Вопросы литературы, 1996, №2
Хрестоматии и антологии по определению содержат особо почитаемые произведения, отобранные прежде всего самим временем, а потом уж составителем. Стиховеды внесли в это положение свои коррективы: стали собирать и печатать также всякие стихотворные диковинки, образчики экспериментальных поисков – наряду с привычными формами (В. Холшевников) или без таковых (М. Гаспаров, Ю. Орлицкий)1. Однако делалось это в рамках традиционных стиховедческих рубрик: стих и проза, метрика, ритмика, строфика, рифма (иногда с обращением к фонике в разных ее проявлениях).
Тамбовский поэт, исследователь и пропагандист нетрадиционных поэтических форм С. Бирюков создал книгу, ни на какие прежние не похожую. Здесь нет ни «чистого» верлибра, ни метризованной прозы, ни «стихотворений в прозе», ни полиметрии как специального предмета рассмотрения, ничего, что очевидным образом относится к метрике или бесспорно пограничным случаям между стихом и прозой. Антология далеко выходит за рамки стиховедения. При этом четких теоретических критериев отбора материала не заявлено, автор-составитель, по сути, отбирает то, что ему наиболее интересно. Разделение на две части – «Поэзия для глаза» и «Поэзия для слуха», – как он подчеркивает, «весьма условно» (с. 10). Например, во второй части глава с подзаголовком «О центонических формах» трактует вообще о генезисе тех или иных поэтических строк, как-либо ориентированных на строки других поэтов: собственно центонные формы – это прямые заимствования. Последняя же глава – «Хо бо ро! (о заумной поэзии)» – и подавно не столько о форме, сколько о содержании. Одна из глав, с подзаголовком «о тавтограмме, брахиколоне и вообще об игровых формах», включает лишь примеры брахиколонов – строк из одного слога – и тавтограмм, то есть стихов, в которых каждое слово начинается с одной и той же буквы, хотя трудно увидеть в этом основание для объединения, а какие-либо «вообще игровые формы» кроме них отсутствуют.
Пожалуй, и не нужно было бы ожидать от человека, основавшего в своем городе Академию Зауми, строгой систематизаторской логики во всем. Он – идеолог многообразнейших связей формальных и содержательных элементов, пусть и нелогичных связей, даже в первую очередь – наиболее «внешних» элементов («…фонетика и графика изначально содержательны» – с. 75). Слово «зевгма» (по-гречески «связка», «спряжка», «мост» – по отношению к словоразделам, которые не принято допускать между определенными слогами) он трактует «расширительно, как «запрет» на резкое разграничение формосодержательных устремлений разных ветвей русской поэзии за четыре века…» (с. 10).
При этом отнюдь не делается акцент на экспериментальности рассматриваемых явлений, хотя этот факт, конечно, и не оспаривается и «книга предстает одновременно в трех ипостасях: как пособие по формам русской поэзии, считавшимся «нетрадиционными» или «нестандартными», как хрестоматия и как своего рода введение в авангардную поэтику» (с. 11). Для С. Бирюкова такого рода поэзия – именно магистральный путь поэзии в XX веке, с которого Россия была насильственно уведена в советское время. Взаимопроникновение видов искусства в начале столетия действительно активизировало поиск новых синтезов в поэзии; бесспорно и то, что масса читателей почти не осведомлена об этом, равно как и об опытах последних десятилетий, остающихся в большинстве своем до сих пор не опубликованными. Но, разумеется, поэт-исследователь не без некоторого элемента эпатажа отказался от слова «экспериментальная» или аналогичного ему в зарифмованном подзаголовке книги, словно перед нами образчики всей или всякой поэзии за четыре века.
Необычна и композиция «Зевгмы». Каждую главу составляют теоретический очерк с краткой историей данного литературного явления и соответствующие примеры, иногда исчерпывающие материал полностью, как в случае с односложными стихами. Некоторые главы содержат дополнительные теоретические вставки: глава о палиндроме – беседу с хлебниковедом В. П. Григорьевым, глава о визуальной поэзии – статьи Н. Бурлюка и Е. Штейнера, беседы с Ры Никоновой (Анной Таршис) и М. Рыклиным, а о зауми автор составитель беседует с американским профессором Дж. Янечеком. С. Бирюков при всей своей приверженности к данным видам творчества не только излагает то, что ему представляется бесспорным, но и размышляет вместе с другими заинтересованными и что-то уже сделавшими в этом направлении людьми.
В конце издания даются сведения об авторах и указываются источники текстов. Немало их напечатано впервые, по авторским рукописям, добытым С. Бирюковым благодаря личным контактам. Так в хрестоматию попали тексты самых разных современных литераторов, среди которых есть и известные, но в основном – только здесь и заявляющие о себе как поэты. Использованы рукописи Д. Авалиани, Л. Аронзона, В. Барского, А. Горнона, Е. Даенина, Б. Двинянинова (умершего в 1987 году литературоведа и автора заумных стихотворений), Е. Кацюбы, К. Кедрова, Б. Констриктора, М. Крепса, М. Кудимовой, Н. Ладыгина, И. Лощилова, Г. Лукомникова (Бонифация), Т. Михайловской, А. Неледина, Ры Никоновой, В. Перельмутера, В. Руделева, С. Сигея, Е. Харланова, И. Холина, Глеба Цвеля, Б. Эндера, В. Эрля. Лишь отдельные произведения некоторых из этих авторов печатаются по другим изданиям, а написанные И. Ахметьевым и самим С. Бирюковым, хотя они печатались раньше, – все равно, согласно даваемым пояснениям, по рукописи. Кстати, рецензент вынужден ответить составителю «Зевгмы» упреком на благодарность: «С. И. Кормилов ознакомил меня со своей неопубликованной работой, посвященной лапидарным формам, за что приношу ему благодарность» (с. 59). Имеется в виду статья, напечатанная еще в 1991 году2.
Больше всего в хрестоматии первых публикаций современных моностихов. Но для массового читателя, к которому апеллирует составитель, не менее новыми явятся и, например, акростихи либо фигурные формы XVII-XVIII столетий, так же как и различные произведения современных авторов, печатавшиеся за рубежом. Некоторые примеры могли бы быть использованы в разных главах. «Как вертикальный моностих можно рассматривать акростишную строку» (с. 58), – пишет С. Бирюков, не уточняя, всякую ли строку; в хрестоматии вертикальных строк, звучащих моностихами, две – в примерах из И. Анненского и Н. Захарова-Мэнского: начальные буквы стихов их сонетов составляют строки «Петру Потемкину на память книга эта» и «А. Я. Таирову хвала» (с. 29, 44), ямбическая природа которых сомнений не вызывает. Но прочие акростишные строки прозаичны. Акростишный «Сонет с цитатами» В. Перельмутера мог бы оказаться и в главе о центонах при той расширительной трактовке, которую дает им С. Бирюков (далеко не первый: так, в 20-е годы А. Белецкий называл центонными произведения Анатоля Франса3, преувеличивая в них место
игрового взаимодействия с текстами других писателей). Стихотворение Владимира Казакова «Смерть князя Потемкина» (1969) – весьма своеобразный центон, здесь строки И. И. Дмитриева (то, что вспоминается автором) обрамлены двумя авторскими строками: «я Дмитриева вспоминал / идя вдоль набережной» (с. 186) – это разорванное десятью стихами XVIII века «полуторастишие», форма, составителем «Зевгмы» не предусмотренная.
Включающее центонный элемент стихотворение обэриута Игоря Бахтерева «Марине Цв» напечатано в главе, посвященной заумной поэзии, а в значительной степени заумные «дРоБи» Александра Федулова – среди анаграмматических стихотворений; Однострочная главка из поэмы А. Вознесенского «Оза» приведена среди моностихов, а однострочие Владимира Эрля «7 см молока» (с. 220), четвертое среди «Четырех стихотворений на особый распев» (то есть, согласно авторской установке, более самостоятельный текст, чем главка поэмы), – среди «музыкально-поэтических экспериментов» (стихов, в которых специально задано определенное необычное исполнение), причем в этом цикле имеется и заумь. Каламбурный моностих в составе сложного целого «Один ночую – одиночествую» (с. 146, 172), включающий, по сути, анаграмматический элемент, приведен (вполне оправданно) в главе «Визуальный прорыв (от фигурных стихов к визуальным системам)», поскольку это часть рисунка, так называемой «железобетонной поэмы» В. Каменского «Солнце». Фольклорная «Чародейская песня ведьм» находится в главе о зауми, но записана в форме ромба и, значит, принадлежит также сфере визуальной поэзии. В подобных случаях не помешал бы теоретический комментарий к отдельным текстам или хотя бы отсылка к тем главам, в которых объясняются эти особенности разнокачественных текстов. Пожалуй, однотипных акростихов в «Зевгме» многовато, но автора-составителя можно понять: он показывает, что эту форму не обошли даже далекие от литературного авангарда поэты, такие, как Н. Гумилев, А. Ахматова, С. Есенин, П. Васильев (кстати, во многом ориентированные полярно). Глава называется «Аве распетое А (об акростихе, месостихе, лабиринте)», но почему-то «антологическая» ее часть и начинается и оканчивается акростихами, а остальные названные формы помещены между ними. Думается, что обнаружение акростиха в последних стихах Державина («Река времен в своем стремленьи…») – «Руина чти», то есть «чести», – представляет собой не открытие «предсмертной улыбки гения классицизма» (с. 14), – между прочим, незадолго перед тем С. Бирюков справедливо отметил отсутствие резкого выделения направлений (того же классицизма) в русской поэзии, – а художественный домысел автора-составителя. Возможно, выискивание акростихов вошло у него в привычку после того, как он напечатал в тамбовской молодежной газете, где работал в 70-е годы, стихотворение известного шутника Николая Глазкова «про цветочки», не заметив, что при чтении сверху вниз оно составляло посвящение «Дорогому Леониду Ильичу», о чем теперь рассказано любознательному читателю (см. с. 15–16).
Никогда ранее этот читатель не видел сразу вместе такого количества наикратчайших, однострочных стихотворений – литературных моностихов. «Трактат об одностроке» Владимира Маркова, его «Антология одностроков» и подборка собственных моностихов впервые были опубликованы в 1963 году в нью-йоркском альманахе «Воздушные пути», для большинства русских читателей недоступном (правда, недавно «Трактат…» вошел в сборник работ В. Маркова, изданный в России). С некоторой долей преувеличения С. Бирюков, высоко оценивая заслуги предшественника, утверждает, будто тот «зафиксировал почти все, что существовало в русской поэзии на начало 60-х годов» (с. 56). Так же как иВ. Марков, автор-составитель «Зевгмы» относит к числу моностихов пословицы и поговорки, но это неисторично: внешние совпадения со стихотворными размерами еще не делают фольклорные тексты стихами в точном смысле слова. Подобно В. Маркову,
С. Бирюков и иными путями излишне расширяет сферу моностиха как такового. Уже говорилось об однострочиях в составе сложного целого. Из антологии Маркова перешла в «Зевгму» строка из записной книжки А. Блока: «Тайно себя уничтожить». У Блока в скобках – пометка «это строка»4, но не «это стихотворение» или «моностих», и даже начинается стих с маленькой буквы. Вполне возможно, что это только заготовка к ненаписанному произведению. В таком случае удивляет отсутствие восьми одностиший И. И. Хемницера, возможно, первых русских литературных моностихов, написанных на столетие раньше брюсовских; но возможна и другая трактовка – еще одно одностишие Хемницера сохранилось с пометой «В баснь»5. С. Бирюков приводит сомнительную с точки зрения стихотворности эпитафию Державина «Здесь лежит Суворов» (с. 60), на надгробной плите выбитую в три строчки, а явно моностиховые и более ранние эпитафии того же автора П. И. Панину («Здесь на измену скрыт/ И на неправду гром») и П. М. Голицыну («Стой, Зависть, стой – и устыдись!»)6 игнорирует; правда, первая записана в две строки, но в «лапидарном слоге» надписей на памятниках необычная графика, зависящая от размеров и формы плиты, постамента, обелиска, – обычное дело.» Надпись к гробу Суворова» Н. Гнедича («Ты ищешь монумента?…/ Суворов здесь лежит») просто по ошибке попала в список одностиший (с. 60), это двустишие, так оно и печаталось7. Пародийный моностих Д. Бурлюка «Большая честь родиться бедняком!» утратил восклицательный знак и приобрел заглавие «Изре» (с. 62), – в оригинале он с двустишным стихотворением составляет миницикл «Два изре»8, что существенно для понимания истинной меры самостоятельности моностиха. Со знаками препинания не все в порядке и в других случаях, а для авторов это не всегда было безразлично. Моностих С. Вермеля, тоже находящийся в составе цикла, взят из антологии М. Гаспарова, где он был приведен с неточностями. «Влияние» на него японской танки констатируется вслед В. Маркову, но оно ничем не доказано: хотя Вермель выпустил сборничек «Танки», к данному моностиху эти пятистишия никакого видимого, а тем более прямо заявленного отношения не имеют. «Поэма» Василиска Гнедова «Поюй» в перепечатке его книжки «Смерть искусству» приведена правильно («У -»), а в теоретической части главы о зауми потеряла столь значимое, тянущее тире (ср. с. 61 и 235).
В заумном моностихе Ры Никоновой «И Линисп светлоспейн петных потных мольвов» имя предстало в виде «Линисип» (с. 63), что не только фактическая ошибка, но и разрушение имеющегося здесь метра. При безусловном внимании к ранее неизвестным читателю моностихам современных авангардистов нет даже упоминания об «Антологии русского верлибра» (1991), где среди прочих форм напечатано множество однострочных (разных авторов), мыслящихся вместе с тем как формы свободного стиха. С. Бирюков упоминает неопубликованную книгу моностихов Татьяны Михайловской и приводит из нее девять примеров (с. 58, 68), отвечающих основным интересам составителя; в то же время моностихов иронического поэта Владимира Вишневского, тяготеющего к самому «узнаваемому» ныне как стих классическому пятистопному ямбу, приводится всего три, и в теоретическом очерке этот автор, у которого десятки, если уже не сотни, «лирических одностиший», то есть больше, чем у всех его предшественников вместе взятых, вообще не упоминается. Он, конечно, не авангардист и поэт несерьезный (а С. Бирюков даже явно рассчитанные на эпатаж творения склонен объяснять весьма серьезно), но, даже имея в виду, что состоящую исключительно из одностиший книгу В. Вишневский опубликовал уже после «Зевгмы», нельзя не констатировать тенденциозность составителя: обширные циклы одностиший иронический поэт печатал уже в 80-е годы, о чем стоило упомянуть. Наконец, в подборке моностихов в «Зевгме» не раз нарушается хронология (это есть и в других разделах) при отсутствии какого-нибудь иного обоснования такого расположения текстов. В хрестоматии дан один пример моностиха-парафраза (он не совсем «моно-», поскольку парафразируется одна строка, но из многих известных, их контекст остается значимым): «Дышала ночь восторгом самиздата» Б. Констриктора (с. 68). Но в современной культуре, особенно в газетно-журнальной публицистике (заглавия статей), этих парафразов такое великое множество, что не упомянуть о них как самостоятельном явлении – значит упустить огромный, практически неохватный пласт материала.
В главе «Наоборот прочтите ропот (об анаграмматизме и переразложении слов)», которую в принципе можно было бы – при наличии оговорок – объединить с главой о палиндромах, одинаково с двух сторон читающихся строках, приводится с примером из А. Крученых такое теоретическое положение: «…слово может жить даже без начала и конца, угадываясь лишь по тому, что останется…», – а в примере – перенос части целого слова: «мерку кит снимает» (с. 77). Такое было и при Лермонтове: «Наш князь Василь-/Чиков – по батюшке…» Но это не авангардизм и потому в хрестоматию не включается.
Воля автора расширительно трактовать центоны (в стихотворении самого составителя, посвященном И. А. Крылову, лишь перечисляются известные образы его басен, но ни одна строка Ивана Андреевича не заимствована и даже не парафразирована), однако комплекс возникающих в связи с этим проблем явно недооценен. Говорится о том, что было на заре русской литературной поэзии, в XVII веке, когда Сильвестр Медведев широко использовал поэтические средства своего учителя Симеона Полоцкого. Но как быть с включением юным Лермонтовым целых пучков строк Пушкина в его первые поэмы? Это тоже ученичество, совершенно нескрываемое («Кавказский пленник» у одного и у другого), но заимствованные строки – вовсе не цитаты, которые должны в «чистом» центоне узнаваться именно как цитаты, это детски-бесхитростное присвоение чужого. Словом, здесь еще о многом можно размышлять.
Вообще в классической или околоклассической поэзии интересного для С. Бирюкова больше, чем он, очевидно, предполагает. Так, он пишет: «В литературе всегда шла перекличка. Говоря очень обобщающе, – все центон, вся культура – лоскутное одеяло…» (с. 183). Как было бы хорошо процитировать тут Ахматову:
Не повторяй – душа твоя богата –
Того, что было сказано когда-то,
Но, может быть, поэзия сама –
Одна великолепная цитата.
Кстати, четверостишие внешне совпадает с классической восточной формой рубай, в которой обычно передавались афористические высказывания.
Можно долго предъявлять претензии к изданию. Многие неточности – рецензент готов свидетельствовать – автору-составителю известны и, строго говоря, допущены не им, но читателя стоит предупредить независимо от каких-либо внешних обстоятельств. Есть, казалось бы, незначительные частности: в «Сонете-акростихе» Георгия Иванова в последнем стихе крупным шрифтом следовало выделить не только первую букву, но и вторую:
«Мучительней и слаще, чем звезда!» (с. 36), – иначе акростишная вертикальная строка «Граалю Арелскому» (в слове «Любовнее» звучит «л» мягкое, так что получается, как и нужно, «Арельскому») остается незавершенной. В стихотворении Д. Авалиани ошибочно напечатано «Рев из узилищ»…» (с. 136) – здесь лишнее «из», нарушающее палиндромичность расчлененного на четыре части стиха: «Рев узилищ, / от силы – песок, / то ангел лег на откосе. / Пыл истощил изувер». В ряде случаев сбиты строки, что также смазывает заключенные в них палиндромы. Говорится о палиндромических анафорах, которые точнее было бы назвать анафорами-эпифорами. К использовавшимся раньше в современной специальной литературе сонетам И. Сельвинского и В. Ходасевича, состоящим из односложных стихов, добавлены «Испанский сонет» Родиона Иванова (с. 201), поэта 10-х годов («Звон / Шпор… / Взор… / Стон…»), и стихотворение Ивана Баженова («Гол / Бес / Шел / В лес…»), но стихотворения Сергея Бирюкова и Ирины Шалаевой (с. 204, 205) в тот же ряд без оговорок поставлены зря: хоть они и записаны односложными строками («Бог! /Дай / дом. / Жить / нет / сил. / Быт / съел / всё, / в чем / есть / смысл» и т. д. – И. Шалаева), это, по сути, не односложные стихи, а односложные стопы (по М. Гаспарову), рифмующиеся же стихи здесь не односложные, а трехсложные. Вряд ли стоило включать в число заумных текстов «Безветрие» Михаила Кузмина, где откровенно «заумен» лишь рефрен «Эаоэу иоэй!» (с. 263), по сути, служащий заменой какого-нибудь стершегося «ля-ля-ля-ля». Не указано, откуда взят моностих Геннадия Айги «там чудо покрывает ум» (1985; с. 64), – в указателе отмечено только парижское издание 1982 года. Неверно предположение, будто Василиск Гнедов, помечая свои словостроки датами «по Рождеству Христову», тем самым отсылал читателя «к традиции» (с. 76): приведенное стихотворение «Азбука вступающим» имеет реальную дату «1913 г. по Р. X.» (с. 83), но другие одновременные вещи этот эгофутурист снабжал фантастическими датами: 1915, 2549, 1999, 1980, 38687 по Р. X.9, – какая уж тут отсылка к традиции. Теоретически и исторически неверно, будто фигурные стихи развивали свободный стих, хотя верно, что они развивали (точнее, потенциально могли развивать) полиритмию. Есть в книге и обычные фактические ошибки и опечатки, как в обозначении отчеств в инициалах литературоведов Н. Л. Бродского и В. К. Былинина (с. 17, 154, 244). И все-таки, каковы бы ни были вольные или, чаще, невольные прегрешения автора-составителя, сама возможность приобщиться к столь разнообразным образцам поэзии, раньше неизвестной не только широкой публике, но и специалистам, искупает многое. Ведь в самом деле, для литературоведческого разбора чрезвычайно интересно, например, анаграмматическое четверостишие Дмитрия Авалиани, родившегося в 1938 году и до сих пор пребывающего в безвестности (с. 87):
Аз есмь строка, живу я, мерой остр.
За семь морей ростка я вижу рост.
Я в мире – сирота.
Я в Риме – Ариост.
Известный своими статьями, написанными в христианском духе, Константин Кедров как поэт предстает весьма своеобразным христианином в текстах «Допотопное Евангелие», «Ной НОЯ» или «ПРО – ЛОГос – ГОЛ ос» с завершающими тремя строчками, образующими одно имя: «ХРИ-/100-/С» (с. 91). Интересно и палиндромическое стихотворение Елены Кацюбы «Зеркало Евы». Приведем три первых строчки: «Аве, Ева! / Ума дай Адаму!» / «Рад я – ем змея дар!» – и две последних: «Ада кора – Зодиак. А там – атака и доза рока? – Да». / В аду зло полз удав» (с. 137). С. Бирюков спустя много десятилетий напечатал знаменитую поэму Хлебникова «Разин», опущенную в «Творениях» 1986 года издания, выделив в ней те строки-палиндромы, которые действительно заслуживают внимания: «Можно привести отдельные строки, поражающие смысловой отточенностью:
Мечам укажу мужа кумачем!
Эй, житель, лети же!
Лети чудес сед учитель…
Мы, низари, летели Разиным..
Не мерь, ремень
Меня – я нем».
(с. 106)
С. Бирюков размышляет над тем, почему Хлебников оставил в черновике строку «Я – Разин и заря» (с. 107, 112), которую значительно позже вновь изобрел Николай Ладыгин (1903–1975), открывший ею свою поэму «Восстание Разина». «Примерно за 10 лет Ладыгин написал более двух с половиной тысяч обратимых строк» (с. 109). Эти его произведения С. Бирюков издал в Тамбове почти одновременно с «Зевгмой». Трудно не согласиться с составителем: «Изумительны, например, по неожиданности и отточенности смысла такие строки:
Ум, роняя норму,
лих и хил…
или:
Ада псари и распада».
(с. 109)
Любопытны, хотя, конечно, иной раз больше с субъективной, чем с объективной стороны, авторские ассоциации в связи с фигурными стихами типа «пирамиды», «ромба» и т. п.: «…важно отметить не только зрительный эффект таких стиховых конструкций, но и некоторые особенности, возникающие при чтении вслух, – неожиданные паузы, замедления и ускорения. Невольно ловишь себя на том, что в чтении хочется соблюсти очертания фигуры…» (с. 143) – или с аббревиатурами: «И вот, пожалуйста, ЦДЛ – это не Центральный дом литераторов, а место, где, может быть, что-то цедят, а может быть, кто-то сидел… ВЦИК по звуку напоминает «цык» и уж точно приблатненный плевок между зубами; в НИИ слышится явное отрицание, хотя должно быть утверждение; МУР не случайно боролся с «Черной кошкой»; что же говорить о таких угрожающих аббревиатурах, как ЧК, ГПУ, НКВД, КГБ: передергиваемый затвор винтовки (в первом случае), бесшумные шаги (во втором), ликвидация, вычеркивание (в третьем), вальяжная неподотчетность гранитных глыб (в четвертом)» (с. 222). Правда, тогда тамбовская Академия Зауми («Aз» = «я» С. Бирюкова) в сокращенном звучании может предстать как ТАЗ, то есть нечто прямо противоположное голове, с чем С. Бирюков определенно не согласится.
Он дифференцированно подходит к зауми, в частности, следом за Сергеем Сигеем обращает внимание на то, что Василиск Гнедов четко отделял себя от чистого «заумника» А. Крученых: «Если Крученых действовал больше методом разрыва, то Гнедов методом слияния». У него выделяется, например, «само название – «гуребка прокленушков» – не гурьба, а гуребка! В прокленушках слышны и кленушки, и проклевывание необязательно только кленушков, но вообще всего живого. Уменьшительность и ласкательность выдают тонкость натуры поэта» (с. 235). По отношению же к собственно зауми предлагаются два пути усвоения (с. 240–241): «1) последовательно расшифровывать, объясняя, что означает то или иное звукосочетание, тот или иной фрагмент визуала. При этом можно «вчитывать» в текст собственные познания, ориентируясь на то, что известно о круге интересов автора, а иногда и сверх этого; 2) просто читать, настраиваясь музыкально, как бы медитируя, и таким образом проникать в замысел автора, одновременно отыскивая новые возможные средства описания текста, если его требуется описывать. В случае с визуалами – рассматривать, как картину» (в книге есть, например, фототипическое воспроизведение «Прекрасного зачеркнутого четверостишия» Владимира Казакова (с. 177) – зачеркнутая рукопись, никаких слов, кроме названия, но это «картина» некоего творческого процесса и аналог стихов, подобный – при всех исторических и художественных отличиях – пропущенным стихам и строфам в «Евгении Онегине» Пушкина).
Попробуем же и мы проникнуть в замысел С. Бирюкова и всех привлеченных им авторов, не отвергая с порога их опыты как «выкрутасы». Даже если к высокой поэзии удастся отнести немногое из представленного материала, собирательская, пропагандистская и теоретическая деятельность автора-составителя «Зевгмы» не может остаться бесплодной. Факт то, что подчеркнуто нетрадиционная поэзия в русской литературе гораздо более распространена и гораздо более многообразна, чем принято было считать, и факт этот, конечно, не случайный. Уже за одно выявление этого факта и академическое литературоведение, и критика, и массовый читатель должны быть признательны Сергею Бирюкову, хотя наверняка воспользуются приобретенным знанием по-разному. Книга создана в рамках программы «Обновление гуманитарного образования в России». В предваряющем работу С. Бирюкова информационном сообщении говорится: «Основная цель программы – гуманизация образования, создание нового поколения вариативных учебников и учебных пособий, ориентированных на ценности отечественной и мировой культуры современного демократического общества» (с. 3). Отвечает ли этой задаче «Зевгма»? Очевидно лишь то, что здесь очень много дискуссионного, и то, что антитрадиционалистский эксперимент был и на этом поприще неизбежен.
Примечания
- См.: «Мысль, вооруженная рифмами. Поэтическая антология по истории русского стиха». Составитель, автор статей и примечаний В. Е. Холшевников, изд. 2-е, испр. и доп., Л., 1987; М. Д. Гаспаров, Русские стихи 1890-х – 1925-го годов в комментариях, М., 1993; Ю. Б. Орлицкий, Стих и проза в русской литературе. Очерки истории и теории, Воронеж, 1991, с. 138 – 199 (приложение).[↩]
- С. И. Кормилов, Русский лапидарный «удетерон» и моностих. – «Известия АН СССР. Серия литературы и языка», 1991, т. 50, N 2.[↩]
- См.: А. И. Белецкий, Избранные труды по теории литературы, М., 1964, с. 39, 85.[↩]
- «Воздушные пути». Альманах III, Нью-Йорк, 1963, с. 257.[↩]
- И. И. Хемницер, Полн. собр. стихотворений, М.-Л., 1963, с. 271.[↩]
- «Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота», 2-е академическое издание, т. III, СПб., 1870, с. 268, 385.[↩]
- «Стихотворения Н. Гнедича», СПб., 1832, с. 204 (у С. Бирюкова, кроме того, – «…ко гробу…» и изменены знаки препинания).[↩]
- Давид Бурлюк, Энтелехизм. Теория. Критика. Стихи. Картины (1907–1930), N. Y., [1930], с. 19.[↩]
- См.: Василиск Гнедов, Собрание стихотворений, Trento, 1992 (Dipartimento di Storia della Civiltà Europea. Testi e ricerche, N 13), с 52–59.[↩]