в Берлине с особым энтузиазмом принялись восполнять этот пробел». Айхенвальд также с энтузиазмом принял написанную А. Моруа биографию Тургенева, «наверное, потому что в этой книге он находил подтверждения своим довольно резким высказываниям о Тургеневе, который воспринимался все-таки как представитель французской культуры, добровольно проживающий вне России, что противоречило общей идеологической установки (так. — С. К.) эмиграции». Вместе с тем критика подчеркивала единство многих явлений в творчестве Тургенева, Толстого и Чехова, их общий вклад в мировую художественную культуру.

В текущей литературе «акцент делается на принципиальное художественное и идейное отличие писателей “старых”, чье творчество и слава сложились в дореволюционной России, и “молодых”, вступивших в литературу в 20-е годы». Критика, посвященная современным писателям, жанрово многообразна. Задуманные еще до революции немногочисленные монографии отражают берлинскую литературную жизнь неполно (хотя среди них выделяются работы Р. Иванова-Разумника и Н. Котляревского), основным способом выражения мнений о ней «становятся газетные и журнальные публикации: справочно-библиографические сведения, рецензии, речи, репортажи с юбилеев, юбилейная статья, некрологи, публицистические эссе, воспоминания, отзывы одного писателя о другом. Особое место в периодической печати Берлина занимает информация о литературной жизни в России и заграницей (так. — С. К.)». Критика занималась и саморефлексией. Например, Е. Лундберг констатировал возрастание объединяющей и направляющей роли критики, а А. Бем, высоко оценив статьи В. Ходасевича, все же почему-то нашел, что они «носят на себе слишком яркую печать его художественной индивидуальности, слишком явно выдают его “писательские вкусы”».

Берлинская критика выступала за классические традиции, испытывала неприязнь к творчеству футуристов и крестьянских поэтов, но Есенин был ее фаворитом наряду с Блоком. «Сильно уступают им В. Брюсов, Н. Гумилев и В. Маяковский (странный набор! — С. К.), о других поэтах, упоминающихся в обзорных публикациях, написано совсем не много. Интересно, что об А. Белом как поэте практически ничего не говорится». Применительно к прозе писали в основном о поколениях и больше всех выделяли (еще одна странность для нас) Короленко как человека со значительной биографией (шесть лет в тюрьмах, на этапах и поселении) и наследника «классической традиции, который был лично знаком с Г. Успенским, А. Чеховым, Л. Толстым, Н. Чернышевским, Н. Михайловским и оставил о них свои воспоминания». Для кого-то в Берлине и Чернышевский все-таки оставался авторитетом. Но не игнорировался и А. Белый как прозаик. Горький был популярнее среди немцев, чем среди соотечественников. Бунин тогда печатался мало и воспринимался (в том числе Набоковым), в противоположность Белому, больше как поэт, чем как прозаик. В Шмелеве видели непривычное сочетание Пушкина и Достоевского. А. Толстой, приехавший в Берлин не с востока, а с запада, был подвергнут оскорбительной критике в «Руле», но к его изоляции в литературной среде это не привело (надо бы оговорить: первоначально). Е. Замятина по-настоящему стали постигать после его смерти, когда берлинский период был уже далеко в прошлом.

Творчество западных писателей, как показывает В. Сорокина, рассматривалось в связи с их судьбой, особое внимание уделялось изгнанникам: Данте, Вольтеру, Байрону, Мицкевичу, Гейне, Уайльду. Любопытно сопоставление Гюго и Бодлера у А. Мерича. «В. Гюго представляется не просто как первый поэт Франции XIX в., критика потрясает его удачливость — вещь, почти несовместимая с талантом. Иначе складывалась творческая судьба его младшего современника Ш. Бодлера, путь к славе которого более тернист, но, по мнению автора, ярче и долговечнее».

Об английской литературе русские берлинцы писали меньше, но глубже, чем о французской и немецкой. Они были страстно увлечены Шекспиром, Байроном и Уайльдом.

В книге дается краткий обзор оценок писателей, представляющих другие европейские литературы, и отмечается слабый интерес русских критиков к литературе американской, воспринимавшейся как вторичная.

Вывод в четвертой главе стилистически коряв, но по существу после всего прочитанного убедителен: «Неоспорим вклад русского Берлина в установление тесной связи западноевропейской литературной традиции с русской, что в начале XX в. еще не было устоявшимся».

При всех недосмотрах монография В. Сорокиной — одно из пока немногих обстоятельных исследований литературной критики русского зарубежья.

Рецензия на: Ханян К.С. Русская литература и армянская критическая мысль ХIХ–ХХ веков: Сборник статей. Ереван: Авторское издание 2012. 111 с.

Вестник МГУ, 2013, №1

Книга содержит в основном первичную информацию. Приводятся высказывания армянских поэтов и прозаиков, критиков и литературоведов о русских писателях, по большей части восторженные и в весьма малой степени аналитичные, сообщаются сведения о переводах. Собранный материал определяет характер статей, включенных в сборник. Но иначе не могло быть. Армянские литераторы прежде всего старались привлечь внимание своих соотечественников к произведениям, созданным на отнюдь не близком языке, представляющим достаточно отличную от армянской культуру. Их усилиями совершалось реальное сближение народов, долгое время относившихся к одному государству, — Российской империи и СССР. Теперь в Армении неплохо знакомы не только с русской литературой, в том числе в оригинале1, но и с литературоведением (в постсоветское время, конечно, хуже, ведь эта страна даже не имеет собственной границы с Россией и фактически находится в блокаде), чего не скажешь о знакомстве россиян с армянской критической мыслью даже в отношении русской литературы. Поэтому нельзя не приветствовать стремление К.С. Ханяна улучшить создавшуюся ситуацию.

Армяне рано познакомились с баснями Крылова. Этот жанр издавна был им близок. «Так, к VII веку на армянский язык были переведены басни Эзопа, Олимпиана, сборник притч “Физиолог”. В устном народном творчестве были широко распространены басни и притчи, пословицы и поговорки. Однако активно жанр басни стал входить в армянскую литературу лишь с XII века» (с. 8). Представитель древнего народа, первым принявшего христианство как государственную религию в 301 г., обретшего свою национальную письменность в начале V столетия, может сказать о XII в. «лишь». Он продолжает: «Басни Мхитара Гоша (XII в.) и Вардана Айгекци (XIII в.), прозванного академиком Н.Д. Марром2 “оракулом Армении” (так в свое время Эзопа называли “оракулом Греции”), явились своеобразным средством для проникновения в армянскую литературу подлинно народного миропонимания и фольклорной художественной формы, способствовали углублению в ней стремления отобразить реальную жизнь, придать литературе более светский характер» (с. 8–9). Однако новый литературный язык — ашхарабар — пришел на смену старому — грабару — только в XIX в. (даже немного позже, чем когда благодаря лучшим писателям сформировался современный русский язык). Правда, и на грабаре печатались переводы басен Крылова в журнале «Базмавел», выходившем в Венеции (1840-е годы).

В Российской империи одним из первых его переводчиков стал Хачатур Абовян. Свои переводы он включил в сборник басен «Игры на досуге», «подготовленный к печати в 1841 году, но изданный лишь в 1864 году. Абовян старался в своих авторских переводах сохранить не только основу сюжета, но также стиль и ритм крыловских басен, правда в пределах возможностей только зарождающегося армянского литературного языка — ашхарабара. В предисловии к сборнику Х. Абовян пишет, что “переводы я так представил, чтобы было по сердцу моему народу”» (с. 9). Позднее Крылова печатали на армянском языке весьма интенсивно. Так, в 1845 г. в Тифлисе вышли переводы А. Тер-Газаряна, в 1849 г. в Москве — «Антология басен Крылова, Дмитриева и Хемницера» (переводчик на грабар А. Геокчян). К русскому баснописцу обращались разные периодические издания. «В 1860-е годы почти каждый номер журнала “Масяц Агавни”, выходивший в Париже, включал в себя басни Крылова в переводах Габриела Айвазяна» (с. 10). Из статей отмечена посвященная 50-летию смерти баснописца статья критика и публициста М. Берберяна «Басни и Иван Андреевич Крылов», где данный жанр характеризуется со времени зарождения.

Несколько менее универсальна по охвату материала работа К.С. Ханяна «Некоторые аспекты осмысления творчества А.С. Пушкина армянской критикой»3. Пушкина начали переводить тоже еще на грабаре (Мкртич Эмин, 1830-е годы — поэмы «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан»). Во второй половине ХIХ в. крупнейший поэт-демократ М. Налбандян выделяется и в этом отношении. «Песня Черкеса. Из Пушкина» — «его первое стихотворение на новом армянском языке — ашхарабаре» (с.17). Своего «Поэта» он считал подражанием. «Можно смело отметить, что во второй половине ХIХ в. не было ни одного армянского поэта, кто не вдохновлялся бы поэзией Пушкина» (там же). Это С. Шахазиз, Г. Агаян, И. Иоаннесян и др. «В канун 100-летия со дня рождения А.С. Пушкина возрастает интерес к поэту как в русской, так и в армянской публицистике. Появляются многочисленные статьи в армяноязычных журналах и газетах, таких как “Нор дар”, “Мшак”, “Лума”, “Горизонт”, “Тараз”, “Мурч”, “Нор Порц” и др.» (там же). Этот пассаж, конечно, обращен к армянскому читателю, а не к русскому, который не знает, что такое «Нор Порц». Автор особо выделяет историко-литературное исследование педагога Степана Лисициана «Направления русской литературы в XVIII и начале ХIХ века» («А.С. Пушкин», 1899). Но у него усматривается влияние Писарева, относившего великого поэта только к представителям «чистого искусства». А критик Ованес Гнуни в статье «Что завещал своей нации А.С. Пушкин» (1897), «следуя Писареву, считает поэзию Пушкина ненужной и бесполезной для современного поколения, так как в ней нет ответа на каждодневные и элементарные требования времени» (с. 23).

К.С. Ханян не претендует на универсальность и в статье об осмыслении армянскими писателями творчества Лермонтова. В ее начале содержатся категорические и просто неверные утверждения: «Известно, что 1837 и 1841 годы были трагическими для Пушкина и Лермонтова. Николаевский режим запретил публикацию их произведений. И в эти годы на армянском языке издаются стихи Пушкина и Лермонтова “Ель”, “Пророк”, “Ангел”, “Туча”, “Соловей”, в которых говорится о роли поэта в жизни народа» (с. 26). Не указано на ошибку С. Назарянца в статье «Восточная повесть “Демон”» (1863), где говорится, что «Лермонтов погиб 27 июля 1841 года в поединке на Кавказе, куда был сослан из-за стихотворения, написанного в связи с гибелью Пушкина» (с. 27). За «Смерть поэта» Лермонтов был сослан первый раз (1837), а не второй. Но, конечно, преобладают достоверные сведения. «В последнее тридцатилетие ХIХ века западная и восточноармянская интеллигенция начала большую работу по переводу и пропаганде русской литературы. <…> Все чаще звучит имя Лермонтова, отмечается общественная значимость его лирики, публикуются отклики на постановку на армянской сцене драмы Лермонтова “Маскарад” <…>. Также публикуются переводы из Лермонтова — “Мцыри”, “Демон” и “Герой нашего времени”.

В связи с 50-летием со дня гибели Лермонтова в 1891 г. было опубликовано много статей, в которых, с одной стороны, говорилось о чувстве скорби по поводу его гибели, с другой, отмечалась безграничность его таланта» (с. 29). О. Гнуни откликнулся на 80-летие со дня рождения автора «Демона» (которого, как видно, представителем «чистого искусства», в отличие от Пушкина, не считал). К его творчеству были внимательны «классики армянской литературы. О нем писали и его переводили Александр Цатурян, Иоаннес Иоаннесян, Ованес Туманян, Ваан Терьян, Аветик Исаакян и другие» (с. 33). В руководимом Туманяном литературном кружке «Вернатун» его даже называли Лермонтовым. В советское время Лермонтова переводили и пропагандировали постоянно.

Переводить Гоголя оказалось труднее. Армяне приступили к этому делу сравнительно поздно, в 1880-е годы. Зато в нем участвовали столь крупные фигуры, как «Ованес Назарянц, Александр Ширванзаде, Манук Абегян, Перч Прошян, Акоп Гюрджян, Т. Варданян, З. Григорян, Г. Атанасян, Г. Агаджанян и другие. До 1920 года на армянский язык “Ревизор” был переведен пять раз, “Женитьба” — три раза, “Тарас Бульба” — два. Армянскому читателю были представлены также и бессмертные повести писателя» (с. 39). Его юбилеи (50-летие со дня смерти, 100-летие со дня рождения) также отмечались. И здесь отличился С. Лисициан. В 1909 г. о Гоголе писали И. Иоаннесян, Л. Манвелян, А. Цатурян, А. Исаакян, Д. Демирчян, московский корреспондент Воску-Дзон (Г. Багдасарян) и др. Последний (это любопытно), «сообщая о том скудном наследстве, которое оставил после себя писатель, опровергает ошибочно устоявшееся мнение, что русские писатели всегда живут хорошо, а после смерти оставляют огромное богатство» (с. 41). Вот как была нужна простейшая первичная информация.

О крупнейшем русском прозаике второй половины ХIХ — начала ХХ в. К.С. Ханян пишет: «Начиная с 1851 г., после посещения Тифлиса Толстой стал литературным защитником горцев. <…> Общеизвестен факт, что в ХIХ в. более пятидесяти процентов населения Тифлиса составляли армяне, а главой города часто избирались влиятельные представители армянства <…>. Этим объясняется интерес Толстого к разным слоям жизни армянского народа, его быту, культуре» (с. 44–45). Объяснение слишком прямолинейное, но, надо полагать, не совсем беспочвенное. И, конечно, автор знает, о чем говорит, когда констатирует: «Поставленные в произведениях Л. Толстого острые социальные, нравственные и философские проблемы волновали широкие слои армянской общественности с начала появления их в печати и на протяжении последующих десятилетий. Об этом свидетельствуют многочисленные критические отклики в армянской периодике, а также специальные статьи и исследования армянских литературоведов» (с. 45). Среди переводчиков толстовских произведений — П. Прошян, Г. Агаян, Нар-Дос, В. Папазян, О. Туманян, А. Цатурян, В. Терьян. Первый перевод («Чем люди живы») осуществил неизвестный переводчик в Москве в 1885 г.

Ваан Терьян заявлял, что «наличие переводов Толстого на какой-либо язык показывает культурный уровень данного народа» (с. 48). Паруйр Севак, тоже поэт, а не прозаик, призывал современников и последующие поколения учиться у Пушкина и Толстого.

«Народная поэзия Некрасова еще при жизни поэта была принята армянской критикой как выражение духовной силы русского народа» (с. 54). Вообще-то Некрасов жаловался на то, что народ его не слышит, и поэзия его в основном типично интеллигентская (тогда это непременно значило и «народолюбивая»)4, но интеллигенция действительно считала его народным поэтом в буквальном смысле. «Начиная с 50-х годов ХIХ века большая часть армянских поэтов проявляют активную заинтересованность к известным деятелям русской литературы. Продолжая традиции Х. Абовяна и следуя Налбандяну, поэт Смбат Шахазиз увлекся поэзией Некрасова и перевел некоторые его стихотворения. <…> Г. Овнан отмечает, что Шахазиз в 1860-е годы в своих произведениях в какой-то степени подражал Некрасову, так как желал стать выразителем его гражданской поэзии в армянской литературе» (с. 54–55). Вопрос о том, было ли в ней революционно-демократическое течение или только соответствующие умонастроения, до сих пор не решен. Однако К.С. Ханян убежден: «В армянской литературе второй половины ХIХ века не было ни одного представителя демократического направления, который был бы равнодушен к гражданской поэзии Некрасова и не писал под влиянием его поэтического искусства» (с. 56–57). К 25-летию со дня смерти Некрасова заметную статью о нем напечатал критик А. Тер-Погосян.

Кроме классиков автор книги выделил С.Я. Надсона, по мнению которого «и поэзия “чистого искусства”, и поэзия борьбы и гражданских призывов принадлежит к области подлинного искусства, достойного благодарного признания современников» (с. 67). В обеих своих ипостасях он привлекал к себе многих армянских поэтов.

Чехов в книге рассматривается в сопоставлении с американским писателем армянского происхождения Вильямом Сарояном, но в более широком контексте. Так, автор полагает, что «создание нового типа американской новеллы Шервудом Андерсоном вряд ли было бы возможно без чеховского опыта» (с. 75). Пример из собственно армянской литературы: «Широко известна связь между сборником рассказов Чехова “Хмурые люди” (1890) и сборником Степана Зорьяна “Грустные люди” (1918), где последний применяет принципы чеховского искусства» (с. 76–77). А талант В. Сарояна был сродни чеховскому. Он, мастер короткого рассказа, признавал, что учился у русского писателя, но любил и других русских прозаиков.

Две заключительные статьи в книге посвящены переводам стихов В. Терьяна на русский язык и переводам П. Севака из русской поэзии и многих других литератур.

Приходится указывать автору на ошибки, которые нельзя объяснить опечатками. Например, «Медведь» Чехова — не рассказ (с. 76), а комическая пьеса. Про стихотворение В. Терьяна «Хорошо тому» и его перевод, осуществленный Верой Звягинцевой, на с. 89 говорится: «Строки в обоих случаях десятислоговые, избрана в основном ямбо-анапестовая система» (что это такое?). А цитата на с. 90 («В терниях, в крови наш далекий путь, // Ужасов и бед нам не отогнать» и т. д.) показывает, что строки перевода состоят из двух полустиший, в каждом из которых три стопы хорея (последняя — усеченная).

В целом небольшая книжка К.С. Ханяна, безусловно, представляет интерес для сравнительного литературоведения.

1 «Основной массив носителей русского языка как родного составляют армяне — это выходцы из России или других регионов бывшего СССР; армяне, получившие в Армении русское образование, а также беженцы: в 1988–1994 гг. в Армению прибыло более 350 тыс. беженцев, в основном из Азербайджана, а также Абхазии, Северного Кавказа, Нагорного Карабаха; для большинства из них родным является русский язык. Однако совершенно очевидно, что интенсивному функционированию русского языка в его основных сферах — СМИ, научная и культурная деятельность — способствуют не только те 13%, которые считают русский родным, но и то большинство (85%), которое владеет русским языком в достаточной мере хотя бы для осуществления пассивной коммуникации» (Золян С.Т. Русский язык в Армении // Вестник Ереванского государственного лингвистического университета имени В. Брюсова. Вопросы россиеведения. 2012. 2 (24). С. 19).

2 Академика Марра звали Николай Яковлевич. К сожалению, эта книга Карена Ханяна подготовлена к печати гораздо хуже, чем предыдущая (Ханян К.С. Краткий русско-армянский литературоведческий словарь. 2-е изд., доп. и перераб. Ереван, 2008. Параллельные тексты на двух языках). В ней много опечаток, похожих на фактические ошибки. Иногда осуществляется неправильный обратный перевод: цикл Белинского «Произведения Александра Пушкина» (с. 14) — вместо «Сочинения…», «Люблю я родину» (с. 31) — вместо «Люблю отчизну я!» у Лермонтова; «гоголевская пьеса “Дневники сумасшедшего”» (с. 39) — это на самом деле инсценировка повести «Записки сумасшедшего»; муза Некрасова — не «мести и скорби» (с. 59), а «мести и печали».

3 См. также: Амирханян М.Д. А.С. Пушкин и Армения. 2-е изд., доп. Ереван, 2012.

4 «Можно сказать, что у Некрасова был комплекс “социального сострадания”. Именно сострадание (страдание вместе с другими), а не жалость (снисхождение к чужому страданию) одушевляет поэзию Некрасова. При всей политической серьезности и искренности его демократических чувств, с точки зрения психологии “страдания народа” были для него эманацией, символом его собственных страданий — от бедности, от болезни, от уныния, от мучений совести» (C<вятополк->Мирский Д. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. L., 1992. С. 367).

Преодолевая непреодолимое (рец. на: «Русская эстетика и критика 40–50-х годов XIX века». Подготовка текста, составление, вступительная статья и примечания В. К. Кантора и А. Л. Осповата, М., «Искусство», 1982, 544 с.)

Вопросы литературы, 1984, №2

40–50-е годы XIX века – не один период в истории русской общественной мысли, а три периода: собственно 40-е годы, «мрачное семилетие» 1848–1855 годов и начало следующего периода, который воспринимается уже как 60-е годы или, во всяком случае, как самая непосредственная подготовка к ним. В. Кантор и А. Осповат обоснованно решили ограничить свой материал 1857 годом – дальше в критике центральной фигурой стал «шестидесятник» (хотя и умерший в 1861 году) Добролюбов, на мнения которого по-своему ориентировались все – друзья и враги1. В антологии, составленной В. Кантором и А. Осповатом, Добролюбова нет, и это не столько недостаток, сколько умение четко определить границы предмета, хотя при этом название книга, если его понимать в буквальном, календарном смысле, оказывается расширительным.

Составители претендуют на общую характеристику столь неоднородной эпохи – вступительная статья носит «собирательное» заглавие «Русская эстетика середины XIX века: теория в контексте художественной культуры». Задачи, поставленные ими перед собой, трудны, поскольку нужно показать, во-первых, главные для эпохи тенденции, во-вторых, наиболее интересные имена, в-третьих, самые репрезентативные работы каждого автора, причем не в сокращении. Сборник статей – не хрестоматия, создан не в учебных целях, для читателя важен весь контекст, единство критической статьи не только как интерпретации художественного произведения, но и как произведения относительно самостоятельного, цельного текста, имеющего свою поэтику.

Все эти задачи в рамках однотомника были невыполнимы. Главные имена в тогдашней критике и эстетике – Белинский, Герцен, Чернышевский. Но их работы широкоизвестны и общедоступны, а серия «История эстетики в памятниках и документах» публикует именно памятники, малодоступные материалы (в противоположность всем хрестоматиям, половина объема которых нередко заполняется действительно важными, идейно наиболее ценными, но и без того любому известными публикациями). Работы классиков революционной демократии в сборник включены, но не из очень длинных (по отношению и к другим их работам, и к статьям прочих; авторов, напечатанным в сборнике). Это и выход, и не выход. «Письмо к Гоголю» Белинского, конечно, «завещание» его и документ огромного значения, но значения общественно-политического, а не непосредственно критического или эстетического: это публицистическое высказывание в связи с публицистической же, а не художественной книгой Гоголя.

«Литература и общественное мнение после 14 декабря 1825 года» Герцена – концентрированный анализ исторической ситуации, литературы и общественной мысли России вообще, к тому же это не самостоятельное произведение, а глава из работы «О развитии революционных идей в России», писавшейся для иностранного читателя, бесспорно, с рядом обусловленных этим акцентов.

Рецензия Чернышевского «О поэзии. Сочинение Аристотеля» выбивается из ансамбля сборника, наоборот, тем, что она – единственная «академическая», научно-эстетическая публикация в нем, не относящаяся впрямую к конкретным проблемам текущего литературного процесса. В этом смысле более оправданно было бы включение в книгу диссертации Чернышевского или хоть авторецензии на нее, поскольку теоретики «чистого искусства» спорили главным образом с идеями, выраженными именно в «Эстетических отношениях искусства к действительности»; однако диссертация не только намного больше статьи по поводу Аристотеля, но и известнее и доступнее…

Ясно, что при определении ведущих тенденций и наиболее интересных и важных работ составители всегда оказывались между Сциллой и Харибдой. С прочими авторами положение было и проще и сложнее. Например, И. Киреевский в книгу не попал, так как его работы вышли в той же серии в 1979 году и составители на них ссылаются, о других же аналогичных случаях деликатно умалчивают. Например, у них не отражены такие: разные, но важнейшие авторы, как В. Одоевский, Тургенев и Некрасов – критики. Можно только предполагать, что В. Кантор и А. Осповат были осведомлены о подготовке вышедших в том же 1982 году в аналогичной серии издательства «Современник» трудов Одоевского и Некрасова.

Но одной лишь заботой о читателе, не посещающем залов крупнейших библиотек, состав сборника тоже не объясняется. Издательство «Современник» в 1981 году выпустило и труды братьев Аксаковых, а из сборника В. Кантора и А. Осповата они не исключены. Статьи С. Шевырева о «Мертвых душах», Ю. Самарина «О мнениях «Современника» исторических и литературных», А. Дружинина «Критика гоголевского периода русской литературы и наши к ней отношения» напечатаны полностью или частично в упомянутой составителями хрестоматии В. Кулешова «Русская критика XVIII–XIX веков» (М., «Просвещение», 1978), вышедшей стотысячным тиражом. Перепечатка их в рецензируемом издании, конечно же, свидетельство большой важности, «незаменимости» этих статей. Но подлинной новизной для современного широкого читателя обладают лишь остальные статьи (их, впрочем, не так уж мало): «Нечто о русской литературе в 1846 году» В. Майкова, «Гоголь и его последняя книга» Ап. Григорьева, «О возможности русской художественной школы» А. Хомякова, «Несколько слов о современном состоянии и значении у нас эстетической критики» Е. Эдельсона, «О мысли в произведениях изящной словесности» и «О значении художественных произведений для общества» П. Анненкова (двумя статьями представлен только Анненков), «Пушкин» М. Каткова, «Стихотворения А. А. Фета» В. Боткина. Фельетон Б. Алмазова «Сон по случаю одной комедии» – исключение в сборнике еще более броское, чем рецензия Чернышевского, однако совсем другого плана: это вообще не трактат и не статья (во вступлении к сборнику, на стр. 35, «Сон…» назван статьей совершенно напрасно), а сатира в форме даже не то чтобы драматической, но имитирующей драматическую. Читатели должны быть благодарны за возможность с ней познакомиться, но цельности издания Она не способствует, да и Алмазова представляет только раннего2, не будучи типичной для его критического лица в целом (хотя, с другой стороны, по-своему хорошо отражает общую литературную ситуацию).

Главное в развитии эстетики и критики составляют не одни лишь имена авторов статей, но и имена художников, о которых идет речь. В рецензируемом сборнике доминирует Гоголь: из семнадцати статей шестнадцати авторов шесть содержат его имя в названии, оба брата Аксаковы представлены исключительно их высказываниями о Гоголе. Ясно, что «гоголевское направление» стояло в центре внимания всех, и тем не менее – не слишком ли много самого Гоголя, бывшего в рассматриваемый период уже скорее знаменем, а не реально работающим художником? Об Островском в сборнике специально говорит только Б. Алмазов, а не Чернышевский и даже не Ап. Григорьев (избранный Григорьев тоже выходил в этой серии).

Понятно, почему так сделали составители, и хорошо, что читатель может познакомиться со статьей молодого Каткова «Пушкин», но все-таки есть какое-то ощущение неловкости: как бы получается, что в критике 40–50-х годов пушкиноведение представляет Катков, а не Белинский (Анненков «особь статья», он занимался Пушкиным уже как литературовед, а не критик). Разумеется, составители так не думают, вероятно, из такого положения и нельзя было выйти без существенных потерь и перекосов, но отметить это в рецензии – не в упрек составителям и вместе с тем во имя истины – необходимо.

Замысел дать в одном томе русскую критику и эстетику без малого двух сложнейших десятилетий объективно и нешаблонно был почти невыполним еще в по той причине, что многие из авторов (не только Б. Алмазов), представленных здесь одной работой, пережили весьма существенную эволюцию, иногда в пределах одного года. Это всесторонне показано в упоминавшейся книге Б. Егорова и предшествующих его публикациях, на которые В. Кантор и А. Осповат постоянно ссылаются, но больше по частным вопросам.

Возможен ли был иной путь? Принципиально иной – вряд ли, но кое в чем, пожалуй, большая гибкость и изобретательность не исключалась. Так, хотя бы к революционным демократам можно было бы все-таки применить «хрестоматийный» принцип: дать несколько самых значительных отрывков, даже отдельных формулировок из работ разных лет. Тем более что принцип цельности текстов в книге все равно соблюден не до конца: приведена только вторая статья Шевырева о «Мертвых душах», статья Самарина против «Современника» дана без первой части, где анализировался исторический труд К. Кавелина, к эстетике и литературе не имеющий отношения; из обширной статьи Каткова о Пушкине печатается первая ее половина, имеющая общетеоретический, а не собственно критический характер.

В. Кантор и А. Осповат выходят из положения другим путем. Не давая подробно говорить критикам-классикам, они говорят о них словами других авторов и собственными словами, с помощью сопроводительного аппарата. Так, «О мнениях «Современника»…» пишет Ю. Самарин, комментируемый с позиций современной науки, В. Майков полемизирует с Белинским, Анненков в своих теоретических построениях пытается опровергнуть эстетику Чернышевского, не отрицая значения «мысли» в искусстве, Дружинин спорит с Белинским и с защищаемой Чернышевским концепцией истории литературы, но читатель в свете последующих событий и тенденций, еще неизвестных авторам, находит у них, по сути, самоопровержение и подтверждение правоты революционных демократов в главном, видя вместе с тем и правоту их оппонентов в частностях, иногда значительных (например, Майков справедливее оценил Достоевского периода после «Бедных людей», нежели Белинский).

Вступительная статья к сборнику менее всего похожа на пересказ или даже комментирование напечатанного ниже. В ней разговор об эпохе начинается с Пушкина и Лермонтова, в общем-то, не самых главных «героев» книги, но действительно стоящих у истоков. Белинский (и не только он) охарактеризован с опорой на многие его работы, и в примечаниях упоминания их постоянны: расшифровываются многочисленные ссылки и намеки на них в статьях последователей, противников и «ревизионистов». Однако Чернышевскому решительно не повезло: в предисловии непосредственно ему посвящено всего полстраницы.

Примечания к текстам составлены весьма основательно. Они обращены и к специалисту, и к любому читателю, который не имеет под руками справочника со сведениями о датах жизни, образовании и основных взглядах Хомякова, Эдельсона или Боткина. Благодаря этому вступительная статья носит концептуальный характер, не загромождена элементарными фактами. Если критики неточно приводят название какой-нибудь книги или дату (обычное дело для XIX века), в примечаниях указываются правильные данные. Комментируются малоизвестные имена, произведения и т. д. Вообще в пояснении фактической стороны своего труда составители сделали чрезвычайно много. Вместе с тем примечания – не только статья – далеко выходят за рамки реального комментария: приводятся параллельные, поясняющие и развивающие смысл места из других статей тех же и других авторов, в том числе из позднейших статей, где точка зрения меняется, а также из писем и других документов, называются источники тех или иных идей, прежде всего страницы «Эстетики» Гегеля. В смысле оснащенности пояснительным аппаратом издание выполнено безусловно на высоком уровне и демонстрирует эрудицию и кропотливость труда составителей. Но иногда «физический» перевес нехрестоматийных материалов отражается и на комментировании, что приводит к смещению акцентов. «По достоверности, широте охвата и объективности «Литературные воспоминания» Анненкова – вершинное достижение русской мемуаристики XIX в.», – заявлено в примечаниях (стр. 527). Конечно, мы знаем, что Герцен в «Былом и думах» часто художник, а не фактограф, но ведь достоверность бывает разных уровней, не только достоверность деталей. Так неужели теперь уже не «Былое и думы», а «Литературные воспоминания» вершина русской мемуаристики всего XIX века?! Да и «Воспоминания» П. Д. Боборыкина, появившиеся в начале XX, но по характеру своему принадлежащие XIX веку, хоть в широте уж никак не уступают анненковским.

Примечания имеют и другие недостатки, отчасти зависящие от несовершенства именного указателя. Указатель составлен небрежно – не в смысле ошибок (хотя в связи с Кольцовым, упомянутым на стр. 417, указатель отсылает к стр. 416), а в смысле неполноты. Неполнота указателя не только затрудняет специалисту работу со сборником, но и досадна для большинства читателей; которые не знают и не могут узнать из указателя или примечаний, что, например, Антуанетта Дезульер – французская поэтесса XVII века, а Сигов и Федот Кузмичев – лубочные писатели,; хотя, скажем, вождь херусков Арминий по крайней мере в примечания попал. С другой стороны, в примечаниях есть, пусть сравнительно немного, пояснения типа того, что «Эмиль» и «Новая Элоиза» – «произведения Ж.-Ж. Руссо», а «Последний день Помпеи» – «картина К. П. Брюллова» (стр. 526), что Тентетников – «персонаж второго тома «Мертвых душ», а «Жилблаз» – это «роман А.-Р. Лесажа «Жиль Блаз» (стр. 528), или что слова Дружинина: «…Побежал Евгений Пушкина… от бронзового исполина, тихо повернувшего к нему свою величественную голову» (стр. 434) – это «вольная реминисценция из «Медного всадника»» (стр. 535). Такие излишества тем поразительнее, что они совсем не в духе В. Кантора и А. Осповата.

Жаль также, что в именном указателе содержатся отсылки только к основному тексту и не отмечены упоминания тех или иных имен в примечаниях, ведь в них широко представлены дополнительные тексты (извлечения), а не одни лишь пояснения составителей.

Заключая, следует сказать, что книга требует очень вдумчивого чтения и при этом условии весьма полезна для усвоения история русской литературы, критики и эстетической мысли.

  1. См.: Б. Ф. Егоров, Борьба эстетических идей в России середины XIX века, Л.. «Искусство», 1982. с. 119–120, 123–125, 208.[↩]
  2. См.: Б. Ф. Егоров, Борьба эстетических идей в России середины XIX века, с. 32–33.[↩]