Единая биография двух гениев (рецензия на: Ольга Черненькова. Воин и дева. Мир Николая Гумилева и Анны Ахматовой. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018)

Знамя, 2020, №2

Даже знатоки жизни и творчества двух выдающихся поэтов-супругов прочитают их научно-популярное жизнеописание с интересом и пользой. Компиляция тоже может блеснуть находками. Главное, как подать известные факты, как оттенить их гораздо менее известными, как сопоставить личности двух, казалось бы, совершенно непохожих, но неразрывно связанных биографически и творчески людей, как интерпретировать образы их стихов, нередко значительно трансформирующих действительность и все-таки остающихся верными ей. «Воин и дева» — ахматовское поэтическое определение. Гумилев был гуманитарий по натуре и образованию, а не военный, сражался не всю жизнь, зато хорошо, имел бойцовский характер и был истинным рыцарем поэзии. Ахматова, как многие в Серебряном веке, придерживалась свободных взглядов и буквально высокого эпитета «дева» никак не заслуживала, но стала едва ли не лучшим в русской литературе поэтом глубочайших и тончайших любовных чувств, выраженных сугубо целомудренными стихами, что помогло ей сохранить свежесть восприятия жизни до конца дней.

Рецензент в данном случае может позволить себе собственное биографическое отступление. Давно уже у него на вечернем отделении филологического факультета университета занималась Гумилевым студентка Оля Тартынская. Незаметно для многих она вышла замуж и быстро стала главой большой семьи, продолжая заниматься Гумилевым в аспирантуре. Писала статьи, понемногу подвигалась диссертация. При этом Ольга растила шестерых своих детей да еще сына мужа от его первого брака. В доме было и животное, причем не маленькая собачонка, а дог, только ввиду самых скромных доходов семьи вынужденный вегетарианец, получавший утром и вечером по батону. Спросишь Ольгу: «А муж-то вам помогает?» Отвечает весело: «О, муж — это мой седьмой ребенок!»

Понятно, что «с ходу» написать диссертацию не удалось. Работала в интернате при МГУ, созданном великим математиком А.Н. Колмогоровым, участвовала в написании учебных пособий по литературе. А диссертация не двигалась. Наконец Черненькова объявила руководителю, что заканчивать ее не станет. Это было тяжело слышать. Обидно было и за автора, и за себя. Все-таки кандидатская степень дала бы столь нужную прибавку к зарплате, а руководителю хотелось гордиться тем, что в исключительной ситуации он смог (бы) помочь своей ученице защититься. Обидевшись, он перестал поддерживать с ней отношения.

Прошло много лет. Вдруг звонок. Женщина непривычно представилась Ольгой Борисовной, но голос был узнаваем. «Хочу подарить вам свою книгу…» Встретились на кафедре. Получил книгу в твердой обложке почти в 350 страниц увеличенного по сравнению со средним формата. Автор попросила обратить внимание на посвящение. Обычная дарственная надпись, правда, по-настоящему теплая, а не казенно-вежливая. Нет, не все. Далеко не сразу разглядел (в голову прийти не могло!) над рукописными строчками типографски набранные: «Посвящается Сергею Ивановичу Кормилову и Кириллу Петровичу Черненькову». Вот так — наравне — «седьмому ребенку», с которым прожила теперь уже большую и, конечно, нелегкую жизнь, и человеку, с которым общалась несколько лет и который так и не смог, даже ради собственного тщеславия, помочь ей написать диссертацию. А сама уже в возрасте, когда работоспособность обычно снижается, без всякой помощи выдала замечательную книгу объемом минимум в две с половиной кандидатские диссертации. И пятеро внуков ей в этом не помешали.

После такого посвящения неловко предлагать рецензию на труд бывшей ученицы. Но ведь давно бывшей! Незаконченная диссертация создавалась на другую тему. Гумилев в свое время напечатал рецензию на ахматовские «Четки». Его упрекнули: как можно писать о собственной жене? Он ответил, что писал не о жене (кстати, носившей тогда фамилию Гумилева), а о поэте Анне Ахматовой. Между прочим, и недостатки ее отметил.

Удивительно, что женщина с такой биографией, как О. Черненькова, подлинное воплощение семейного начала в жизни, выпустила самую откровенную книгу о двух поэтах, отнюдь не отличавшихся супружеской верностью, постаралась разобраться в мотивах их поведения и если не оправдать своих героев, то дать им максимально объективную оценку. Лишь дважды автор могла высказаться явно с позиций собственного опыта. Ахматовская «Муза отняла у героини “первый весенний подарок” — обручальное кольцо. Не раз в стихах Ахматовой появится это противопоставление: Муза — женское счастье. Служение дому, семье, детям требуют женщину целиком, в противном случае ее душа разрывается на части, что не всякая вынесет. И конечно, невозможно личности поэта раствориться в другой личности, в муже». Только ожидая ребенка, Ахматова могла быть просто женщиной. «Возможно, этот период для Анны Андреевны был наиболее гармоничным во всей ее жизни. Беременная женщина полна значительности, она выполняет важное дело и преисполнена таинственности свершающегося в ней. “Я научилась просто, мудро жить” — было написано в этом состоянии».

Множество других «состояний», как правило, противоположного свойства, Черненьковой пришлось реконструировать по биографическим данным и стихам. Не умолчала она и о том, о чем умалчивают практически все ахматоведы. Весна 1914 года: «Чувственный роман с Артуром Лурье не прошел для Анны безнаказанно. В апреле обнаружились результаты, и она оказалась в щекотливом и сложном положении. Ахматова не могла не сказать об этом мужу. Что пережили оба, можно установить по их апрельским стихам». Особенно показателен «Сон» Гумилева, отношение к случившемуся. «Не убил, не проклял, не предал, а страдает от мысли, что кто-то ее обидел. Трогательное великодушие, подлинное, не показное. Непостижимая сила любви.

Видимо, после этого аборта Анна Андреевна не могла больше иметь детей». Раньше все молчаливо предполагали, что и не хотела уже после рождения Левушки. А здесь важен не только предполагаемый («видимо») факт, но и отношение пишущей о нем. Не осуждение (хотя признается: «Для православной женщины поступок Анны был несомненно преступлением»), не морализирование, а сострадательное сочувствие многодетной матери к матери единственного ребенка. Что же касается великодушного Николая Степановича, то он, расставшись раньше с Ольгой Высотской, так никогда и не узнал, что всего через год после рождения Левушки у него появился второй сын — Орест (во время большого террора в тюремных очередях с передачами стояли обе матери, и Ахматова знала то, чего не знал расстрелянный отец обоих сыновей). Одно из приключений Гумилева в Африке летом 1913-го — «посещение святилища Шейх-Гуссейна, где поэт не преминет пройти испытание на безгрешность: нужно было пролезть сквозь узкую щель в пещере. По поверью, кто грешен, тот за­стревает и гибнет». При таком донжуанстве да полез. Страсть к риску? Или желание получить подтверждение тому, что связи с женщинами, ставшими в новые времена легко доступными, — уже не грех? Или уверенность в том, что поэзия все покрывает и извиняет? Ведь и Ахматова потом прямо заявит в «Поэме без героя»: «Поэтам / Вообще не пристали грехи».

Молодой Николай был потрясен, узнав, что давно любимая им Аня рано потеряла невинность (у него в стихах сплошь невинные девушки, отмечала впоследствии Ахматова), но продолжал добиваться и наконец добился ее руки. Женитьба ничего не изменила в его отношениях с женщинами, и все-таки даже перед разводом он выпытал у Анны Андреевны имя ее первого мужчины. Хотя это не имело никакого практического значения, ясно, что он своим свободным поведением притуплял боль от оскорбления его самого глубокого чувства. А юная Анна пережила свое тяжелейшее оскорбление и разочарование. Она утверждала, будто по-настоящему любила единственный раз. Долго не хотела верить, что предмет ее любви всего лишь попользовался доверчивой гимназисточкой. Об этом стало известно, Анну унижали, бранили последними словами родственники. После такого ей только и оставалось настаивать на том, что в половой связи нет ничего унизительного для женщины, в ней она и он — «участники на пятьдесят процентов», полностью равны, а если любовь кончалась, Ахматова была «всегда за развод» как показатель свободы равных.

Возможно, брак мог бы изменить поведение и жены, и мужа. Однако, добившись наконец своего, Николай Степанович, влюбленный не только в женщин, но и в путешествия (к которым — особенно экзотическим — Анна Андреевна была гораздо равнодушнее), сразу после свадьбы уехал в Африку, да и перед тем около невесты не сидел. «По словам О. Арбениной, Гумилев ей рассказывал: “Представьте себе, она изменила первая”». Не ограничиваясь цитатой, знаток материала делает весьма существенное добавление: «В стихах Ахматовой много выдуманного, слухам тоже нет доверия. Однако долгое отсутствие мужа давало Анне Андреевне некую свободу и право, что ли. Возможно, чувство вины было связано и с ее изменой, пусть даже в мыслях». Семейные скандалы при этом исходили от нее. Не раз причиной конфликта становилось случайное знакомство супругов с интимной перепиской друг друга. После романа Гумилева с Татьяной Адамович, не удовлетворенной статусом любовницы и добивавшейся развода Николая Степановича и Анны Андреевны (лишь официальное обвинение последней в прелюбодеянии дало бы мужу право жениться второй раз), они прекратили физическую близость и перестали интересоваться интимной жизнью друг друга. Фактически оставшись одинокой (тут и война подошла, Гумилев отправился воевать), Ахматова этим чуть ли не бравировала (чтобы не выглядеть жалкой?). «Все-таки Николай Степанович не хотел огорчать Анну, старался скрывать свои амуры. А она, напротив, кажется, демонстрировала их». На вопрос об очередном увлечении Гумилев называл другую фамилию. «Он никогда не признавался в своих романах, никогда». При этом и раньше не уподоблялся мольеровскому Дон-Жуану: «Бешеный темперамент Гумилева требовал новой пищи. Однако он никогда не встречался сразу с двумя женщинами».

Мировая война, которую оба восприняли патриотически, разделила супругов пространственно, сблизив духовно. Об этом говорят и факты (так, Анна долго ухаживала в госпитале за заболевшим мужем — вообще хорошо умела ухаживать за больными, хотя в практической жизни была совершенно неприспособленной), и стихи, в том числе «Тот август, как желтое пламя…» про «воина» и «деву» со строфой, где товарищ по поэзии привычно называется братом: «И брат мне сказал: “Настали / Для меня великие дни. / Теперь ты наши печали / И радость одна храни”». Но война, казалось бы, парадоксально обостряет как высокий настрой чувств, так и чувственность. Гумилев-поэт «в этот период под влиянием Анны обращается к религиозной литературе. Близость смерти и ее жатвы на фронте подталкивали к размышлениям о вечном. Поучения святых отцов, очевидно, отвечали на его вопросы («Добротолюбие», «Исповедь блаженного Августина»). Именно в этот период написано им стихотворение «Рабочий», пророчествующее о его гибели от пули.

Это не мешает Гумилеву усиленно ухаживать за барышнями. В данном случае — за М. Тумповской. Когда же он добился чего хотел, с облегчением сказал:

— Надоело ухаживать!»

Хорошо понимающая своего героя исследовательница видит здесь отнюдь не элементарный цинизм. «Видимо, его донжуанство тоже объясняется постоянной близостью смерти, от которой острее хочется чувствовать жизнь. И еще: одиночеством. Он бежал от внутреннего одиночества. Оно обострялось, когда у Анны возникало глубокое чувство, как, например, к Анрепу». Больше всего ее любовных стихов обращено именно к художнику-мозаичисту и офицеру Борису Анрепу, особенно в «Белой стае». Но он и сложными семейными отношениями был связан, и твердо решил эмигрировать из революционной России. «Возможно, события, происходящие в стране, к которым Анреп был довольно равнодушен, вытеснили чувства в душе Ахматовой» (конечно, не сразу).

Революция сделала развод самым простым делом. И когда офицер Гумилев находился в заграничной командировке, куда его послали при временном правительстве, Анна Андреевна решила развестись с ним и выйти замуж за востоковеда-ассириолога (в книге он сначала неверно назван египтологом, потом точнее — «ассирологом») Владимира Шилейко. Вернувшийся в апреле 1918 года Гумилев предупреждал ее, что это «катастрофа, а не муж», но на развод согласился внешне легко. Второй брак Анны Андреевны действительно оказался ужасным, да и браком-то не был: Шилейко не развелся с прежней женой, заявляя, что церковных браков не признает, и новых брачных свидетельств никаких не оформил. «У новоявленных супругов была лишь справка из домоуправления о прописке, где они числились мужем и женой». Потом Анна Андреевна долго считала своим третьим мужем искусствоведа Николая Пунина, но тоже без документов, а как фамилию он ей в паспорт вставил псевдоним — Ахматова. В церкви она венчалась только с Гумилевым. Потому и в «Реквиеме», и в автобиографии «Коротко о себе» (1965) назвала своим мужем его одного.

Но причина далеко не только в том, что гражданский брак она по-настоящему не признавала. Черненькова очень убедительно доказывает, что решение развестись оба считали ошибочным, что каждому из них никто не мог заменить другого. При всех противоречиях было между ними подлинное родство душ, настоящее поэтическое братство. Приехав вместе в Бежецк, где у бабушки и единокровной сестры Николая Степановича жил Левушка, они сначала скрыли от родных свое решение, но умная мать Гумилева догадалась о неладном. «Она сразу же спросила:

— Можно вас в одной комнате положить?

Раньше и не думала об этом спрашивать.

— Конечно, можно, — был ответ.

Гумилев старался не выдавать своих чувств. Он всегда был сдержан». Так, при словах Анны: «Дай мне развод» — он страшно побледнел, но сделал вид, будто и сам хотел снова жениться. И точно, сразу женился фактически на первой попавшейся из окружавших его дурочек-поклонниц с характером еще потяжелее ахматовского. Впоследствии Анна Андреевна осуждала его и за этот опрометчивый поступок, и за то, что он не спас ее от деспотичного «Шилея», но себя тоже жестоко казнила: ей казалось, что, останься они вместе, ей бы как-то удалось спасти Николая от гибели. По предположению Черненьковой, они бы могли исправить их ошибку даже во время последнего посещения Ахматовой Гумилевым, но он привел с собой очень несимпатичного ей Георгия Иванова: зная, как ревнив Шилейко, не решился прийти к ней один. Позже она поняла и оценила деликатность бывшего мужа, который не мог знать, что Шилейко находился тогда в отъезде.

О его поэзии она еще в 1920-е годы высказывалась сдержанно, со временем же, возможно, на фоне советского стихотворства, решительно пересмотрела роль Гумилева как в ее собственной жизни, так и в литературе. Писала о нем заметки, в которых называла его самым непрочитанным поэтом, считала визионером и пророком.

Черненькова не придерживается версии «перестроечных» лет, будто Гумилева расстреляли без всяких оснований. Был он и монархистом, и заговорщиком. Понял, что заговорщическая деятельность бесполезна, но уже поздно. Под следствием, как и во время казни, вел себя достойно. «Поэт никого не выдал, не назвал ни одного имени. Благодаря ему остались на свободе Г. Иванов, поэт Л. Берман, который и ввел Гумилева в круг заговорщиков, и другие члены его пятерки. Гумилев фактически признал вину». Только перед властью большевиков, конечно, не раскаялся. А спасенный им Георгий Иванов впоследствии был признан лучшим поэтом русского зарубежья.

Возможно, это вполне объяснимое субъективное впечатление, но кажется, что Гумилев в книге немного заметнее Ахматовой. И не только из-за подробного цитирования его ранних, далеко не сильных, но важных для концепции автора «Воина и девы» стихотворений. Знакомство Николая и Анны продолжалось меньше восемнадцати лет, а без него, но с памятью и мыслью о нем она прожила еще почти сорок пять. Примерно равновеликие факты в жизни современников естественным образом утрачивают прежний масштаб в биографии того, кто впоследствии претерпел гораздо больше. Важна и возрастная разница в три года. Одно дело нерадивый гимназист-второгодник, другое — уже признанный поэт, человек с каким-никаким положением. Это одна из причин того, что обесчещенная, не имеющая никаких перспектив, почти без средств, без своей крыши над головой девушка после ряда своих отказов дала согласие выйти замуж за многолетнего воздыхателя. Но тем самым Анна Горенко и поддержала Гумилева, как раз тогда тоже подвергавшегося оскорблениям, а главное, она все-таки нашла то, чего хотела, пусть не там, где искала (как показывает поэма «У самого моря»). «Можно ли обвинить в корысти молодую женщину, одаренную, умную, красивую, но прозябающую в глуши и нищете? Гумилев как раз тот человек, которому она доверяла и с которым не боялась быть обвиненной в меркантильности. Да и срок испытания был слишком длительным, чтобы заподозрить Анну в расчете. Скорее, она элегантно сдалась, поняв, что принц и брат могут быть в одном лице». Но доосознавала она это до самой старости.

В книге столько интереснейших подробностей, что автору нередко не хватает места, чтобы дать необходимые широкому читателю пояснения. Если трехлетняя Аня «нашла в Царском Саду булавку в виде лиры» (бонна ей сказала: «Это значит, ты будешь поэтом»), то не мешало бы уточнить, что сад этот был не царскосельский, а киевский. Упомянуто появление в стихах Анны образа «мальчика-игрушки», связанного «с юным М. Лиденбергом» (правильно — с Линдебергом), — и больше ничего про «мальчика веселого», покончившего с собой из-за безответной любви. Говорится, что, когда Гумилев работал с утра за столом, а жена его нежилась в постели, они обменивались цитатами из Некрасова. Он: «— Белый день занялся над столицей, / Сладко спит молодая жена, / Только труженик муж бледнолицый / Не ложится, ему не до сна». Она: «На красной подушке / Первой степени Анна лежит». Кому-то надо и растолковать, что имеется в виду высшая степень ордена святой Анны — не только крест, но и звезда и красная лента (на подушках же выносили и такие награды важных почивших сановников). Один раз в текст автора даже пришлось вмешаться со стороны — к необъясненному слову «Жоржики» дано примечание: «“Двумя Жоржиками” шутливо называли поэтов-друзей Георгия Иванова и Георгия Адамовича. — Прим. ред.» Кстати, Черненькова поверила на две трети придуманным «мемуарам» Г. Иванова. Не упоминая их, она пересказывает эпизод с отъездом Николая Степановича в Африку весной 1913 года: «Накануне отъезда Гумилев слег с температурой под сорок. Он лежал в бреду, подозревали тиф. Однако в назначенное время встал, собрался и уехал. Когда явились друзья справиться о его здоровье, заплаканная Ахматова сообщила:

— Коля уехал».

Прочитав эти «мемуары», Анна Андреевна гневно воскликнула: «Заплаканную Ахматову никогда не видел не только Георгий Иванов, но и Гумилев!» А вот то, что он выздоровел в дороге, подтверждается его письмом к жене из Одессы от 9 апреля 1913 года, тут же приведенным.

Несмотря на некоторые другие недостатки, мелкие ошибки и неточности, книга  Черненьковой объективно могла бы стать самым популярным источником сведений о Гумилеве и Ахматовой. Спасибо издательству, что выделило совсем не чиновному, малоизвестному автору хоть двухтысячный тираж. «Хоть» (в наши-то времена!) — потому, что читателей вполне может оказаться гораздо больше. Если кто-то случайно наткнется на одну страницу в этой книге, у него обязательно возникнет желание поскорее проглотить ее всю.

Виктор Смирнов

Словарная статья в: Русские писатели 20 века. Биографический словарь. М.: Большая Российская энциклопедия; Рандеву-АМ, 2000

СМИРНóВ Виктор Петрович [10.3.1942, д. Кислевка Починковского р-на Смоленской обл.] — поэт.

Отец — учитель, потомок священников — убит оккупантами в 1941. Мать крестьянка. Дом сгорел, и чтобы купить новый, продали корову. С. были самыми нищими в деревне, их материально поддерживала школа. Старшие дети первоначально учили младшего Виктора. До школы он умел читать, писать, знал наизусть много стихов (Некрасов, Пушкин, Кольцов, Никитин и др.). С 6-го класса сам их писал. Первая публикация в смоленской областной газ. «Рабочий путь» 20 марта 1960.

После десятилетки С. был литсотрудником районной газ. (печатал статьи, очерки, фельетоны, стихи), служил в армии; первую столичную публикацию в ж. «Советский воин» (1962) ему обеспечил Н. И. Рыленков. В 1965–70 учился в Лит. ин-те; с предисл. руководителя творческого семинара С. С. Наровчатова вышла первая книга стихов С. «Русское поле» (М., 1971). Огромное впечатление оставило знакомство в редакции «Нового мира» с земляком (из одного района) А. Т. Твардовским, которому впоследствии был посвящен цикл «Сокол» (третья книга стихов «Прялка матери». М., 1980).

Окончив ин-т, С. вернулся на Смоленщину, где в 1994 возглавил областную писательскую организацию. Любимый его поэт — Есенин. На С. оказали влияние также прозаики-«деревенщики», с некоторыми из них он тесно сдружился. Главная его тема — смоленская деревня. С. пытается в ее судьбе увидеть судьбу России. Смоленские композиторы написали на его стихи несколько песен, самой удачной из которых автор считает «Отними у меня Россию…» (музыка Н. Писаренко). Ее текст «Просыпаюсь. Заря за дверью…» с варьируемым рефреном «Отними у меня деревню / Что останется от меня?» (далее на месте «деревни» — «гармошку» и «Россию») открывает как пролог книгу «Крыльцо» (Смоленск, 1990. С. 3). Тональность стихов преимущественно минорная, но мотив единства человека и природы, человека и его родных мест вносит в них оптимистическую ноту. Образ деревенской дороги с босым пешеходом лирическим героем («Прялка матери» «Что я скажу зеленому прибою…», «Дорога») призван служить символом жизненного пути. Автор обращается к дороге как к сверхъестественному существу: «Если дышишь мудростью древней, / То исполни желанье мое: / Чтоб меня хоронила деревня, / А не я хоронил ее» (Прялка матери. С. 50).

«Отцов и дедов щедрая земля» (Там же. С. 7) напоминает и о будущем конце жизни, и о ее трудном начале: «Четыре рта. А мать одна. / Отцом война не подавилась» (Там же. С. 13). В этом стих. говорится о том, что матери некогда было ласкать детей, и теперь она ласкает трехлетнюю внучку. Раздел «Я к матери иду…» в книге «Крыльцо» начинается стих. без образа матери, но с образом природы-деревни-родины: рефрен «Не минуй моего крыльца, / Не минуй моего порога» сопровождается обращениями «цветов золотая пыльца», «бегущая лугом дорога», «заря», «звезда», «туман» (Крыльцо. С. 4). Другие разделы сб. «Не плачь, любимая» (хотя любовная тематика у С. не является преобладающей) и «Одуванчик света», перенесенный из предыдущей книги «Трава под снегом» (М., 1989), сравнительно объемистой среди книг автора: в ней 180 стих., в основном о природе и сельских проблемах, но не имеющих заглавий, которые вносят в лирику однозначную определенность; исключений только 9: «Попугай», «Охотник», «Одуванчик света», «При свете рябины», «Земная колокольня», «Без аиста…», «Ветка молнии» (мотив природного света явно выделен), «Человек», «Читая В. Пикуля». Последнее стих. представляет грустной миссию исторического романиста, словно оживляющего мертвых. «Человек» ни в коей мере не напоминает одноименную патетическую поэму М. Горького; его герой бездомный скиталец вроде юродивого, который воспринимает все как есть, нерефлективно («Он говорит о снеге: это снег. / Он говорит о жажде, чуя жажду…»), а потому исключительно правдив в отличие от других: «…в нем родился человек, / Какого мы в себе похоронили…» (Трава под снегом. С. 172).

С. ценит наблюдательность и иногда проявляет ее в своих стихах: «Ты в земные чудеса не верила. / Зорко на небесные смотри: / Вырастает облако, что дерево, / С крупным ярким яблоком внутри» (Там же. С. 152), «…Громадного, как вечность, муравья / Легко сдуваю со своей ладони…», «Не оторвать седого взгляда / От красных и зеленых ос» (Стезя // Молодая гвардия. 1990. № 3. С. 13, 15).

Заметные герои лирики С.— русские поэты и прозаики. В «Прялке матери» третий раздел «Земной поклон» (после «Березовика» и «Богини, пахнущей сеном») включает стих. «Пушкин», «Тень Тютчева», «Лев Толстой», «Ближе всех мне, конечно, Есенин…», «В лесу весеннем тетерев токует…» об И. С. Тургеневе, «Росток» об И. А. Бунине, которому «с Родиной в разлуке» «виделась так четко под Парижем / Орловская невзрачная изба» (Прялка матери. С. 115), цикл о Твардовском; в «Крыльце» этот цикл повторен с добавлением двух текстов, заключает же книгу более пространный цикл «Поклон Пушкину» с рискованным сопоставлением в первом стих. «Опять гляжу на Пушкину Наталью…», в начале которого автору «кажется: с небес она сошла», зато в финале «этой красотой я только ранен, / А Пушкин ею вовсе был убит!» (Там же. С. 119). Встречаются осознанные или неосознанные переклички с разными поэтами. «Когда влюблен я, бог тогда во мне…» («Трава под снегом») ориентировано на лермонтовское «Когда волнуется желтеющая нива…», а в «Ветке молнии» лирический герой, подобно Мцыри, который «рукою молнию ловил», заявляет: «Чтобы устоять в грозу любую, / Я за ветку молнии держусь!» (Там же. С. 152). «Я умру на веселом рассвете…» — возможная вариация на тему стих. Н. М. Рубцова «Я умру в крещенские морозы…»; финал здесь напоминает также Есенина: «Станешь ты сразу строже и старше, / Но, коль птицы успели пропеть, / Знай, любимая: вовсе не страшно / В самых первых лучах умереть…» (Крыльцо. С. 62).

Тема смерти наряду с опытами метафизической проблематики усиливается на рубеже 1990-х. Лирический герой пытается заглянуть в запредельное и констатирует проницаемость того мира: «…и в просторах смерти / Можно жизни отыскать следы. <…> Не гуляй по травам там порою / Здесь давно бы не было меня…» («О жестоком говорить не смейте!..») или начало другого: «Меж любовью и смертью лишь льдина плывет…» (Крыльцо. С. 83, 61). Наряду с этим появляется своего рода богоборческая тема, связанная с социальной: «Взгляни, о Господи, коли не лень, / Своими родниковыми глазами, / Как душу распинают каждый день / Тяжелыми библейскими гвоздями. / Как можешь ты, весь мир в руке держа, / Молчать, на землю горькую взирая, / Когда кричит и корчится душа, / С тоской великой к небесам взывая?» (Стезя. С. 12). Ранее к небожителям практически приравнивался вызывавший восхищение поэт-земляк: «Жил Твардовский какой-то частью, / Прямо скажем, на небесах. / Довелось мне какое счастье! / Отразиться в его глазах» (Прялка матери. С. 122). Стих. С. обычно коротки, нередко в одно-два четверостишия: «Жизнь прошла деревенской страдою: / Жаркой, пыльною, полевой. / На работу ушла молодою, / А вернулась старухой домой…» (Крыльцо. С. 110). Формальный эксперимент С. чужд, из неклассических форм стиха употребителен только дольник.

С 1995 по 2002 С. удостоен нескольких лит. премий. Наиболее крупная публикация С. этих лет — в сб. трех авторов «Поэтический Олимп» (М., 1999).

Соч.: Русское поле. М., 1971; Громовая криница. М., 1975; Прялка матери. М., 1980; Осиновый огонь. М., 1982; Берег бытия. М., 1983; Земная колокольня. М., 1986; Ночная птица. М., 1986; Крыльцо. Смоленск, 1990; Языческая пляска. М., 1992; В гостях у жизни. М., 2004; Ветка вьюги / предисл. В. Бокова. М., 2005. Лит.: Боков В. Он пришел из деревни… // Лит. Россия. 1992. 20 марта; Дорогань О. «Жизнь на земле и есть разлука с Богом…» // Российский писатель. 2002. Окт.

Василиск Гнедов

Словарная статья в: Русские писатели 20 века. Биографический словарь. М.: Большая Российская энциклопедия; Рандеву-АМ, 2000

ГНЕДóВ Василиск (настоящие имя и отчество Василий Иванович) [6(18).3.1890, слобода Маньково-Березовская Донецкого окр. Обл. Войска Донского — 5.11.1978, Херсон] — поэт.

Сын царицынского мещанина, очевидно, побывавшего в пастухах (стих. 1966 с «портретами» родителей); мать — из зажиточной крестьянской семьи. В стих., датированном 10 сент. 1973, Г. писал: «Прадед мой был повар крепостной / Бабка была стряпуха у помещика…» — но в автобиографии сказано про прадеда (другого?), имевшего около 10 000 десятин земли (Собрание стихотворений. С. 189, 130). Отец и сестра писали стихи. После 4-классного училища Г.— в Ростовском среднетехническом училище (1906–11), техник-механик. Посещал музыкальное училище (1910–11). С конца 1912 в Петербурге. Жил бедно, носил чужие сапоги. Примкнул к эгофутуристам, объединившимся вокруг И. В. Игнатьева после отказа от эгофутуризма И. Северянина, С. С. Грааль-Арельского и Г. В. Иванова. Печатался в 1913–14 и 1918–19: «Триолет» (газ. «Нижнегородец». 1913. 15 янв.) — подражание И. Северянину, в изд-ве Игнатьева — книги «Гостинец сентиментам» (4 страницы) и «Смерть искусству» (8 страниц), стихи в альм. «Дары Адонису», «Засахаре кры», «Небокопы», «Развороченные черепа» (все — СПб., 1913), «Иммортели» (М., 1913), затем в сб. «Руконог» (М., 1914); «Поэма начала. (Белое)» — в издании: «Книга великих. Василиск Гнедов и Павел Широков» (СПб., 1914; 8 стр.). Позже — в 4-страничном «Временнике 4-м: Гнедов, Петников, Селегинский, Петровский, Хлебников» (М., 1918), «Газ. футуристов» от 15 марта 1918 и харьковском ж. «Пути творчества» (1919. № 5): всего немногим более 40 стих., в т. ч. 14 однострочных.

Г. был, однако, ключевой фигурой «Ассоциации эгофутуризма» («Интуитивной ассоциации»), в изданиях которой в 1913 была объявлена его не вышедшая книга «Эго-футурналия». Выступления на поэтических вечерах, в артистическом кабаре «Бродячая собака» (здесь 30 нояб. 1913 он спас В. В. Маяковского, чуть не погибшего в потасовке) и т. д. принесли ему скандальную славу, вызвали многочисленные печатные отклики — все фельетонного характера, за исключением статьи Ф. Сологуба «Приземистые судят» (Театр и искусство. 1913. № 7. С. 163). «Приземистый» — кличка, данная всем противникам поэта-эгофутуриста в самом большом произведении Г., поэме в двусложниковой метризованной прозе «Зигзаг прямой средьмирный: себе», датированной, вероятно, в целях мистификации, 1911 (ряд стих. 1913 Г. датировал 1915, 2549, 1999, 1980 и «38687 г. по Р.Х.»); образы Бездны, Голубящего Камня, противопоставляемые Вечному Ничто, среди основных в эгофутуристической концепции Г. Он переделал в «Зигзаге прямом…» строку стих. Ф. И. Тютчева «Тени сизые смесились…» («Всё во мне, и я во всем!..»): «Все во Мне и Я Мое во Всем». Г. был в «ареопаге» подписавших «Грамоту интуитивной ассоциации» (1913), декларировавшей «непрестанное устремление каждого Эгоиста к достижению возможностей Будущего в Настоящем» и утверждавшей: «Божество — тень Человека в зеркале Вселенной. (Бог — Природа.) Природа — Гипноз» и т. д. (Собрание стихотворений. С. 125).

В 1914 К. И. Чуковский провозгласил конец эгофутуризма, заявив, что Г. — «переодетый Крученых», т. е. кубофутурист (Эгофутуристы и кубофутуристы // Лит.-худож. альм. изд-ва «Шиповник». СПб., 1914. Кн. 22. С. 120). После своей «Поэмы Конца» и самоубийства Игнатьева в янв. 1914 Г., которого отличала установка на непрерывное обновление своего творческого облика, также считал эгофутуризм в какой-то мере исчерпанным, но никогда не причислял себя к «заумникам» вроде А. Е. Крученых. Он стремился к неожиданным сочетаниям слов, их частей, к приданию выразительности буквам, но с целью новых смысловых ассоциаций, а не поглощения смысла звуком. В знаменитой книге однострочных «поэм» (по-французски «поэма» — стихотворение) «Смерть искусству», как автор писал Н. И. Харджиеву, «никаких выдуманных слов нет! Например, слово „буба“ — это любое зерно… в общем — круглое» (ср. «бублик»). Имелась в виду поэма 9 — «Бубая горя»: «Буба. Буба. Буба» (Собр. стихотворений. С. 20; Бирюков С. — С. 61).

Г. использовал просторечие, диалектизмы, трансформированную образность фольклора и архаической словесности, напр., в стих. «Козий слащ» (своего рода футуристическая пастораль), «Гуребка прокленушков. Паузная поэза» (напечатана под псевдонимом Жозефина Гант Д’Орсайль — тогда широко рекламировалась парфюмерия фирмы «Орсайль»), «Маршегробая пенька моя на мне» («Крылобрат! Водопад!..» — трехсложниковая метризованная проза, тяготеющая к соизмеримости колонов) и др. О строчках «Уверхáю лёто на муравой / Крыло уверхаю по зеленке» («Летана») Г. сообщал Харджиеву: «Уверхаю» обозначает «улетаю вверх», а «крыло» — «крылато» (Собрание стихотворений. С. 31, 140). Пространное стих. «Свирельга» было в «Смерти искусству» как бы сжато в одноименную поэму 3: «Разломчено — Просторечевье… Мхи-Звукопас», как «Козий слащ» — в поэму 2 «К_зло»: «Бубчиги Козлевая — Сиреня. Скрымь Солнца» (Бирюков С.— С. 61; Собрание стихотворений. С. 146). В стих. «Птиьокмонь», «Первовеликодрама», якобы написанном для театральной постановки («происходить без помощи бездарей Станиславских прочи»), «Зубатыйьволк», «Вчера», в значительной части — «Хитрая мораль» и «Азбука вступающим» строки-стихи не членятся на слова, как в древнерусских скорописных текстах, необычно используются непроизносимые буквы. У французских символистов (из которых он особенно выделял А. Рембо) Г. заимствовал прописные буквы в середине строки. Экспериментируя также с украинской лексикой, Г. делает вывод: «Шекспир и Байрон владели совместно / 80 тысячами слов — / Гениальнейший поэт Будущего / Василиск Гнедов ежеминутно / Владеет 8000.000.000.001 квадратных слов» («Огняна свита»).

В двух «поэмах» Г. свел текст не только к одной строке-слову, но и к одной букве: «У — » (поэма 11 «Поюй») и «Ю» (безымянная поэма 14, читавшаяся вслух с особым нажимом). В превращении букв в отдельные «поэмы» — «исток использования разного шрифта и шрифтового монтажа в дальнейших изданиях русских футуристов» (ком. С. Сигея. С. 141). И «обилие тире он считал отличительной особенностью новейшей литературы» (Там же. С. 142), но в позднем творчестве отказался соблюдать пунктуацию. «В связи с поэмой Поюй можно задать и… вопрос: какое воздействие на Гнедова оказал Лоренс Стерн со своим фьу — — — в конце Тристрама Шенди и пустыми его страницами?» (Там же. С. 148). В поэме 15, замыкающей «Смерть искусству», конец словесного искусства демонстрировался названием «Поэма Конца» и чистой страницей после него.

По свидетельствам современников, в т. ч. автора предисл. к «Смерти искусству» Игнатьева, Г. демонстрировал «Поэму Конца» «ритмодвижением», жестом (вероятно, варьировавшимся). Такое воплощение традиционной поэтической темы невыразимого при антитрадиционалистской установке отражало вместе с тем тяготение футуристов и вообще Серебряного века к синтезу видов искусства и иных сфер человеческой практики. Через 60 лет Г. утверждал свое превосходство над автором книги «Простое как мычание» В. Маяковским: «Сильнее огня и слова только молчание / Превращенное мною в Поэму Конца / Склонится перед ним Коровье мычание / И заиграет солнце новорожденного птенца» («Какое самое сильное слово?..»); заключение в духе футуристической поэтизации примитива и провозглашения абсолютно нового мира. В раннем неопубликованном при жизни стих. «а Ла тырь…» Г. обратился к чисто визуальной поэзии, которой уделил некоторое внимание и позднее.

В 1924 заглавие «Поэма Конца» дала своему произведению М. Цветаева, упомянувшая в нем «поэтов хлебниковской поры».

После «Поэмы Конца» Г. написал совсем не футуристическую «Печальную сказку» (1913) с рефреном «Умер бедный поэт! Умер бедный поэт!». Позднейшая его поэзия неоднородна, но творческим принципам молодости Г. никогда не изменял. 23 февр. 1914 в «Бродячей собаке» состоялся «вечер великопостной магии», сбор от которого получил Г. на лечение в Крыму. Около 5 месяцев он жил в Ялте на иждивении композитора Н. Рославца, положившего на атональную музыку его стих. «Кук». Затем на даче, снятой последним в Полтавской губ., они вместе работали над оперой «Семигорбый верблюд» (либретто не сохранилось). В авг. 1914 Г. был мобилизован в ополчение. 2 года воевал ратником в Буковине и Галиции, получил Георгиевскую медаль. В 1916 из окопов отправлен в Чугуевское военное училище. 1 февр. 1917 прапорщик Г. назначен в Москву, где примкнул к революционным солдатам, стал начальником караулов арсенала Кремля. В окт. участвовал в боях с юнкерами, был контужен и ранен в плечо, тяжело болел. Написанное в октябрьские дни стих. «Роют вам могилу боги…» завершается словами о «луже свиной», которой «поклоняются» разграбившие винные погреба восставшие. Сотрудничество с советской печатью у Г. не наладилось. Есть свидетельство о сожжении им написанной в те годы книги стихов. Он жил в Москве в Сокольниках, был народным судьей этого района. Дружил с поэтами Д. В. Петровским и В. В. Каменским. В 1921 жена, революционерка О. В. Пилацкая (вдова секретаря Московского горкома РКП(б) В. М. Загорского), увезла больного Г. в Лукьяновский у. Нижегородской губ., а через 2 года в Днепропетровск. Прежние связи поэт утратил. В 1925 вступил в ВКП(б), в 1930 окончил технологический ин-т в Харькове, работал инженером.

В 1936 вместе с Пилацкой был арестован и провел в заключении около 20 лет, но, возможно, с перерывом: он был в Москве в 1947 и, в восторге от посещения бара (если это не вымысел), написал стих., славящее как «нектар» обыкновенное пиво; восторг перед всем, чего лишен заключенный, становится одним из отличительных признаков его поздней поэзии, отражающей стремление автора взять от оставшейся жизни максимум доступного («Каждый миг теперь ценить я буду…», 1964, и др.).

Вероятно, ранний архив Г. погиб при аресте. Известно, что несколько стих. он написал в 1938 в киевской тюрьме. Основная масса его сохранившихся поздних стихов датирована начиная с 1962–63. Г. пишет о поэзии и вдохновении, создает пейзажные стихи, в т. ч. с домыслом («Перед моим окном Венеция…»), взамен прежнего футуристического антиэстетизма иногда прибегает к подчеркнутому эстетизму («Японские женщины с голосами цикад…»), создает любовную лирику («Цветок для тебя раскрывает глаза…», «Ты одна моя Марица…» и др.). Г. мечтает о втором рождении на свет, чтобы «вновь толкнуть его своим плечом» («Обманывать себя напрасно не годится…», 1974), мысленно проникает в микромир («Материя пустот не любит…», 1972) и неоднократно — в макромир, в космос; этот вселенский размах связан и с тем, что в других мирах нет палачей и тюрем («За собой потянем мир…», 1975). Немало стихов — на политические темы. Г. видел «любовь к диктаторам бестий прожженных» («Живому живой воздвигнул памятник…»), «сплошной парад» нашей жизни — в 1965 он полагает, что нам «преподнесут лишь кока-колу / Избитых подленьких цитат» («Никак я не могу воскреснуть…»), в 1966 констатирует, по сути, бюрократический застой: «Забыты героические деи / Застыли в канцелярских мордах» («Но где же вещие идеи…»); тогда же недвусмысленно отзывается о коммунистических руководителях: «…Черви червей бумерангом родили / Называли себя вождями» («Мочею сплошною пропахли постели…»).

Поздние стихи поэта нередко построены на алогизмах, встречается повторное влияние И. Северянина, но признаки собственной ранней манеры не исчезают при всех трансформациях; напр., в середине 1960-х: «Нет ничего зеленее солнца / Нет ничего голубе луны / Скажите какого цвета спросонца / И какого цвета у швейцара галуны». Неоднократно обыгрывается имя-псевдоним «Василиск»: «Поднимите мне веки…» (1966) — намек на гоголевского Вия, явно отождествляемого здесь с Василиском. Своеобразно обращение к Пушкину: «„Буря мглою небо кроет“ / И село стоит во тьме / Неподвижное такое / И застывшее в тюрьме». Читательские интересы Г. выражает пометка на обороте одного стих. 1965: «Кафка, Камю, Селин,Джойс, Генри Джеймс, Олдингтон, Достоевский» (Сигей С. // Poesie: Собр. стихотворений. Trento, 1992. С. 27). Но вне конкуренции для Г. оставались футуристы. С К. И. Чуковским, хоронившим эгофутуризм еще в 1914, он спорил в 1973: «Вечная жизнь готова / Бригаде Василиска Гнедова / Самореклама прогресс / Не положишь язык под пресс / Пример тому Маяковский / Хлебников Давид Бурлюк / Болтливый Корней Чуковский / Ничего не спрячешь в люк…» Г. заявляет себя гражданином всей Вселенной и Председателем земного шара, как его назвал, наряду с собой, В. Хлебников («Встречаю свой возраст не розовым…», 1975; «Сожалею, что на голове моей торчат волосы…», 1976).

Г.-версификатор полностью свободен (как и в стилистике) от любых норм и ограничений. Есть у него и стих. в прозе «Сугубенно-научновастистая аргументированность…», и позднейший (1965) моностих «Бушующее будущее опыляю»; двустрочная миниатюра «Вы можете различить по звуку, / Как пахнет поцелуй?» (1974) предвосхищает распространившиеся позднее кратчайшие верлибры (и отличается образной синэстезией). Но российскому читателю творчество Г. пока практически неизвестно.

После реабилитации поэт жил в Киеве, стараясь каждое лето бывать в санатории или доме отдыха на море; последние годы — в Херсоне, где и скончался, незадолго до того похоронив свою вторую жену М. Н. Соболевскую. Прежние знакомые — В. Б. Шкловский, С. П. Бобров — отношений с Г. возобновить не пожелали, он общался главным образом с Н. И. Харджиевым (в т. ч. в форме стихотворной переписки), которому и были переданы по завещанию сохранившиеся рукописи. Бóльшая часть архива Г. хранится в отделе рукописей московского Музея Маяковского.

Соч.: Poesie: Собр. стихотворений / под ред. Н. Харджиева и М. Марцадури; вступ. статья, подгот. текста и комм. С. Сигея. Trento, 1992; Смерть искусству: Пятнадцать (15) поэм. 1913. М., 1996. Лит.: Закржевский А. Рыцари безумия (Футуристы). Киев, 1914; Харджиев Н. Памяти Василиска Гнедова // Ricerche slavistiche. 1980–81. Vol. 27–28; Сигов С. Эго-футурналия Василиска Гнедова // Russian Literature. Vol. 8–I. Amsterdam, 1986; Айги Г. Василиск Гнедов // В мире книг. 1989. № 2; Бирюков С. Зевгма: Русская поэзия от маньеризма до постмодернизма. М., 1994; Кузьмин Д. Отдельно взятый стих прекрасен // Арион. 1996. № 2; Шмидт Э. Василиск Гнедов: На краю молчания // Новое лит. обозрение. 1998. № 33(5).