Жизнеописание златоустой Анны (рец. на: Игорь Лосиевский, Анна Всея Руси. Жизнеописание Анны Ахматовой, Харьков, «Око», 1996, 368 с.)

Вопросы литературы. 1998, № 5

 Было время, когда биографию А. Ахматовой излагали, даже не упоминая Н. Гумилева. Его имени нет в книге Е. Добина (пострадавшего за свой интерес к творчеству Ахматовой после разгромного постановления 1946 года), опубликованной в 1968 году и перепечатанной в 1976-м1. А. Павловский, уже в начале 90-х представляя читателям «жизнь и творчество» Ахматовой, вполне по-советски почти все внимание уделяет второй составляющей своей темы, будучи явно некомпетентным в первой (так, описывающее арест третьего мужа Ахматовой – Н. Пунина – начальное стихотворение основной части «Реквиема» он считает адресованным сыну2, как и все остальные стихотворения цикла), да и в творчестве порой не замечает самоочевидного (И. Лосиевский на с. 101 своей книги справедливо критикует А. Павловского, усмотревшего в ахматовских «Стансах» неожиданное, «в поисках аналогий и примеров», обращение «к некоему преображенцу – офицеру петровского Преображенского полка» 3 : «В «Стансах» речь идет о правоте не безвестного петровского гвардейца, а самого Петра I – «Преображенца» – командира 1-й роты Преображенского полка, «преобразителя России»», – поясняет И. Лосиевский).

Первая научная биография Ахматовой была издана на английском языке в 1976 году и на русском в 1991-м4. Но и она не свободна от ошибок, сведения, полученные автором непосредственно от Ахматовой, зависели от тематики их бесед, и в какой-то степени книга ориентирована на англоязычного и вообще западного читателя с его менталитетом (в частности – с интересом к подробностям личной жизни) и незнанием многих реалий. Первая русская научно-популярная биография Ахматовой написана И. Лосиевским в 1991 – 1992 годах и опубликована в Харькове (без указания тиража), в стране, ныне являющейся родиной великой одесситки, одновременно с первой частью «Летописи жизни и творчества Анны Ахматовой», составленной одним из современных редакторов-издателей ахматовских произведений5.

Опыт получился в целом очень удачным. И. Лосиевский учел не только основную литературу об Ахматовой, опубликованную к тому времени, прежде всего свод мемуарных источников6, но и архивные материалы, пользовался консультациями осведомленных лиц, так что в ряде отношений его книга имеет значение первоисточника существенных сведений. Не забыто ни одно из наиболее значительных произведений Ахматовой, их краткий анализ вписан в рассказ о ее жизни абсолютно органично, без заметных перекосов в сюрону преобладания либо самого творчества, либо условий, в которых оно реализовывалось. Это было особенно трудно, так как ахматовские произведения меньше всего являются простой иллюстрацией внешних фактов или даже: внутренней жизни поэта. «Лирику Ахматова называла «надежной броней», говорила: «Там себя не выдашь». И она же часто повторяла: «В стихах все о себе» (запись Н. Ильиной)», – информирует И. Лосиевский (с. 31). Эту сложную диалектику он и сумел передать в своей работе.

Естественно, что по источникам жизнь поздней Ахматовой известна гораздо лучше, чем ее ранняя биография, даже периода наиболее интенсивного творчества – первых пяти, выходивших отдельно, поэтических книг (1912 – 1922). Но И. Лосиевский избежал заметных диспропорций, хорошо распределил материал и убедительно расставил акценты, не став «летописцем», одинаково подробно отражающим важное и менее важное. Первая из семи глав биографии охватывает период от рождения до замужества, и это не формальная граница: стихи Аня Горенко писала с одиннадцати лет, но (характерное для Ахматовой совпадение цифр) в печати выступила под прославившим ее псевдонимом в 1911 году, через год после того, как стала Гумилевой, и тогда же дождалась одобрения своих стихов мужем и сама ощутила себя сформировавшимся поэтом. «Догумилевский» период ее жизни и творчества – одновременно и доахматовский. Правда, И. Лосиевский преувеличивает любовь Анны к будущему мужу, поневоле сглаживает косвенно отраженный в ее и его стихах драматизм их отношений до брака и сводит историю гумилевских попыток самоубийства (представленную Амандой Хейт, напротив, более серьезно и обстоятельно, чем она того заслуживала) к единственной фразе: «В минуты отчаянья он пытался покончить с собой» (с. 21).

Это сказано уже во второй главе, открывающейся сообщением о знакомстве в конце 1903 года гимназистов Ани Горенко и Коли Гумилева. Хронология в книге подвижна: здесь И. Лосиевский тоже не летописец, он концентрирует события вокруг основных моментов, излагает и их предыстории, и часто последствия, что способствует компактности изложения, его композиционной стройности. Итак, вторая глава книги повествует в основном о юных Гумилеве и Ахматовой, о создании ее первой книжки «Вечер», но завершается общим выводом о специфике ахматовской поэзии, о характере творческого процесса поэта, получившем определение в намного более позднем, 1940 года, стихотворении «Мне ни к чему одические рати…»: «Когда б вы знали, из какого сора/Растут стихи, не ведая стыда…» Стыдиться в стихах действительно было нечего. «Словно предчувствуя рождение этих строк, – сообщает И. Лосиевский в завершение второй главы, – Виктор Шкловский писал в рецензии на одну из ахматовских книг о том, что «нет стыда у искусства»… «Почему же поэты могут не стыдиться? Потому, что их дневник, их исповеди превращены в стихи, а не зарифмованы. Конкретность – вещь – стала частью художественной композиции» («Петербург», 1922, N 2)» (с. 34). Формалистическая методология цитируемого критика в данном случае не помешала ему понять суть дела.

Третья глава – о поэтическом Петербурге начала 10-х годов, «башне» Вяч. Иванова, появлении акмеизма, борьбе символистов с ним, об артистическом кабаре «Бродячая собака», дружбе Ахматовой с Н. Недоброво (была ли это только дружба – И. Лосиевский не говорит, в отличие от Аманды Хейт предпочитая вообще не слишком вдаваться в сугубо личную жизнь своей героини и подробности ее отношений с друзьями и возлюбленными), о книге «Четки» (1914), о первой мировой войне и реакции на нее Ахматовой, о том, как она встретила 1917 год. Хотя она вела свой отсчет лет «настоящего Двадцатого Века» («Поэма без героя») еще с 1914 года, 1917-й тоже был для нее рубежным, и не с октября начиная. В четвертой главе говорится о Февральской революции, о тогда же решившем эмигрировать Борисе Анрепе – адресате наибольшего количества стихотворений Ахматовой (только здесь И. Лосиевский и вводит в свою книгу этот персонаж, давая краткую справку на с. 60: «Они познакомились за два года до этой встречи в Царском у Н. В. Недоброво»), о появлении эмигрантской темы в ее творчестве, о разводе с Гумилевым и стихах, связанных с его арестом и гибелью. К сожалению, без ссылок на источники сообщаются сведения о гражданском поведении Ахматовой в первое время после октябрьского переворота: «Среди тех, кто выступал 27 ноября 1917 года в Петрограде на митинге в защиту свободного слова, была и Анна Ахматова». «21 января 1918 года она читала «Молитву» и другие стихи на митинге в поддержку жертв большевистского террора» (с. 61). Уточнения особенно желательны ввиду того, что в начале 1918 года красный террор еще не был объявлен. О выходе же «Белой стаи» (1917) И. Лосиевский говорит совсем бегло и как книгу ее не анализирует.

Логично было бы закончить главу рассказом о двух изданиях книги «Anno Domini» (1922, 1923) и полном вытеснении Ахматовой из советской печати после 1924 года. Собственно, в 1923 году кончился первый из двух больших этапов ее творчества. По подсчетам М. Гаспарова, статью которого «Стих Анны Ахматовой», в первоначальном варианте напечатанную в 1989 году в «Литерааурном обозрении», И. Лосиевский мог бы учесть, «в 1904 (1909)-1922 гг. написано 51% всех стихов Ахматовой; в последующей паузе – 5%; в 1940 – 1946 гг. – 22%; в новой паузе 6%; наконец, в 1956 – 1965 гг. – 16%». («Сопоставление с тремя двухтомниками Ахматовой, вышедшими с тех пор, показало, что основные пропорции материала остаются, по-видимому, неизменными».) 7 Но «пауза» поначалу не казалась таковой, биограф рассказывает о попытках издать двухтомник Ахматовой во второй половине 20-х годов (были планы издания книги и позднее). «В середине 20-х она еще шутила, предлагая друзьям такой вот образчик «перестроенной» Ахматовой: «Вышла Дуня на балкон, А за ней весь Совнарком» (свидетельство П. Лукницкого в записи Р. Тименчика)» (с. 79). Одно стихотворение Ахматовой – «Поэт» (впоследствии «Борис Пастернак») появилось в «Ленинградской правде» за четыре года до окончания первой «паузы», в 1936 году (что в книге не отражено). Эти факты отчасти объясняют «растягивание» во времени материала четвертой главы, заканчивающейся словами: «На пороге стоял 1937 год, черный, памятный, пушкинский…» (с. 86). Но, наверно, в данном случае композиция книги все же не безупречна. Глава пятая посвящена репрессиям 30-х годов (не только второй половины) в поэтическом отражении Ахматовой и году ее творческого взлета – 1940-му, времени преодоления «паузы», между тем как сама «пауза» совмещена в предыдущей главе с мощнейшим творческим подъемом начала 20-х.

Шестая глава охватывает около полутора десятилетий, период Отечественной войны и послевоенной травли Ахматовой. Здесь вновь совмещены годы интенсивной творческой работы и вторая «пауза», что хорошо видно из подсчетов М. Гаспарова. Если это недостаток, то он уравновешивается соответствием принципу, установившемуся в главе четвертой. Наконец, седьмая глава логично посвящена в основном последнему десятилетию жизни Ахматовой, хотя начинается сообщением о ее переселении в 1952 году из Фонтанного Дома в квартиру на улице Красной Конницы и о последнем ахматовском ленинградском адресе (улица Ленина), о том, что Анна Андреевна предпочла теперь подолгу жить у московских друзей. Здесь же сведения о ее переводческой деятельности, которой она занималась вынужденно, которая мешала появлению собственных стихов, но сама по себе не была незначительной. «Ахматова перевела произведения более шестидесяти авторов. Эти переводы выходили отдельными изданиями и были включены в 18 сборников серии «Библиотека поэта»» (с. 152). Другие биографы напрасно игнорировали такие факты.

Книга И. Лосиевского разнообразна в своей информативности. Так, в ее начале автор не преминет упомянуть об ахматовской бабушке-гречанке, от которой у внучки был нос с горбинкой, – про татарских предков читателю сообщают гораздо чаще. Дается представление о тех местах, в которых довелось жить Ахматовой, например, излагаются и цитируются описания Петербурга и его окрестностей, какими маленькая Аня увидела их в 90-е годы. «В гимназии однажды ей поставили плохую отметку: не смогла привести хотя бы один пример амфибрахия. Гумилев, вспоминала она, «ругал ужасно за то, что я ничего не знаю о стихах» (запись Г. Глекина)». (с. 20). Можно было бы поставить с этим в связь и информацию о вынужденном официозном цикле «Слава миру» (а факт его опубликования в 1950 году – со случившимся у Ахматовой весной 1951 года первым инфарктом): «По поводу цикла «Слава миру» Лидия Гинзбург заметила, что в таких случаях поэт говорит не своим языком. По просьбе Ахматовой Б. В. Томашевский исправил метрические и даже языковые ошибки в этих стихах, каких-то деревянных, написанных слогом Лебедева-Кумача» (с. 146). В области стиховедения, однако, Ахматова и в последние годы была не совсем тверда, о чем свидетельствуют ее стихи, ученически разделенные на стопы, и нестрогая форма записи ряда других стихов по строчкам в поздних записных книжках. Впрочем, не тверд в этой области и И. Лосиевский. «Сюжет, а также избранная Ахматовой строфа сопоставимы с поэмой Михаила Кузмина «Форель разбивает лед» (1927)…» – пишет он о «Поэме без героя», весьма вольно трактуя как сюжетику, так и строфику (в «Форели…» строфику ахматовской поэмы предваряет только одна глава – «Второй удар», причем там мужские стихи не рифмуются), но тут же со ссылкой на статью И. Лиснянской справедливо проводя параллель с более ранним стихотворением М. Цветаевой «Кавалер де Грие! Напрасно…» (с. 110); на с. 101 он вслед за В. Черных разбивает текст 6-стопного ямба – «Стансы» («Стрелецкая луна. Замоскворечье. Ночь…») – по цезуре на обособленные 3-стопные строчки, а на с. 112 аттестует дольник «Поэмы…» как «неожиданные перепады ритма, переходы от анапеста к ямбу». Гумилев бы в наши дни вознегодовал, но книга, по счастью, об Ахматовой. И. Лосиевский не обошел не только «Славу миру», но и другие неприятные факты биографии Ахматовой, Оставаясь объективным и деликатным в оценках. «Атмосфера культа сказалась лишь на одном ахматовском произведении 30-х годов – стихотворении «Маяковский в 1913 году», написанном с заметной оглядкой на державного ценителя муз» (с. 89), – заявляет биограф, подтверждая свой тезис цитатами и впервые интерпретируя таким образом юбилейное стихотворение, созданное не в 30-е, а в 1940 году, когда отмечалось десятилетие со дня смерти «лучшего, талантливейшего поэта нашей советской эпохи» 8 (эта сталинская характеристика приводится по памяти, неточно), но без оговорки о том, что поэзию Маяковского Ахматова вообще ставила очень высоко. Демонстрируя ее сложное отношение к русскому зарубежью и говоря о резком неприятии Ахматовой появившихся там мемуаров, прежде всего о ней и Гумилеве, И. Лосиевский вступается за их авторов: «В число «врагов» разгневанная Анна Андреевна подчас готова была включить и мемуаристов, которых подводила память» (с. 173), – а также, добавим, тех, кто, как Г. Иванов, под видом воспоминаний публиковал, по сути, беллетристику. «Н. Я. Мандельштам, В. Т. Шаламов и некоторые другие мемуаристы сохранили… высказывания Анны Андреевны 1960-х годов, свидетельствующие о настойчивом стремлении Ахматовой убедить власти в ее абсолютной лояльности» (с. 186). Да, это стремление очевидно и в финале поздней автобиографии «Коротко о Себе» (1965). Но в творчестве такого не было. «Поздняя ахматовская лирика, как и стихотворения 1920-х, не имеет даже тонкого налета конформизма, столь характерного для многих поэтов-современников. Здесь Ахматова всегда оставалась свободной. «Слава миру» – не в счет, потому что это – непоэзия… В ближайшем кругу Ахматовой вещи назывались своими именами» (с. 186, 187).

И уже независимо от политики к чести Ахматовой – малоизвестный факт, тоже «неудобный» для биографов. В первые дни блокады Ленинграда «больше недели Ахматова прожила у Томашевских. Когда начались массированные бомбежки, она переселилась в подвал, в дворницкую, хозяином которой был добрый и молчаливый Моисей Епишкин. Жильцы прозвали его «философом». Однажды дворник пошел по ее просьбе за пачкой «Беломора» и не вернулся. Он погиб под бомбежкой, в двух шагах от табачного ларька. До конца жизни Анна Андреевна будет молиться за упокой его души» (с. 124 – 125). Негативные высказывания Ахматовой о Чехове, более естественные для его младших современников9, чем для нас, ни в коей мере не означают, по И. Лосиевскому, абсолютного неприятия. «Как многозначителен союз «и» в фразе Анны Андреевны «И Чехов многого не видел» (запись Н. Роскиной). «И» – значит даже Чехов» (с. 66 – 67). В Льве Толстом Ахматова отвергала «грех учительства» (уместно было бы, впрочем, привлечь и сохраненную Л. Чуковской ахматовскую критику «Анны Карениной», где поздний Толстой еще только начинает давать о себе знать), – у них с Гумилевым «было полушутливое выражение: «пасти народы» (пушкинская реминисценция). Гумилев говорил ей: «Аня, отрави меня, если я начну пасти народы»» (с. 67).

И. Лосиевский в данном случае не прокомментировал еще одну реминисценцию и автореминисценцию Гумилева. Тот имел в виду созданные в 1911 году стихотворение своей жены «Сжала руки под темной вуалью…» («…я терпкой печалью/Напоила его допьяна») и собственный ответ на него – «Отравленный» («…Но я выпью, и выпью с улыбкой,/Все налитое ею вино», «И мне сладко – не плачь, дорогая, -/Знать, что ты отравила меня»), в приложении к книге И. Лосиевского датированный годом публикации – 1912-м (с. 246). В других случаях исследователь не упускает возможности такой комментарий дать. Слова «голос Музы еле слышный» в ахматовском стихотворении, написанном в Слепневе, «Ведь где-то есть простая жизнь и свет…» (1915) восходят к пушкинскому «в деревне голос музы лучше слышен». Гумилев, которому стихотворение было послано, «не заметил скрытой пушкинской реминисценции… ему даже показалось, что «еле слышный» – описка. И он предложил – в ответном июльском письме – варианты строки: «ясно или внятно слышный», «так далеко слышный». Для Ахматовой, внимавшей голосу сельской Музы, подобная замена была неприемлемой» (с. 43), – заключает И. Лосиевский, не предполагая, однако, в гумилевском письме шутливого тона. Ведь это явный галантный комплимент ахматовской музе, а пушкинский текст («голос музы лучше слышен») заставляет скорее предположить, что Гумилев реминисценцию заметил. По-видимому, в четверостишии Ахматовой: «Не повторяй – душа твоя богата -/Того, что было сказано когда-то,/Но, может быть, поэзия сама -/Одна великолепная цитата» (1956) – действительно «затаилась» цитата из Баратынского: «Не подражай: своеобразен гений…» (с. 83), а в стихи, отражающие крах надежд Анны Андреевны на устройство личной, семейной жизни по возвращении из эвакуации в Ленинград (1944): «Лучше б я по самые плечи/Вбила в землю проклятое тело; /Если б знала, чему навстречу,/Обгоняя солнце, летела», – «забрел жутковатый образ из «Трилистника кошмарного» И. Анненского («Что-то по самые плечи В землю сейчас уходило»)» (с. 133).

Среди наиболее удачных мест в книге И. Лосиевского стоит отметить, казалось бы, незначительное упоминание о том, что когда в 1935 году Ахматова примчалась в Москву выручать арестованных Н. Пунина и Л. Гумилева, Булгаковы, помогавшие ей составлять письмо на имя Сталина, «посоветовали подавать не машинописный, а рукописный текст – в лучших традициях обращений на высочайшее имя» (с. 91). Только это традиция более широкая. Заявления на имя начальства до сих пор пишутся от руки. С другой стороны, интеллигенция ставила автограф выше копии. Комментатор переписки Ходасевича справедливо указал, что «даже машинопись воспринималась им как неуважение к собеседнику»10. В 1962 году Ахматова, не оправившаяся от второго инфаркта, писала чешской переводчице М. Марчановой: «Простите за машинку – я еще очень слабая после болезни»11.

Внятно сказано И. Лосиевским о поводе для второго ареста Льва Гумилева в 1938 году и «следствии». «Поводом послужила его реплика в защиту отца на лекции одного профессора, потешавшегося над стихами Николая Гумилева. В университете Льва уже давно травили в настенной газете, которую студенты с мрачным юмором называли «газетой имени Гумилева».

Следователь во внутренней тюрьме НКВД на Шпалерной (там же был заключен Н. Гумилев. – С. К.) кричал: «Ты любишь своего отца, гад!» Лев Гумилев не отрекся от своего отца, как это сделали многие еще в 20-е и начале 30-х годов, когда заявления отрекавшихся печатали центральные и местные газеты. Восемь дней длились побои, но признания в «антисоветской» деятельности вырвать у Льва Николаевича не удалось» (с. 92). К сожалению, ссылки на источники здесь тоже нет.

Отмечено происхождение названия цикла «Трещотка прокаженного». «Когда Анна Андреевна пожаловалась Н. И. Харджиеву, что и критика, и читатели неизменно называют ее «любовным лириком», Николай Иванович, хорошо знавший потаенную ахматовскую поэзию, сказал: «Какая там любовь и лира, скорее, трещотка прокаженного»» (с. 103). Не все в своих стихах Ахматова придумывала сама, к чему-то подталкивали близкие, ценимые ею люди. Показано и то, что поэты могли понимать ее творчество гораздо глубже, чем даже серьезнейший литературовед. «Если двадцатипятилетний литературовед и критик, будущий академик В. М. Жирмунский в статье «Преодолевшие символизм» («Русская мысль», 1916, N 12) рассуждал об отсутствии в творчестве Ахматовой «действительного выхода в мир из своей одинокой души» (критик был явно увлечен поэзией «Вечера» и «Четок», но мечтал о новой поэтической стихии – «не индивидуалистической, литературной и городской, а общенародной»), то его ровесник Осип Мандельштам писал: «В настоящее время ее (Ахматовой. – И. Л.) поэзия близится к тому, чтобы стать одним из символов величия России» (из статьи 1916 года, опубликованной посмертно). К «Златоустой Анне – всея Руси Искупительному глаголу» обращалась в стихах 1916 года Марина Цветаева» (с. 54). В том же стихотворении, помещенном в приложении к книге, Ахматова называется и просто «златоустой Анной – всея Руси!» (с. 268), но это поэтический эллипсис первой фразы («глагол» всея Руси), так что его распространившееся употребление, в том числе в качестве заглавия работы И. Лосиевского, не вполне правомерно.

Частные ошибки и недосмотры сравнительно немногочисленны. Говорится, что Н. Гумилев с А. Горенко венчались в церкви «села Никольская Слободка под Киевом» (с. 21), а в записи о венчании это церковь «села Никольская слободка Остерского уезда Черниговской губернии»12.»Осенью 1924 года она возвращается в Фонтанный Дом» (с. 81), где жила в начале своего брака с В. Шилейко. Но более права Аманда Хейт: «…лишь позднее, видимо не раньше 1926 года, она оставила квартиру Шилейко в «Мраморном дворце» и поселилась у Пунина в Фонтанном Доме»13. Из дневника П. Лукницкого явствует, что Анна Андреевна некоторое время жила на два дома и по-настоящему только в 1927 году окончательно переселилась к Пунину, причем в качестве не жены, а квартирантки, платившей хозяевам, во всяком случае первоначально, за жилье и за стол. В разборе первой редакции «Поэмы без героя» (1940) уже присутствуют образы позднейших редакций, в частности «Гость из Будущего» (с. 111), с основным прототипом которого, И. Берлином, Ахматова познакомилась лишь в 1945 году. «31 мая 1946 года Ахматова напишет, обращаясь к Ленинграду: «Как на шелку возникла стертом твоя страдальческая тень» («Вторая годовщина»)» (с. 133). Но так нельзя было обратиться к городу, к тому же отнюдь не ставшему «тенью». Имеется в виду один из умерших друзей Ахматовой, скорее всего Н. Недоброво (не оговоренная здесь пушкинская реминисценция, характерная для стихов, обращенных к этому человеку, налагается на воспоминание о профиле Недоброво, тень которого отражалась на парчовой занавеске сбоку от его рабочего стола14 ), но возможно, что и Гумилев. «Замазыванье акмеизма – большой грех перед страдальческой тенью»15, – писала Ахматова в позднем наброске «К статье Г. С<труве> (о Гумилеве)» (Недоброво был противником акмеизма и здесь «страдальческой тенью» не мог быть назван). «Профиль Ахматовой угадывается в Лике Сострадания – одном из образов анреповской мозаики, выложенной на полу лондонской Национальной галереи» (с. 176). Ахматову на фоне разрушаемого (блокадного) города Б. Днреп действительно изобразил, но не как аллегорию Сострадания, а как объект сострадания, молодую женщину, осеняемую ангелом16. На с. 143 в цитате «Я была с моим народом, Там, где мой народ, к несчастью, был» пропущено слово «тогда».

Вот, собственно, почти все, что можно сказать в упрек И. Лосиевскому. Если бы его книга дошла до массового российского читателя, она была бы хорошим противовесом, «документальной повести» Б. Носика «Анна и Амедео. История тайной любви Ахматовой и Модильяни, или Рисунок в интерьере», выпущенной в 1997 году в Москве почтенным издательством «Радуга» (тем же, что шестью годами ранее выпустило во многом замечательную книгу А. Хейт) тиражом в 25 000 экземпляров, который быстро разошелся. Автор ее не имеет абсолютно никакого понятия о биографии Ахматовой, например, повторяет неоднократно опровергавшуюся самой Анной Андреевной и исследователями нелепую сплетню о ее «романе» с А. Блоком, искажает все, что только можно и нельзя, и подает в качестве факта свою версию о страстной взаимной любви Ахматовой и А. Модильяни, основываясь лишь на рисунках последнего, изображающих обнаженную, похожую на всем известное изображение Ахматовой. Анна Андреевна приходила в негодование от гораздо более невинных домыслов и фантазий С. Маковского или Г. Иванова.

Вторую половину книги И. Лосиевского составляют иллюстрации и стихи 85 авторов от Н. Гумилева до Б. Чичибабина, так или иначе обращенные к Ахматовой. И. Лосиевский как создатель этой поэтической антологии (ряд авторов представлен далеко не одним стихотворением) обнаружил весьма обширные знания в области всей русской поэзии XX века. Он предоставил слово и недругам Ахматовой, таким, как И. Бунин или Игорь Северянин, привел две беззлобные пародии на ее стихи, включенные в сборник пародий «Парнас дыбом». Но тогда уместно было бы привести и упомянутые в тексте книги (с. 26) злые пародии В. Буренина, а также остроумную дружескую пародию К. Мочульского17. Есть в антологии и некоторые другие недостатки: скажем, гумилевский «Сон» (1918) нельзя однозначно считать обращенным к Ахматовой, хотя ее мнение было именно таково. Но в целом приложение, по объему сопоставимое с основной частью книги, соответствует и ее высокому уровню. Иллюстрации подобраны также очень хорошо и во всех смыслах украшают издание, достойное самой широкой известности, хотя и недоступное большинству потенциальных читателей.

  1. Е. Доюин, Поэзия Анны Ахматовой. Литературный портрет. – В кн.. Е. Добин, Сюжет и действительность, Л., 1976.[↩]
  2. См.: А. И. Павловский, Анна Ахматова. Жизнь и творчество. Книга для учителя, М., 1991, с. 120.[↩]
  3. Там же, с. 113.[↩]
  4. А. Хейт, Анна Ахматова. Поэтическое странствие. Дневники, воспоминания, письма А. Ахматовой, М., 1991.[↩]
  5. В. Черных, Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. Часть 1. 1889 – 1917, М., 1996.[↩]
  6. «Воспоминания об Анне Ахматовой», М., 1991. [↩]
  7. М. Л. Гаспаров, Избранные труды, т. III. «О стихе», М., 1997, с. 478, 491.[↩]
  8. В. А. Катанян, Не только воспоминания. К истории издания Маяковского. – «Дружба народов», 1989, N 3, с. 224.[↩]
  9. Такой тонкий ценитель литературы, как В. Ходасевич (впрочем, не считавший поэтом В. Маяковского, а поначалу и О. Мандельштама), 9 августа 1915 года писал своему ближайшему другу С. Киссину (Муни) в связи с мировой войной и настроениями среди русской интеллигенции: «Каким надо быть мерзавцем, чтобы где-то в проклятом тылу разводить чеховщину! Ведь это же яд для России, худший, чем миллион монополий, чем немецкие газы, чем черт знает что! А российский интеллигент распускает его с улыбочкой: дескать, все равно пропадать… И вот, подвернулись мне письма Антона Павловича Чехова – Царство ему Небесное, но был бы он жив, я бы его повесил» (Владислав Ходасевич, Собр. соч. в 4-х томах, т. 4, М., 1997, с. 396).[↩]
  10. Владислав Ходасевич, Собр. соч. в 4-х томах, т. 4, с. 595.[↩]
  11. «Записные книжки Анны Ахматовой (1958 – 1966)», М. – Torino, 1996, с. 227.[↩]
  12. В. Черных, Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. Часть 1. 1389 – 1917, с. 35.[↩]
  13. А. Хейт, Анна Ахматова. Поэтическое странствие, с. 95.[↩]
  14. См.: Р. Д. Тименчик, Ахматова и Пушкин. Заметки к теме. – «Ученые записки Латвийского государственного университета имени Петра Стучки», т. 215. «Пушкинский сборник», вып. 2, Рига, 1974, с. 48 – 52. Р. Тименчик предполагает одновременное обращение к Городу и Недоброво.[↩]
  15. «Записные книжки Анны Ахматовой (1958 – 1966)», с. 267. [↩]
  16. Фотографию этой мозаики см. в кн.: «Ахматовские чтения», вып. 3. «Свою меж вас еще оставив тень…», М., 1992, с. 234.[↩]
  17. См.: «Анна Ахматова. После всего», М., 1989, с. 10 – 11.[↩]