Кормилов С. И. Маргинальные системы русского стихосложения / МГУ им. М. В. Ломоносова, Филол. фак. — М.: Моск. гос. ун-т, 1995. — 157, [2] с. — Библиогр.: с. 143–158 (361 назв.) и в подстроч. примеч.

1
МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
имени М. В. ЛОМОНОСОВА
ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ
С. И. КОРМИЛОВ
МАРГИНАЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ РУССКОГО СТИХОСЛОЖЕНИЯ
МОСКВА 1995
2
УДК 882.0
ББК 83.3. (2 РОС-РУС)
К67
Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Московского университета
Рецензенты:
доктор филологических наук Ю. Б. Орлицкий
доктор филологических наук О. И. Федотов
доктор филологических наук Л. Г. Фризман
Издание монографии осуществлено благодаря гранту, полученному в результате Всероссийского конкурса проектов по фундаментальным исследованиям в области гуманитарных наук. Конкурс проведен в 1993 г. Уральским государственным университетом, которому автор выражает глубокую благодарность.
В книге разграничиваются понятия основных, или самодостаточных, систем стихосложения и систем «маргинальных», трактуемых в своем стиховом качестве принципиально неоднозначно или с помощью экстрастиховых категорий. Впервые собран и классифицирован материал «лапидарного слога» как межсистемной метроритмической общности форм, литературных одностиший (моностихов), метризованной прозы, раннего свободного стиха (отличного от верлибра XX в.). Работа выполнена в теоретическом, историко-литературном и культурологическом аспектах.
Сергей Иванович Кормилов
МАРГИНАЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ РУССКОГО СТИХОСЛОЖЕНИЯ
ISBN 5-89042-005-4
© С. И. Кормилов, 1995
3
ОТ АВТОРА
Понятие «система стихосложения» существует в двух пересекающихся значениях. Во-первых, под системой стихосложения имеются в виду некие общие наднациональные принципы построения стиха, генетически вызываемые поначалу особенностями языковых просодии: метрическое, или квантитативное (целиком или частично) стихосложение (античное, аруд), тоническое (господство тонического принципа в английском, немецком, русском стихе), силлабическое (господство силлабического принципа во французском или польском стихе) и др. Во-вторых, так же называются конкретные разновидности стиха, качественно (а не только количественно) отличные друг от друга. С этой точки зрения силлабо-тоника, логаэды, дольник, тактовик, акцентный стих, подчиняющиеся, скажем, в русском стихе общим тоническим закономерностям, будут разными системами.
Некоторые языки с широкими просодическими возможностями позволяют строить стих на разных принципах, что ведет к логическому отождествлению широкого и узкого значений понятия «система стихосложения». Например, в эстонском языке, как отмечал Я. Р. Пыльдмяэ, фонологичны выделенность слога и долгота, а ударение «не фонологично». Сами по себе и в сочетаниях они дают восемь возможностей, которые все реализованы в эстонской поэзии, только одна из систем в 1960-е годы не употреблялась [4, с. 7–9]1 (по мнению М. Л. Гаспарова, «современный эстонский стих пользуется по меньшей мере пятью системами стихосложения /…/») [1, с. 238]. Однако М. Ю. Лотман не признал систематизацию Пыльдмяэ теоретически адекватной: «Так, предпосылкой силлабического стихосложения является не наличие слогов, характеризующее любой язык, но их выделенность, которой в русском языке из-за редукции безударных нет. Следовательно, силлабика и силлабо-тоника в русском стихе невозможна, что противоречит исторической практике» [3, с. 85]. Языковой фактор в системах стихосложения в целом менее значим, чем культурный, — это доказывает обширнейший материал М. Л. Гаспарова [1], хотя, думается, нужно говорить и об историческом повышении роли национальных языков [2, с. 252–256].
Трудности, возникающие в процессе исторических исследований стиха, да и проб его разных логических типологий, дали М. Ю. Лотману повод утверждать: «Понятие системы стихосложения (СС) является в стиховедении одним из наиболее фундаментальных и, одновременно, устаревших /…/. Понятие СС утвердилось в европейской науке о стихе в самом начале ее развития и представлялось
1 Указывается номер в списке литературы (см. в конце книги).
4
столь очевидным, что до сих пор используется практически в первоначальном значении» [3, с. 83–84].
Между тем понятие системы стихосложения, строго говоря, не вполне системно или системно с точки зрения стиха в целом, его основных отличий от прозы. При любых разъяснениях слова «система» (для массового пользования официально предлагается дефиниция, которая выглядит весьма общо и абстрактно: система — это «совокупность элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, к-рая образует определенную целостность, единство» [5, с. 584]) необходимо, чтобы система предполагала качественное изменение входящих в нее элементов. Элемент, взятый в данной системе, не равен самому себе, взятому изолированно или в другой системе. Но долготы и краткости, слоги и ударения как таковые в разных «системах стихосложения» остаются теми же долготами, слогами, ударениями. Однако это не основание для того, чтобы менять устоявшиеся термины теории литературы. Нужно идти дальше, выявлять новые аспекты понятия, не довольствуясь существующими стиховедческими абстракциями. В настоящей работе вводится третий уровень понимания систем стихосложения — разграничиваются системы основные, самодостаточные, и маргинальные, находящиеся на стыке между очень разными формами и, более того, разными сферами литературы и культуры.
Маргинальные системы стиха и вообще метрического и ритмического в широком смысле1 строения речи отнюдь не вытягиваются «в одну линию», имеют сущностно различный характер. Это может быть стык а) разных основных систем стихосложения (системная амбивалентность и поливалентность), б) стиха и особенностей творческого процесса, результатом которого он является, в) стиха и сверхстиховых признаков произведения, главным образом устойчивых ореолов, в том числе связанных с иноязычными культурами, культурным прошлым, вообще с иными культурными пластами, г) стиха и прозы, д) поэзии и непоэзии, синкретических и синтетических сфер человеческой практики, е) метро-ритмической организации текста и способов его звуковой и зрительной реализации (пение, особая декламация, специфическая форма записи и печатного набора). Характер той или иной — как основной, так и маргинальной — системы определяется и ее местом в конкретно-историческом соотношении разных форм стиха и прозы, ритмической организации речи. Разумеется, в работе рассматриваются не все возможные на этих путях взаимодействия, а те, которые обусловливают своеобразие и тип функционирования данного ритмического
1 Имеется в виду не только силлабо-тонический ритм, выступающий, по А. Белому, конкретной реализацией метра, но ритм как родовое понятие, по отношению к которому метр есть обобщение определенных частных форм.
5
строения. Все «стыки» берутся именно в отношении стиха, а также его взаимодействия с прозой.
Преимущественное внимание уделяется нескольким наиболее распространенным и представляющим особый интерес для теории маргиналиям. Впервые широко вводится в научный оборот соответствующий материал. До сих пор он затрагивался главным образом или исключительно в статьях автора этой книги. Автор привержен к такой теории литературы, которая основывается на многообразных фактах истории словесности, обследуемых по возможности в полном объеме. В работе привлекаются произведения многих выдающихся художников, таких, как Г. Р. Державин, Н. М. Карамзин, М. Ю. Лермонтов, А. А. Фет, Л. Н. Толстой, Н. С. Лесков, А. М. Горький, А. Белый, А. М. Ремизов, В. В. Маяковский, В. В. Набоков и др., но также и произведения далеко не высокого уровня и не собственно литературные, в любом случае являющиеся фактами если не истории литературы, то истории культуры. Своего рода литературоведческий аристократизм, господствующий в тематике наших исследований, должен быть преодолен; одна только «хорошая история» — уже не история, а что-то другое. Поэтому автор, стремясь реализовать именно системный подход, основанный на диалектике и историзме, вместе с тем допускает плодотворность культурно-исторической методологии. Она, конечно, содержит угрозу описательности. Но в начальном пункте исследования почти нетронутой темы приходится выбирать между описанием, разумеется, систематизированным, и всесторонним анализом текстов. Если последний не всегда достаточно развернут, это не упущение, а вынужденная отсрочка более полного осуществления замысла.
Привлечение многих десятков имен поэтов и писателей, сотен текстов от одностишных стихотворений до объемистых романов, естественно, не могло быть результатом только индивидуальной работы. Ряд источников стал известен автору благодаря устным и письменным сообщениям коллег: В. С. Баевского, А. Л. Жовтиса, В. И. Забурдяевой, Х. Г. Короглы, А. М. Коссовской, Н. И. Либана, С. А. Матяш, В. А. Сапогова, М. И. Шапира и особенно М. Л. Гаспарова, Ю. Б. Орлицкого и О. И. Федотова. С глубокой признательностью им автор посвящает книгу товарищеской солидарности стиховедов и вообще всех исследователей литературы.
6
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ФУНКЦИОНАЛЬНО-ГЕНЕТИЧЕСКИЙ И ИСТОРИЧЕСКИЙ ПОДХОД К СТИХУ И ПОНЯТИЕ МАРГИНАЛЬНЫХ СИСТЕМ СТИХОСЛОЖЕНИЯ
I. Стих и проза. Силлабо-тонический принцип и маргинальность. Основные системы стихосложения в русской литературной поэзии XVIII–XX веков — это силлабика, силлабо-тоника, логаэды, переходные к акцентному стиху — дольник и тактовик, собственно акцентный стих и верлибр. Для их разграничения обычно бывает достаточно формально-типологических параметров. Это тот или иной тип акцентологии: слоговая соизмеримость с минимальными акцентными регуляторами в силлабике, определенная последовательность ударений, повторяющаяся в пределах допустимых вариаций из стиха в стих — в силлабо-тонике (почти без вариаций в логаэдах), частичная упорядоченность междуиктовых интервалов: амплитуда колебаний в дольнике не более одного, в тактовике не более двух слогов (обычно 1–3) [см.: 61, с. 15–16], некая упорядоченность ударности (необязательно равноударность) при свободе междуиктовых интервалов — в чисто акцентном, или тоническом стихе, наконец, воспринимающаяся на фоне предшествующих систем свобода, как силлабическая, так и акцентная, с установкой на соизмеримость принципиально неравных строк (по Ю. Н. Тынянову, «установка на метр» [93, с. 55] при отсутствии метра и размера) — в верлибре [см. 43]. Все это ярко выраженные дифференцирующие признаки (хотя и не исключающие переходных форм и всевозможных сочетаний), чтобы считать основные системы русского стиха в принципе самодостаточными, не требующими как правило дополнительных «указаний» на природу той или иной стихотворной формы.
Тем не менее об абсолютной самодостаточности говорить не приходится. Прежде всего, предполагается специфически стихотворная запись «в столбик». Она отражает действительно важнейший признак стиха — «двойную сегментацию», или наличие ритмических связей по вертикали, а не только (или просто не) по горизонтали. Большинство стиховедов, поддерживая идею Ю. Н. Тынянова о единстве и тесноте стихового ряда [93, с. 66–67, 72], именно в «двойной сегментации» видит главное и достаточное отличие стиха от прозы.
Например, П. А. Руднев пишет, что «стих — это подсистема поэтической речи, реализуемая в текст при помощи механизма двойной сегментации (языковой, синтаксической, и стиховой, метрической) или двойного кодирования (М. Ю. Лотман — С. А. Шахвердов). Проза — это подсистема поэтической речи, реализуемая в текст при помощи механизма одинарной, чисто языковой (синтаксической) сегментации» [79, с. 82–83]. Но едва ли стоит отождествлять
7
«двойную сегментацию» и графику. Строго говоря, «вертикальные связи» — терминологическая условность, в звучащей речи никаких вертикалей нет, есть просто периодичность разных масштабов. Расчлененность основных единиц ритма в звучании осуществляется фонетически, а не графически. Не так уж редко, в том числе в научных работах — для экономии места, стихи цитируются «в строчку». Это, конечно, условная, не адекватная запись, но можно ли считать, что при этом любые стихи, включая общеизвестные, автоматически превращаются в прозу? И сами авторы — художники, как М. Горький в «Песнях» о Соколе и Буревестнике (в XX в. предостаточно и других примеров), записывают тексты, построенные по всем правилам силлабо-тонического стиха, со стихоразделами, «в строчку», подобно прозе. С точки зрения П. А. Руднева и многих других, это и есть проза, хотя и с метром и размером. М. Л. Гаспаров использует термин «мнимая проза» [94, с. 14–15]. Но «мнимость» здесь все-таки не полная, по крайней мере происходит приближение стиха к прозе как таковой. Восприятие этих текстов в качестве стихотворных зачастую требует какой-либо дополнительной поэтической установки1: текст должен быть более или менее пространным, чтобы повторяемость ритмических единиц улавливалась (стихотворное восприятие может включаться не сразу), не сливаться в непрерывную последовательность стоп, в нем должны быть признаки содержания и формы, характерные именно для стихов, нежелательны сильные переносы.
Эксперименты нескольких, очень разных исследователей, не ссылавшихся друг на друга, — М. П. Штокмара [101, с. 191–192], С. М. Бонди [99, с. 88–89], Г. В. Артоболевского [7, с. 76–77], В. А. Назаренко [62, с. 391], Г. Н. Поспелова [72, с. 183], Л. И. Тимофеева [86, с. 265; 87, с. 27, 29], М. М. Гиршмана [27, с. 30], А. Л. Жовтиса [33, с. 65–66] — показали, что «прозаическая» запись стихов может скрадывать не только конкретный метр и ритм 4Я, 5Я (иногда с отступлениями), 5Х2, гекзаметра, но и всякую установку на стих. Причины неузнаваемости даже самых распространенных размеров, кроме снятия стихотворной записи, различны, но близки. Л. И. Тимофеев сочинил заведомо не поэтический текст, от которого ожидать стихотворности нелогично: «Лаборант Петровский, до обеда вышедший из университета, встретил свою дочку по дороге в магазин аптекарских
1 Ю. Н. Тынянов нехотя признавал и это стихами с оговоркой: «Если мы все же считаем стихами стихи без графического знака стиховой установки, то это обычно стихи с максимумом выполненных условий, которые уже известным образом кристаллизовались в систему [93, с. 65].
2 В стиховедении основные силлабические метры обозначаются сокращенно Я. Х, Д, Амф, Анап, дольник — Д-к, трехсложник, варьирующий анакрузу, — ТВА. Цифры при этих обозначениях определяют стопность или количество иктов.
8
товаров. День был неприветливый. Навстречу било мокрым снегом. Лаборанту явно нездоровилось, к тому же он с утра, как назло, не поладил с ректором и был обеспокоен» [85, с. 265]. C. М. Бонди взял гекзаметр Жуковского с установкой на снятие античного ореола («Сказка о царе Берендее») и потому не сразу воспринимающийся как этот знаменитый античный размер, к тому же с обилием переносов, которые при отсутствии стихотворных строк перестают быть переносами — синтаксис соединяет речевой поток воедино. Собственно, «смазанные» переносы присутствуют во всех экспериментах. Исчезает и рифма, как во втором примере Л. И. Тимофеева — четверостишии 4Я из Ап. Григорьева («Две судьбы»): «Своя семья, известный круг своих, которые играли по грошу в преферанс, супруг, всю жизнь не ведавший печали» [87, с. 29]. Г. В. Артоболевский и Г. Н. Поспелов тот же эксперимент проделали с 4Я Пушкина.
Разграничение понятий стиха и поэзии тоже не абсолютно. С одной стороны, можно писать (и писались) ученые трактаты в стихах, но есть и «стихотворения в прозе», т. е. художественные лирические произведения без признаков стихотворности. Это говорит о том, что стих и поэзия — далеко не одно и то же. С другой стороны, в ряде случаев и прежде всего в коротких текстах поэтичность является непременным условием стихотворности, наикратчайшие тексты особенно показательны. Моностих Карамзина «Покойся, милый прах, до радостного утра!» — вполне стихотворное произведение, а плакат «Идеи Ленина живут и побеждают» (акцентологически — тот же, только с иной цезурой, 6Я) в этом смысле по меньшей мере сомнителен, хотя в стихотворном контексте и это будет стихом, как стал стихом лозунг Маркса и Энгельса «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», поставленный в начало стихотворения Н. М. Минского «Гимн рабочих», после чего подобрано в рифму: «Наша сила, наша воля, наша власть, / В бой последний, как на праздник, снаряжайтесь. / Кто не с нами, тот наш враг, тот должен пасть» [60, т. 1, с. 118]. Отсутствие контекста подчас чрезвычайно затрудняет определение как метро-ритмической, так и функциональной природы некоторых самостоятельных высказываний.
Но дело не только в ближайшем контексте или его отсутствии. Очень существен также самый широкий контекст, определяющий ритмическое ощущение стиха и прозы и тех или иных форм. Правда, любое ощущение бывает субъективным. Однако субъективность преодолима, если при восприятии учитывается авторское задание, намерение поэта, неважно, вполне ли теоретически осознанное, но реально присутствовавшее в творческом акте и определимое по косвенным показателям, в том числе и по контексту, узкому и широкому.
А. А. Илюшин привлекает внимание к таким категориям, «как «авторская воля» и «стиль эпохи». Почерпнутые отнюдь не из стиховедческого обихода, эти понятия тем не менее имеют свой стиховедческий аспект» [35, с. 65]. Еще в начале
9
1960-х годов С. В. Шервинский говорил, что «один и тот же речевой кусок может почитаться прозой или стихом — в зависимости от отношения к нему его сочинителя /…/. Разрешите прибегнуть к аналогии: в живописи одно и то же изображение, например, “голова старика”, может быть и “портретом”, и “натурщиком”, в зависимости от того, как к своему произведению подошел автор. Фраза, взятая отдельно, может быть внешне “стихом”, но по существу прозой. С. М. Бонди подсказал мне превосходный пример: “Герман немец: он расчетлив, вот и все! — заметил Томский”1. По форме это хорей, по существу — отрывок прозы, поскольку таково было отношение к этой фразе самого Пушкина» [57, с. 621]. Естественно, дело тут не только в «отношении», но в принципе подход верный.
Читатели той или иной эпохи, со своей стороны, занимали, так сказать, самостоятельную позицию. В. К. Кюхельбекер в статье 1817 г. «Взгляд на нынешнее состояние русской словесности» [48, с. 434] и А. С. Пушкин в письме к Плетневу от 7 января 1831 г. [73, т. X, с. 258] отмечали, что в массовом сознании стихи без рифм не считались стихами; впрочем, сам Пушкин в юности откликнулся на появление белого бесцезурного 5Я Жуковского («Тленность», 1816) краткой пародией с завершением «/…/ что, если это проза, / Да и дурная?..» [73, т. 1, с. 310]. Брат поэта Лев Сергеевич вспоминал: «Жуковский этому смеялся, но не уверил Пушкина, что это стихи» [74, с. 34]. А. К. Толстой писал, что его драматический белый 5Я актеры превращают в прозу [88, т. 3, с. 454; т. 4 с. 194, 202]; по свидетельству А. Я. Панаевой (Головачевой), дочери актера Я. Г. Брянского, они и раньше, при А. А. Шаховском, обходились со стихами (тогда в основном рифмованными) не лучше [69, с. 22]. Отчасти тому было виной невежество читателей и актеров, актеры нередко «съедают» стихи в своем чтении и по сей день. Однако субъективные причины долгое время базировались и на объективной — влиянии французской культуры (что прямо констатировал в связи с приверженностью к рифме Кюхельбекер в указанной статье). Во Франции стихи без рифм вплоть до XX в. были не в ходу. Без них во французских силлабических стихах, пишет М. Л. Гаспаров, «недостаточно бы выделялись стихоразделы и строки сливались бы в прозу (это было обычным возражением французских традиционалистов против отказа от рифмы)» [1, с. 154]. По мнению И. Левого, и в Англии граница между «прозой и нерифмованным стихом зыбка», «слушая английскую драму в стихах, мы не воспринимаем текст как стихи, а слышим спокойную речь, оттеняемую разве только сменами темпа» [50, с. 272, 340].
Следовательно, бесспорные с точки зрения неких абстрактных теоретических универсалий стихи реально функционируют далеко не всегда в таковом качестве. Если учесть и исторический аспект,
1 Знаменитый пример Б. В. Томашевского [90, с. 281].
10
нельзя не поддержать М. Г. Харлапа: «Граница между стихами и прозой меняется в зависимости от эпохи, литературного направления, школы и т. д.» [98, с. 81].
Разным бывает и функционирование тех или иных конкретных форм. Так, до разграничения дольника и тактовика М. Л. Гаспаровым [26, с. 79–90; 25, с. 294–371] переходные формы от силлабо-тоники к акцентному стиху и сам акцентный стих нередко воспринимались даже стиховедами как нечто идентичное, да и теперь это убедительное в основном разграничение не принимается, например, Н. А. Богомоловым [13, с. 20, 22].
Иногда заведомые ошибки при определении систем стихосложения или размеров, что не редкость даже в работах тех, кто специально пишет о поэзии [см. 96], имеют некую субъективную «базу». Скажем, С. В. Калачева в брошюре «Стихосложение» (1970) относит к тонической системе стихосложения ямб Блока, 3Амф С. Кирсанова, специфический длиннострочный вольный двусложник Маяковского, дольники того же Маяковского и Р. Рождественского (притом что «Дольник» — другой, предшествующий раздел брошюры) и лишь немногие строки действительно тонического стиха [37, с. 39–49]. Ошибки спровоцированы записью уступами или «лесенкой», которой, впрочем, нет у Блока: «А во́н и долгопо́лый — / Сторо́нкой — за сугро́б…» (по С. В. Калачевой — двухударный тонический стих, хотя даже ударения расставлены на четных слогах [37, с. 39]). В монографии того же автора «Выразительные возможности русского стиха» (1977) отнесение к тонической системе, например, дольника Маяковского из цитирующихся «Стихов о советском паспорте» [36, с. 161] (можно привести и другие примеры подобных трактовок) еще объясняется своеобразной концепцией, согласно которой практически весь стих Маяковского, даже с ямбическим и хореическим строением, является тоникой [36, с. 162–163, 170]; но ничем не объяснить то, что конструкция
Пою златовенчанну,
Прекрасную Венеру,
Защитницу веселых
Киприйских берегов и т. д.
расценивается как «повторение коротких четырехстопных хореев» [36, с. 84], в то время как перед нами не хорей, а ямб и не 4-стопный, а 3-стопный. Загадочно выглядит и выражение «16-стопный хорей в «Песне о Буревестнике» М. Горького» [36, с. 56]. Ошибки этого же стиховеда при определении размеров и систем стихосложения в книге «Стих и ритм» (М., 1978) показал О. И. Федотов [96, с. 123–126]. Несмотря на квалифицированное предостережение, С. В. Калачева осталась верна себе и в наиболее обширной своей работе «Эволюция
11
русского стиха» 1 (1986). Так, о тоническом, не имеющем стоп стихотворении Маяковского «Нате!» сказано: его «можно отнести к хореическим, потому что 43 стопы являются хореическими и только 27 — ямбов. Если учесть, что 26 пиррихиев можно прибавить к ведущей форме, то ямбы составят немного более четверти (28%)» [38, с. 238]. Подсчеты представляют здесь мнимую точность, так как подсчитывается то, чего нет. После цитаты из «Железного Мессии» В. Кириллова (12 строк дольника на дактилической основе, из них лишь две с амфибрахическим зачином) говорится, что «Железный Мессия» написан «анапестом, то есть еще более напевным размером», чем амфибрахий [38, с. 258), — пояснение особенно выразительное ввиду того, что в приведенной цитате именно на анапест нет никакого намека. Курьезное неумение определять простейшие исходные данные для всякого стиховедческого анализа «подкрепляется» теоретическим положением, будто бы тонический стих (с выделением отдельного слова) есть последняя стадия одинакового «чередования» одних и тех же систем стихосложения не только в русской, но и в «большинстве европейских литератур» [38, с. 5]. Автор не просто видит не то, что есть, а видит преимущественно то, что хочет видеть для подтверждения «концепции». Поэтому и Маяковский берется главным образом как представитель чистой тоники, замещая собой и даже одной своей ипостасью всю поэзию XX в. Подобное обоснование, естественно, лишь усиливает субъективизм в интерпретации стиха2.
У Маяковского, который не был стиховедом и говорил, что он никогда не знал ни ямбов, ни хореев, никогда не различал их и различать не будет [56, т. 12, с. 86], как известно, есть большой корпус стихов, написанных сверхдлинными вольными ямбами и хореями. Безусловно отталкивание от традиционных двусложников. При отсутствии постоянной цезуры и произвольном варьировании длины строк точная стопность каждой из них не улавливается, «даже трудно иначе, как по пальцам, считать» [25, с. 373], в результате и сам стопный принцип смазывается [31, с. 566] . «Когда Н. С. Тихонов в 1935 г. справедливо заметил, что Маяковский в конце своей деятельности все чаще обращался к хореям и ямбам («Юбилейное», «Товарищу Нетте…», «Во весь голос» и др.), С. И. Кирсанов возразил ему, что на этих ямбах «лица нет», — и это было тоже верно» [61, с. 377]. Н. А. Богомолов пишет, что «не всякий читатель, привыкший к вольному ямбу Крылова или Грибоедова, уловит в стихотворении
1 В ее основе — докторская (!) диссертация, защищенная в МГУ (официальные оппоненты — Б. П. Гончаров, А. В. Западов и А. И. Ревякин).
2 Ошибки и неверные трактовки при определении систем стихосложения и размеров встречаются и у таких известных теоретиков литературы, как Г. Н. Поспелов [Поспелов Г. Н. Лирика среди литературных родов. М., 1976. С. 104, 108, 166, 188] и Л. И. Тимофеев [87, с. 163, 247].
12
Маяковского “Сергею Есенину” чистейшей воды вольный хорей, где число ударений может колебаться от одного /…/ до восьми /…/, а в стихотворении “Юбилейное” есть даже 10-стопная хореическая строка /…/» [13, с. 28].
М. Л. Гаспаров первоначально настаивал на том, что это обычные хореи и ямбы, «метрический принцип (стопность, т. е. правильная периодичность сильных мест) здесь господствует, силлабизм и тоника ему подчинены» [25, с. 397]. Вместе с тем отмечались сближение силлабических и тонических признаков и общая интонация вольного хорея, дольника и акцентного стиха в рамках одного произведения, расценивавшиеся все-таки лишь как «внешнее единство» в плане метрики. Впоследствии М. Л. Гаспаров уточнил: в этих стихах Маяковский «упорядочивал раскованный ритм чистой тоники» (т. е. шел не прямо от силлабо-тоники); они противопоставлены «классическим» ямбу и хорею как, видимо, неклассические, отличающиеся употреблением сверхдлинных строк, отказом от цезур и сглаженностью вторичного ритма; эти «вольные размеры представляют собой максимальное для силлаботоники приближение к прозе /…/» [24, с. 213]. Приближение к прозе — это уже более существенно, чем затрудненный подсчет стоп. Затрудненность восприятия стопной организации этого стиха вообще, легкость его перехода в дольник (при традиционной слабой стыкуемости русских двусложников с дольником) и акцентный стих говорят о том, что перед нами не субъективная особенность восприятия, а объективный признак стиха. Нет той установки, которая есть в классической силлабо-тонике. Но по крайней мере недостаточно заявить в связи с практикой Маяковского, как С. В. Калачева, что «тонический стих с его волевой целеустремленностью (эта «целеустремленность» понимается, по сути, как родовой признак тоники. — С. К.) может сочетаться с упорядоченным чередованием ударных и безударных слогов» [38, с. 258]. Здесь получается, что это и есть тоника, но к тому же с силлабо-тоническим строением. На самом деле перед нами амбивалентная форма. В каких-то случаях заметнее силлабо-тоническое строение, а в каких-то — тоническое, но в целом это своеобразный синтез, некое новое качество.
Длинные стихи без цезуры и при равностопности могут выглядеть весьма непохожими на силлабо-тонику. М. Л. Гаспаров, приводя образцы бесцезурных 7Я и 7Х («По санному пути» Я. В. Година и «Истинное сладострастие — самодержавно…» В. Я. Брюсова), замечает, что «если в такое стихотворение вставить 6-стопную или 8-стопную строчку, заметить это будет трудно» [94, с. 84], хотя между собой 6-ти- и 8-стопные двусложники очень различны. Дело именно в резком ослаблении самого стопного принципа. Даже в 6Я без цезуры такое ослабление может иметь место, как в отдельных строках приводимого А. А. Илюшиным примера из цикла стихов В. Перельмутера о Вяземском «Остафьево»: «Воспитанное на одном впередсмотренье»,
13
«И стало быть, не дальше носа своего, / Зато — объемно, четко и несуеверно», «Издержками реалистичного письма, / Старательного и подробного чрезмерно», «Творимого не менее чем на века» [35, с. 152]. Это своего рода отступления от традиционной силлабо-тоники в ее же теоретически допустимых пределах.
Есть некоторые редкие формы, однозначное определение сущности которых невозможно и ненужно. К их числу принадлежит односложный стих, встречающийся у В. Ф. Ходасевича и И. Л. Сельвинского [см. 13, с. 51; 35, с. 19; 61, с. 477–478; 94, с. 84–85], например: «Лоб — / Мел. / Бел / Гроб. / Спел / Поп. / Сноп / Стрел…» — и т. д. (сонет «Похороны» Ходасевича [100, с. 189]). Можно считать такую организацию и силлабической, и тонической, и силлабо-тонической, менее всего — тонической, так как за отсутствием безударных слогов нет свободы варьирования их количества. Для неравнодушного к силлабике А. А. Илюшина «это подчеркнутая демонстрация силлабического принципа» [35, с. 19], и в данном случае спорить трудно: ограничение слоговое; остальное — производно. Тем не менее и одноударность — константный признак, и односложную стопу здесь можно видеть, ведь существуют действительно односложные стопы — в неодносложных стихах, как в «Возвращении вождя» (1921) М. И. Цветаевой: «Конь хром, / Меч — ржав. / Кто — сей? / Вождь толп» — и т. д. [94, с. 88]. На слух односложный стих неотличим по метро-ритмическим признакам от 2-стопного стиха в односложных стопах. Но М. Л. Гаспаров справедливо разводит их по разным рубрикам. В односложных стопах доминирует уже стопный признак, а не слоговой.
С увеличением же стопности возрастает тяготение к двусложникам или трехсложникам, т. е. к традиционной силлабо-тонике. Приводимое М. Л. Гаспаровым стихотворение Брюсова «Поэту» (1921), строки которого состоят уже не из двух, а из трех односложных стоп: «Дай снам власть, / Пусть вихрь бьет; / Взвей стяг — страсть: / Путь в даль — взлет!» [94, с. 88], — напоминает как 2Х, так и 1Анап, второй, пожалуй, сильнее, поскольку последнее (здесь третье) ударение традиционно самое заметное и подкреплено рифмой. А. А. Илюшин утверждает, что и в «Оде, собранной из односложных слов» (1761) А. А. Ржевского («Как я стал знать взор твой,/ С тех пор мой дух рвет страсть…») «силлабический критерий гораздо важнее, чем стопный, силлабо-тонический», и отклоняет собственное предположение о ее спондеической природе (строки по три спондея) [35, с. 19], но предположение это заслуживало бы большего внимания и развития. Не одержимый одной определяющей идеей В. Е. Холшевников пишет о той же оде: «В этом эксперимент. стихотв. Ржевский, вслед за Сумароковым, стремится показать, что ударения на односложн. словах имеют неодинаковую силу, поэтому стихотв. состоит не из сплошных спондеев, а односложн. слова образуют Ямб 3. Другими размерами прочитать нельзя: в Хор, Дак и Амф рифма
14
попадает на слабый слог, а в Ан нарушаются логич. ударения» [61, с. 65]. Количество слогов в стихе переходит в определенное стопное качество.
Свободное варьирование анакрузы в более чем одноиктных стихах (основных системах), кроме логаэда, не выводит стих за рамки данной системы: силлабо-тоники, дольника и т. д. В одноиктных ситуация иная. «Тема предчувствий» (1894) В. Я. Брюсова («Зигзаги / Волны / Отваги / Полны…») благодаря единой анакрузе амбивалентна лишь в плане метра, это 1Я или 1Амф [94, с. 84–85], однако «Ночь» (1914) В. В. Каменского: «Блещут / Вещие / Зарницы — / Озорницы / За рекой — / Рукой. / Огонь / В темнице / Огонится. / Конь / Конится…» [39, с. 65] — вполне допускает наряду со стопной трактовкой тоническую, тем более что появление в конце стихотворения пары дактилических рифм еще более подчеркивает слоговую свободу при фиксированной одноударности. Контекст эпохи и литературной среды (футуризм) такой трактовке не препятствует. Это уже амбивалентность на уровне разных систем, а не только двусложного и трехсложного метра.
Перечисленные формы при всем их разнообразии подпадают под определения силлабо-тоники, но не покрываются ими целиком. Налицо системные отличия. Если основные системы стихосложения в общем самодостаточны и обычно не требуют дополнительных обоснований своей сущности, то эти формы находятся на стыке весьма различных явлений, иногда противоположных по своим принципам — как силлабика и тоника, не просто объединяющиеся, а прямо сливающиеся в односложных стихах и стопах. Это маргинальные образования, к которым, как уже было сказано, понятие «система» приложимо даже больше, чем к основным системам стихосложения. В отношении последних берется самый ограниченный набор признаков, в сущности, попросту оппозиция ударного и безударного слогов и принцип их количественного измерения и соотношения. Маргинальные системы суть системы в другом, более полном и точном смысле: их метро-ритмические характеристики сами по себе, с точки зрения акцентологии и силлабизма, однозначно не определяются или вовсе не «работают», а актуализируются, будучи включены в какие-то иные, дополнительно взятые отношения. Понятием «система» можно пользоваться в разных масштабах. В данном случае «основные» значит не только более распространенные, но и самодостаточные, по крайней мере более самостоятельные, чем маргинальные. Маргинальные либо зависимы от внешних по отношению к одному только метро-ритмическому строению параметров и определяются иногда по совсем иным признакам, чем основные, либо не определяются однозначным образом.
Если не к маргинальным системам стихосложения, то к маргинальным системам метрики необходимо отнести метризованную прозу, часто именуемую в обиходе «метрической прозой Андрея
15
Белого». Этот вид метризации встречается в достаточно различных вариантах и функционирует тоже по-разному, в том числе и как стих. Переходным же образованием его нельзя не признать в любом случае. В отличие от Ю. Н. Тынянова и его последователей Б. В. Томашевский1 не был склонен проводить между прозой и стихом единую демаркационную черту, определяя их «не как две области с твердой границей, а как два полюса, два центра тяготения, вокруг которых исторически расположились реальные факты /…/. Законно говорить о более или менее прозаических, более или менее стихотворных явлениях» [91, с. 13].
2. Неравнострочные несиллаботонические стихи и маргинальность. Возьмем несколько примеров рифмованного стиха, не упорядоченного ни силлабически, ни тонически, ни силлаботонически.
1)
Аще паки про что и неумудренная,
но духовная любовь вся сия приимет за добрая.
Аще и не знаемъся с тобою никогда,
но таковою любовию подобает нам гарети всегда.
[70, с. 245]
2)
Великий Каракос
И маленький Мартирос.
Честь имею вас поздравить.
Кирик и Улита
Утюжная плита.
Марш.
[51, т. IV, с. 393]
3)
Другому то не показалось,
Что жив в твоих законах Бог;
Другому пагубой моей казалось,
Что я не лобзаю праха твоих ног,
Что не удостоился твоего лица зреть,
Что не насказал словес,
Что ты ко мне ни строчки не писала
И в ссылку уже послала.
[28, т. 1, с. 167]
4)
Уведомляю сим тебя, моя Наташа:
Костюшко злой в руках: Ура! Взяла наша!
Я всем здоров: только немножко лих
На тебя, что презрен избранный мной жених.
[67, с. 361]
1 Имеется в виду поздний Томашевский. Его предшественником в данном отношении был Б. И. Ярхо.
16
5)
О, как мила она,
Елизавета Тушина,
Когда с родственником на дамском седле летает,
А локон ее с ветрами играет /…/
[29, т. 10, с. 106]
6)
Граждане! Поймите же, наконец,
Голод дошел до ужаса. Надо дать есть.
Хлеба нет. Надо на золото его из-за границы привезть.
Мы нищи. А в церквах и соборах
драгоценностей ворох.
[56, т. 4, с. 194]
С формально-типологической точки зрения все эти примеры придется отнести к одной системе — по П. А. Рудневу или О. А. Овчаренко, свободному стиху с рифмой [78, с. 110; 63, с. 206–207]. Но с точки зрения генетической и функциональной это все совершенно разные системы даже независимо от того, что где-то пробивается горизонтальный ритм, где-то — анафорический, что-то недорифмовано и строки весьма различны по объему. Досиллабические вирши (здесь из эпистолии Стефана Горчака Федору Кузьмичу) внешне могут совпадать с верлибром XX в., но по существу эти системы противоположны друг другу. Свободный стих свободен от каких-то условий, а тут почти максимальная конвенциональность. Освобождаться досиллабическому стиху еще было не от чего. Для своей эпохи, в рамках которой мы только и воспринимаем вирши как эстетическое явление, это весьма несвободная форма художественной речи.
Второй пример — стихи семилетнего Лермонтова — попросту результат неумения и не может быть включен в собственно литературную систему. Это обычное баловство ребенка. Досиллабические вирши, в сущности, тоже результат неумения, но исторически обусловленного. Из системных отношений тогдашней литературы они, конечно, не исключаются.
Третий пример — заготовка Г. Р. Державина к стихотворению «Видение мурзы» (1783) — уже не неумение, а один из этапов тщательной работы. Самостоятельного значения он не имеет и относится не к области «готовой» литературы, а к предваряющему литературный факт творческому процессу.
Четвертый текст взят из письма А. В. Суворова к дочери (1794). Это своеобразный тип «домашнего» стиха, не имеющего общественной значимости. Вольности здесь — от игнорирования официального канона (недаром в начале XIX в. наименее строгий астрофический разностопный стих процветал в дружеских посланиях). Это не неумение, трудно допустить, чтобы образованный человек, владевший восемью языками, не знал элементарных правил версификации. Известны слова Суворова: «Не будь я военным, я был бы поэтом».
17
Другие, не «домашние» стихи он писал выдержанным размером [67, с. 360–362].
Пятый пример — стихи капитана Лебядкина из «Бесов» Достоевского. Примитивность персонажа показана через его «творчество». Но стихи отнюдь не примитивны, они искусно опримитивнены. Внесистемно рассматриваемый антиэстетический факт становится эстетическим в соответствующей системе. Через год после «Бесов» таким стихом заговорил капитан Повердовня в «Соборянах» (1872) Лескова [52, т. 4, с. 249, 250, 261, 539], столетие спустя такая же стилизация появилась в историческом романе Ю. В. Трифонова «Нетерпение» [92, с. 61].
Шестой пример — начало не озаглавленной агитки Маяковского 1922 г. Это уже совершенно сознательный отказ от метра и размера на фоне ряда признанных систем стихосложения и высокоразвитой прозы.
Для художественной литературы лишь первый и последний из шести примеров, при всей их генетической противоположности, функционально первичны, принадлежат к основным системам. Остальные могут быть восприняты и оценены превратно без дополнительных, сверхверсификационных, ситуативных пояснений: вот это мальчик писал, это склонный к добродушной шутке отец — дочери и т. д. Конечно, восприятие основных систем тоже требует определенных знаний, но тут контекст не ситуативный, а общелитературный, общеисторический.
В фигурном стихе, представляющем глазу некие пространственные изображения, неравнострочие не просто не свободно, а гораздо менее свободно, чем равнострочие в обычных стихах. Например, «Пирамида» (1809) Державина, расширяющаяся ровными уступами сверху вниз: «Зрю / Зарю, / Лучами, / Как свещами, / Во мраке блестящу, / В восторг все души приводящу. / Но что? — От солнца ль в ней толь милое блистанье? / Нет! — Пирамида — дел благих воспоминанье» [28, т. 3, с. 346]. По сути, кроме совершенно определенного, ровного, в том числе зрительно, рифмованного последнего двустишия 6Я, это не силлабо-тоника (скорее своеобразная силлабика, совершенно иная, чем обычная равносложная; впрочем, однозначный вывод невозможен), но она строже, скованнее, «конвенциональнее» силлабо-тоники. Еще строже написанное одноударным неравносложным, сужающимся стихом «Я» (1914) В. В. Каменского, где лексика нарочито подобрана так, чтобы в каждой следующей строке «выпадало» по одному слогу или звуку, а остальные звуки оставались: «Излучистая / Лучистая / Чистая / Истая / Стая / Тая / Ая / Я» [39, с. 21]. Стихотворение буквально тает, причем абсолютно целенаправленно. Даже самые рьяные приверженцы формально-типологического подхода вряд ли усмотрят в нем «свободный стих с рифмой». Державинский разноударный стих — во всяком случае не чисто силлабо-тонический и не акцентный, одноударный
18
стих Каменского допускает и силлабо-тоническое, и акцентное толкование, но тот и другой при отсутствии равносложности — строгие. Это особого вида логаэды, урегулированное строение которых обнаруживается и без циклического повтора данной конфигурации строк, т. е. основного логаэдического принципа: в том-то и дело, что здесь не обычный, а маргинальный логаэд, результат взаимодействия стиха как такового и зрительно воспринимаемого изображения.
«Треугольник» (1918) Брюсова, написанный для «Опытов по метрике и ритмике…» [15, т. 3, с. 524], метрически проще, это «нарастающий» ТВА, зато с весьма прихотливой) «отдаленной» рифмовкой (аБАВБАгВДЕгДЕг), причем первое слово «Я», будто безударное, рифмуется с «качая» и «не различая». (Брюсов ссылался как на источник на римскую поэзию III–IV веков н. э. [15, т. 3, с. 544], но в ней не было рифм.) «В русской поэзии, — комментирует М. Л. Гаспаров, — первые «фигурные стихи» такого рода принадлежат А. Сумарокову и А. Ржевскому; незадолго до Брюсова четыре таких стихотворения опубликовал И. Рукавишников» [15, т. 3, с. 633]. И. С. Рукавишников в статье «Фигурные стихотворения» требовал от таковых «соблюдения принципов метрики или метрики и рифмовки» и того, чтобы в них был «определенный счет букв». Приводимая им «Звезда» написана разностопным ямбом с «отдаленной» рифмовкой, но по две строки в начале и в конце односложны и, стало быть, не ямбичны: «и/кто», «где/я», при этом последние не зарифмованы, как и две предшествующие им: «глядеть, / где я». Здесь есть и цикличность — вторая половина стихотворения повторяет в перевернутом виде (не совсем точно) конфигурацию первой половины. Получаются контуры шестиконечной звезды [53, т. 2. стлб. 1028–1029].
А. А. Илюшин отвергает понятие «фигурная строфа», поскольку стихотворения Симеона Полоцкого, записанные в форме сердца, звезды и т. д., состоят из тех же силлабических двустиший, которыми он писал и обычные стихотворения. Материал, которым оперирует А. А. Илюшин (он приводит также пародию Е. Венского «Кочерга» на фигурные стихи Рукавишникова — простое рифмованное двустишие, только записанное «кочергой»), действительно позволяет сделать вывод, что речь должна идти не о строфике, а о графике [35, с. 126–127, 139], и вообще слово «строфа» в данном случае некорректно, коль скоро «строфа» не повторяется. Но в наших примерах фигурная графика не накладывается механически на равнострочные стихи, а непосредственно вырастает из «тела» неравнострочного стиха.
Вырастает он и из строения «Ромба» (1894) Э. Мартова и «Веера» (1914) С. Третьякова [94, с. 20]; в первом — ТВА, во втором — Амф, тот и другой разностопные. Однако этот разностопный стих не назовешь вольным, он скорее псевдовольный, направляемый графическим заданием.
19
Таким образом, фигурные стихи — дифференцированная по своим принципам структура. В упомянутом небольшом материале, даже не касаясь способа рифмовки, необходимо различать два в свою очередь дифференцированных типа:
1) чисто внешнюю фигурную запись равнострочного а) силлабического (С. Полоцкий) или б) силлабо-тонического стиха (Е. Венский);
2) фигуры, вырастающие из строения стиха, в том числе а) псевдовольной силлабо-тоники (упомянутые примеры Э. Мартова, С. Третьякова, В. Брюсова, с усложнением и отступлениями — «Звезда» Рукавишникова), б) псевдосвободного несиллаботонического стиха, хотя и с долей силлабо-тоники, как у Державина, и в) варьирующего анакрузу и клаузулу амбивалентного — силлабо-тонического и акцентного — одноударного стиха, как у Каменского1.
Показательно, что в одном типе фигурного стиха объединяются разные системы стихосложения: в первом силлабика и силлабо-тоника (равностопная), во втором силлабо-тоника (не всегда чистая), амбивалентный стих и стих неопределенного статуса, как у Державина, причем амбивалентный стих Каменского и стих Державина, существенно различаясь, тем не менее оба могут интерпретироваться как маргинальные логаэды. В свою очередь, единая система — силлабо-тоника — оказывается в обоих типах фигурного стиха: в первом равностопная, во втором неравностопная (впрочем, равностопная тоже, если считать стих Каменского не тоникой, а одностопным ТВА). Это всё характерные особенности маргиналий: то, что качественно различает формы стиха в основных системах, совсем не обязательно делает то же самое в маргинальных, и наоборот.
Другой, самый жесткий вид ограничения, налагаемого поэтом на себя в неравнострочных стихах, представлен в связных произведениях В. В. Хлебникова, С. И. Кирсанова и др., написанных палиндромами [см. 41]. В них максимально ограничена лексика, но неравнострочие как бы свободно, точнее, не задано. Однако это вынужденная «свобода», свобода от узости выбора: на протяжении целого стихотворения в строках, читающихся одинаково с обеих сторон, выдерживать равносложие, тем более стопный метр и постоянную рифму крайне трудно. Впрочем, И. Л. Сельвинский еще в 1926 г. умудрился написать стихотворение в палиндромах «Город энергий
1 Здесь не ставится вопрос о том, что первично — размеры или графика — и нет попытки исчерпывающей классификации фигурного стиха, как заключила О. Б. Маркова в кандидатской диссертации «Симметрия и асимметрия в стихотворном тексте» (Алматы, 1993. С. 116–117). Речь идет лишь о разных возможностях маргинального стиха.
20
игре не дорог…», выдерживающее ритм тактовика и за единственным исключением равноударность в 12 строках [94, с. 21]1.
Очень необычная неравнострочная метро-ритмическая организация — «рифмованная проза», которую М. Л. Гаспаров [24, с. 273; 94, с. 13–14] выделяет у Андрея Белого, например в стихотворении «Душа мира» (1902): «Вечной / тучкой несется, / улыбкой / беспечной, / улыбкой зыбкой / смеется. / Грядой серебристой / летит над водою — / — лучисто- / волнистой / грядою» — и т. д. [10, с. 85]. Строчки разной длины, трехсложниковые и дольниковые, скрепленные причудливой вязью рифм, тем не менее интонационно вытягиваются в единый речевой поток, в котором эти рифмы «тонут». Отдельная строка в качестве самостоятельного стиха не удерживается, не выделяется в должной мере из других. (Правда, С. В. Калачева в стихотворении 1906 г. «Похороны», где Белый частично реализует ту же установку, видит прямо противоположное — «обособление слова в самостоятельной строке», ведущее, по ее мнению, к тонике Маяковского [38, с. 215]). М. Л. Гаспаров не настаивает на том, что это только и непременно проза: «Граница между рифмованной прозой и стихом нетверда /…/» [24, с. 274]. Используя его же оппозицию «стихи для слуха» и «стихи для глаза» [1, с. 262–266], можно сказать, что это изысканный стих для глаза и метризованная проза для слуха (на слух вязь рифм весьма трудноуловима). Маргинальность такого способа ритмообразования несомненна.
В безрифменном неравнострочном стихе также реально устанавливаются разные системные отношения. Приводимый М. Л. Гаспаровым [94, с. 107–108] «свободный молитвословный стих» А. М. Добролюбова («Песня на работе», 1901) — не настоящий молитвословный стих, а его имитация. А. А. Илюшин справедливо выступает против сближения молитвословного стиха и верлибра, так как «свободный стих нового и новейшего времени в целом не напевный, не вызывает ассоциаций с музыкой в отличие от старого литургического стиха» [35, с. 10]. В маргинальных системах XVIII–XX веков взаимодействие стиха и музыки конститутивно в отличие от основных систем стихосложения: ямб в «обычных» стихах всегда ямб независимо от того, читается ли он глазами, вслух или поется. «Петь, в принципе, можно любой текст, в том числе и сугубо прозаический» [95, с. 15], но еще вопрос, остается ли он при этом сугубо прозаическим или превращается в напевный свободный стих: сфера явно маргинальная. С другой стороны, то, что есть уже в переводных оперных либретто XVIII в. и именуется сейчас вставками свободного стиха [21, с. 115, 116], только внешне совпадает с действительно
1 Живущий в Элисте поэт В. И. Пальчиков в 1990 г. выпустил книгу «Свод сонетов», в которую включил свои сонеты — предел самоограничения и изысканности данной формы, когда автор выдерживает и силлабо-тонику, и сонетную рифмовку.
21
свободным стихом, а на самом деле дважды ограничено в возможностях вариации — текстом оригиналов и мелодией. М. Л. Гаспаров выделяет также и в равнострочных стихах синтетическую сферу, связанную не с музыкой, а со специфической декламацией, — «стихи для глаза», например, тактовик русских конструктивистов, фиксирующий особыми значками движение интонации [1, с. 263].
В безрифменных разнострочиях имеется и контакт текста с изображением. Это элогиум, латиноязычная (но и переводившаяся) ораторская поэтическая проза, разбитая на строки разной длины, записываемые симметрично, с равномерными отступами справа и слева в зависимости от их протяженности (форма, особенно популярная в XVII в.). С. И. Николаев квалифицирует элогиум именно как прозу [63, с. 209–210, 215, 217]. У М. Л. Гаспарова есть утверждение, что всякий текст, разбитый на строки, превращается в свободные стихи, хотя бы и плохие [22, с. 209–210]. Ученый здесь не совсем последователен. В своих фундаментальных трудах он отнюдь не фетишизирует графику. Если признавать «мнимую прозу», то логично признать и мнимый стих. Другое дело, что мнимость и в этом случае не абсолютная, графическое членение действительно делает прозу похожей на стих, даже наделяет ее некоторыми свойствами стиха, но говорить о мгновенном переходе в совершенно другое качество едва ли стоит. Симметричная запись элогиума по строкам — способ частично компенсировать утрачиваемую на письме живую интонацию. И это тоже маргинальная система.
Чрезвычайно важен системно-исторический аспект. Молитвословный стих не только потому не верлибр, что синкретически связан с пением (в опере настоящий свободный стих синтетически, но тоже связан): у них и исторически функции совершенно разные. Некорректно искать свободный стих и в светской древнерусской литературе. Авторы литературных эссе о свободном стихе, например, В. Куприянов, В. Еременко (вслед за А. Квятковским и Кс. Некрасовой) или К. Джангиров, уверенно констатируют его древнерусское (хотя и не только) происхождение [47, с. 135–136; 30, с. 394–396, 403; 20, с. 10]; О. Овчаренко сомневается, ссылаясь на неизученность просодии языка Древней Руси, но остается в пределах формально-типологического подхода к системам стихосложения, в частности, однозначно говорит о верлибре «в старосербской поэзии, типологически довольно близкой древнерусской /…/» [64, с. 206].
Даже более серьезно настроенные стиховеды скованы этим подходом. Так, автор метрического справочника к стихам Жуковского С. А. Матяш определяет переложение «Слова о полку Игореве» все тем же нерасчлененным понятием «свободный стих» [80, с. 18, 25, 33]. Текст переложения разбит на неравные строки. Это стало устойчивой градацией, В. И. Стеллецкий даже подсчитал, в каком из переводов «Слова» сколько строк [84, с. 31]. В научном издании 1950 г. расчленен и оригинал, а в приложении Д. С. Лихачев напечатал два
22
своих разных перевода: «ритмический перевод», тоже расчлененный, и «объяснительный перевод» в обычной прозаической записи [83, с. 9–31, 53–75, 76–101]. Д. С. Лихачев не утверждает фактом своего «ритмического перевода», что «Слово» написано стихами. Это способ актуализации, выделения внутреннего ритма памятника, природа которого не поддается определению в категориях существующих поэтик. Вероятно, и В. А. Жуковский не претендовал на теоретическую и практически-поэтическую новацию, а тоже по-своему актуализовал улавливаемый им ритм оригинала. В литературной системе XIX в. это вряд ли было стихом, хотя не было уже просто прозой. В XX столетии другая ситуация, другой фон. Он, можно сказать, «прибавил стихотворности» переложению Жуковского (неизменность внешней фактуры художественных произведений не означает, что они вообще не меняются [см. 45, с. 68–71]), но все же не дает оснований отождествлять его ритм со свободным стихом как таковым. Авторы легальнейшего метрического справочника по Пушкину М. Ю. Лотман и С. А. Шахвердов отнесли к свободному стиху такие даже внешне разные произведения, как сказки «О попе» и «О медведихе» и миниатюра «Мне изюм / Нейдет на ум…» — нестандартно зарифмованный и записанный 4Х. Они оговаривают, что вынуждены это делать «при формальном подходе» [80, с. 153, 207], но тем более стоило избегать унификации терминологии, а с ней и самого материала, ведь в подсчетах все эти вещи дали одну общую цифру, сопоставляемую тут же с количеством «Св» Жуковского [80, с. 180].
Имитации «народного стиха» в XIX в., приближающиеся к подлинно речевому строению фольклорного песенного склада («Песня про царя Ивана Васильевича…» Лермонтова, стихотворения Л. А. Мея, А. К. Толстого и др.), по внешним, абстрактным, формальным признакам в принципе могут полностью или частично совпадать с каким-то современным верлибром. Но они качественно отличны и от фольклорного источника (во-первых, реально не песенны, во-вторых, относительная свобода строения ограничена — но не мелодией, а ориентацией на оригинал, точнее, на представление о нем, на ощущение его; поэты «подделываются» под него, а значит, далеко не свободны), и от новейшего свободного стиха: отличны всей аурой и тематикой, и стилем, автоматически требующими тяготения к тактовику, дактилическим окончаниям и т. д., в то время как автор верлибра в идеале руководствуется только своими индивидуальным поэтическим намерением (вероятно, поэтому в разных эссе о верлибре он определяется как особый способ мышления, «метод» и т. п. [47, с. 134; 30, с. 391, 398, 404–406; 20, с. 9]). Вышеупомянутый А. М. Добролюбов — интереснейшая в этом смысле фигура. В его «Собрании стихов» (М., 1990) немало дисметрических стихотворений, которые похожи одновременно на имитации «народного
23
стиха», не во всем четко выраженные, и на свободный стих. Вероятно, это какой-то уникальный синтез.
Новейший верлибр, тяготеющий к лирическим миниатюрам, тоже дает образцы любопытного синтеза — синтеза разных основных систем [66, с. 321]. В сборнике свободных стихов «Время Икс» (1989) есть, например, миниатюра В. П. Бурича (писавшего только верлибром) «Чего я жду от завтрашнего дня? / Газет». Формально — разностопное двустишие Я51, но в контексте свободных стихов это вариант свободного стиха: надо полагать, ямбическая конструкция здесь случайна, подсказана языком, а не поэтическим намерением. Тем не менее в столь коротком тексте это строение очень ощутимо. Форма системно амбивалентна и, следовательно, маргинальна.
У того же автора двустишие «Самолет прошел в темноте / наступая спящим на грудь» формально — урегулированный 3Д-к. В сборнике много и других метрически амбивалентных текстов: у А. Тюрина акцентное трехстишие, шесть строк К. Джангирова («После любви…») похожи на дольниковую прозу (строки ритмически тяготеют к слиянию). Стихотворения М. Орлова «Нежность» и «Тени далеких рассветов» записаны то ли в столбик, то ли в строчку, как проза. Трехстишие «Октябрь» В. Райкина состоит из 3Д, 2Амф и 3Д-ка, его же «Август. Сумерки» — двустишие 4Д-к 3Амф, «Кто кричит?..» — трехстишие 1Анап 2Анап 2Амф. Трехстишие Г. Лукьянова «Такая нежность на душе весной…» формально — 5Я1Я (с дактилическим окончанием) 3Я, но две последние строки легко сливаются в тот же 5Я, что и в первой строке (конечно, авторская воля незыблема, но сквозь трехстишие проглядывает равностопное двустишие), «Лучшую краску…» Сергея Шаталова — 2Д2Анап1Анап [20, с. 21, 59, 270, 358, 386, 387, 488, 489, 493, 499, 539] и т. д.
Особо стоит вопрос с таким маргинальным явлением, как подстрочник. Стих это или проза? В принципе даже не художественная проза, с подстрочника и прозаикам приходится переводить. И все же подстрочник как-то передает не только количество строк оригинала и их семантику, но и расположение слов, часто обусловленное стиховыми свойствами текста, членит речь не произвольно, а в соответствии с заданием того же стихотворного текста, т. е. по крайней мере элементов стиха в подстрочнике нельзя отрицать. Такой апологет верлибра, как В. Г. Куприянов (и, безусловно, следом за ним К. Э. Джангиров [20, с. 9]), даже принял за свободный стих подстрочный перевод латинского стихотворения из письма Г. С. Сковороды 1763 г. [47, с. 135], не обратив внимания не только на комментарий [82, т. 2, с. 243, 436], но и на весьма заметные отличия языка XX в. от языка XVIII в.
3. Перевод и калькирование стиха в плане стиховой системности. Есть три основных типа соотношения между стихом оригинальным
24
и переводным или калькированным: 1) перевод произведения без передачи его стиха, перевод иным стихом; 2) передача и стиха, и остальных элементов текста; 3) заимствование одного только стиха. В русской поэзии еще в пушкинскую эпоху господствовал неэквиметрический перевод неродственных форм. Такая фигура, как А. Х. Востоков, — исключение, а такая, как В. А. Жуковский, применявший вольный ямб в «Рустеме и Зорабе» и гекзаметр где угодно, — предельное выражение все-таки господствующей тенденции. Романтическая традиция эквиметричной передачи английских и немецких дольников (вместе с содержанием или по крайней мере с соответствующим ореолом) не подавила в конечном счете традицию их выравнивания в силлабо-тонику (у того же Жуковского, например).
Иная, но кое в чем аналогичная ситуация была в Польше. Л. Пщоловска показала, что хотя в XIX в. переводы с немецкого «имели решающее значение для создания как польского силлабо-тонизма, так и тонизма» [75, с. 273] (уже в XVIII в. силлабо-тоника встречается в переводах протестантских песен [75, с. 270]) и в оригинальной польской поэзии силлабо-тоника была с 1820-х годов достаточно распространена, тем не менее русские силлабо-тонические размеры до 1890-х годов не влияли на польские1 и переводилась почти исключительно теми или иными силлабическими размерами (в том числе разные русские — одними и теми же польскими) [75, с. 256, 259–260, 263, 266–270]. Ситуация в переводческой сфере решительно изменилась с начала XX в. и особенно в 40–50-е годы, когда силлабо-тоника стала переводиться эквиметрично, но на формы польской поэзии это вновь не оказало влияния: в ней распространился свободный стих [75, с. 269]. Польская исследовательница делает важные теоретические выводы: «/…/ переводный стих являет собой в значительной мере самостоятельный, особый мир, особую сферу, наконец, особую систему стихотворных форм». «Эта система, оказывается, создает собственные стихотворные приемы, собственную традицию, очень, впрочем, сильную, раз оказывает она воздействие многие десятки лет, не поддаваясь влиянию извне. /…/ прежде чем стать широко употребительным переводным стихом, размер должен хорошо укорениться в системе стихотворных форм национальной литературы, должен включиться в ее традиции» [75, с. 272]. Взаимодействие или воздействие вовсе не гарантировано: « /…/ перевод отнюдь не всегда является стимулом для создания в этой литературе новых форм или двигателем их развития» [75, с. 273]. И в XX в. русский силлабо-тонический стих влиял на польский не через переводы, а
1 М. Л. Гаспаров, участник того же сборника материалов конференции, где напечатана статья Л. Пщоловской, в своей книге 1989 г. [1, с. 221–224] уже не повторяет свой прежний общий тезис, что польская силлабо-тоника возникла под влиянием русской [24, с. 18].
25
благодаря знанию польскими поэтами русской поэзии в оригинале [75, с. 274].
Соображение о разных системах переводного — а также, добавим, калькированного — и оригинального стиха заслуживает всяческого внимания. В русской поэзии не все формы, иноязычные по происхождению или «инокультурные» по отношению к основной, натурализировались. Некоторые и не были на это рассчитаны. Скажем, «народный стих» песенного происхождения был обречен навсегда остаться «народным», связанным со своим содержательно-стилевым ореолом, как и раешник у Д. Бедного, С. Кирсанова, Л. Мартынова или Д. Самойлова. Это вечные маргиналии: для того чтобы понять, что эти формы не столь уж раскованны, как кажутся внешне, что они ограничены, связаны, скованы подражанием источнику (имитаторы отказываются от привычной им силлабо-тоники, преодолевают ее, а народный певец или балагур — нет), надо непременно знать об этом источнике и его особенностях, иначе восприятие данной формы будет превратным.
То же следует сказать о русском гекзаметре. Это первый распространенный русский дольник, 6Д-к, но он функционально не связан с другими дольниками, хотя внешне разница чисто количественная — в числе иктов. На русской почве он всегда был «классичен» не меньше, чем силлабо-тоника, хотя формально не силлаботоничен в строгом смысле (отнесение его практически всеми современными стиховедами к неклассическим формам — дань формально-типологическому подходу в чистом виде). Он был нормой независимо от того, каким было отношение к другим дольникам (иного происхождения). Его античный ореол не был развеян ни в XIX в., несмотря на все старания Жуковского, ни в XX, когда Павел Радимов упорно внедрял его в тематику из жизни русской деревни, но он так и не обрусел, а П. С. Коган удостоил Радимова всерьез сделанных сравнений с Гесиодом [42, с. 12,16]. Однако античный ореол сам по себе еще не релевантен в отношении маргинальных систем стиха. Есть он и у античных логаэдов на русской почве. Но это дважды разные системы. Разные формально-топологически: в логаэде строго урегулированные стопы, в гекзаметре — нет [17, с. 217]. Разные по признакам основной или маргинальной системы: логаэды остаются одной из основных систем стихосложения потому, что соблюдают стопный принцип независимо от происхождения — античный это логаэд или индивидуально-авторский. Для обнаружения в нем регулярных стоп достаточно повторяемости строк или строф, т. е. имманентного качества данного стиха. Гекзаметр же свое «право» на стяжения должен вечно подтверждать аналогией (пусть и совершенно искусственной) с античным прототипом. Только при этом условии он мог стать и стал «классическим» размером. Таким образом, маргинальный и «классический» стих не суть несовместимые вещи, и, наоборот, индивидуально-авторская форма, например,
26
логаэдическая (простейшая — строго урегулированный дольник), еще не есть препятствие для отнесения этого стиха к основным, самодостаточным системам.
Переводы далеких стиховых форм вместе с остальными элементами произведений тоже сохраняют за собой свойство маргинальности. М. Л. Гаспаров в «Очерке истории европейского стиха» дал образцы эквиметричных переводов самых экзотичных для русского стиха форм (цитата на языке оригинала и тут же перевод), например, аморфного византийского 12-сложника с казалось бы парадоксальным комментарием: «Русских переводов этого размера не существует» [1, с. 102]. Если сам перевел отрывок, то, по формальной логике, хоть один да существует, но это по формальной логике, а с точки зрения стиховой системности такого русского стиха действительно нет: это византийский, греческий стих, только на русском языке, калька, а не самостоятельная, самодостаточная разновидность русского стиха. Не будем же мы утверждать, что в русском стихе есть аллитерационный по своей сущности стих, если имеются лишь образцы — кальки древнегерманского аллитерационного стиха.
Калькированный стих может натурализоваться, а может и нет. Например, силлабо-тоника в русском стихосложении натурализовалась только со второго захода, хотя в обоих случаях ориентировалась на немецкие образцы. Переводы псалмов (написанные на определенные музыкальные мотивы) с немецкого Э. Глюка и И.-В. Пауса никакой традиции не породили и в собственно русский стих не вошли [18, с. 134–138]. Опыты их предшественников [24, с. 31–32] еще менее представительны. В. Н. Перетц, говоря, что «тонический стих Глюка и Пауса по существу немецкий» [71, с. 298], был совершенно прав. Это стих именно немецкий по существу, хотя и с русскими словами. Попытка же Ломоносова, калькировавшего немецкий стих без конкретного содержания, удалась, но своеобразно: калька ожила, когда отбросила ограничитель немецкой полноударности, и с тех пор силлабо-тоника как система есть самодостаточный стих независимо от культурной памяти (о немцах ли или о древних греках и римлянах).
Предпринимавшиеся в разное время попытки в оригинальных стихах (а не только в переводах с итальянского и т. д.) оживить умершую русскую силлабическую систему во всех случаях — совсем как тогда, когда используется силлабика японских хокку и танки [см. 94, с. 108–110], — были ее оживлением только в качестве маргинальной системы, по сути, кальки. О попытках Державина («На смерть Катерины Яковлевны, 1794 году июля 15 дня приключившуюся»), Кюхельбекера («Притча о блудном сыне. Рацея слепых гуслистов на сельской ярмарке. Силлабическим размером»), переводах Шевырева А. А. Илюшин пишет, что они, «будучи эпизодическими и разрозненными (не только в масштабе всей поэзии, но и в
27
творчестве отдельных поэтов, экспериментировавших с силлабикой), не могли, разумеется, сложиться в систему. То же самое можно сказать и о более поздних опытах силлабики Брюсова, Шервинского, А. Н. Толстого» [35, с. 13]. Характерно, что за это дело брались стихотворцы-стиховеды: С. П. Шевырев, В. Я. Брюсов, С. В. Шервинский [см. 94, с. 111], в совсем уже недавнее время Ю. И. Минералов в стихотворении «Антиох Кантемир» [59, с. 76–77]: для профана силлабика будет только странным, неправильным, неуклюжим, нелепым стихом. Другой ученый, С. С. Аверинцев, теперь создает новую маргиналию — литературные «духовные стихи» без сопровождения напева [6, с. 150–152], не пренебрегая, впрочем, в том же материале и силлабо-тоникой. В начале XX в. предпринимались и совсем уж условные опыты с квантитативным и «мнимо-квантитативным» стихосложением [94, с. 114–115].
4. Общая схема системной эволюции русского стиха и его соотношения с прозой. Эволюцию русского стиха современные стиховеды рассматривают через призму его соотношения с прозой.
Исторический подход позволил М. Л. Гаспарову сделать вывод об отсутствии в Древней Руси оппозиции «стих — проза». Вместо нее «жила другая противоположность: текст поющийся — текст произносимый» [23, с. 264]. О. И. Федотов говорит о происхождении стиха и прозы как таковых из общих источников [97]. На рубеже XVI–XVII веков вырабатываются необходимые теоретические представления, создаются первые русские руководства по версификации, появляется термин «вирши» и «возникают, наконец, начальные русские стихи в собственном смысле — досиллабические и силлабические вирши» [95, с. 3]. Правда, в гораздо более ранние времена книжники знали, например, южнославянские акростихи и сами сочиняли такие же [16]. Но эти тексты были связаны с церковным пением и соотносились с книжной традицией не собственно русского происхождения; самые образованные книжники, конечно, могли знать и западноевропейские стихи, но не искали им отечественных аналогий. В. К. Былинин пишет, что «регулярное применение построчный вертикальный акростих получит только с начала XVII столетия — в виршевой практике русских поэтов-аристократов и представителей “приказной школы” поэзии», и соглашается с мнением о связи этого процесса с «новым стилистическими веяниями» и «установлением естественного — акцентологического принципа чтения стихов» [16, с. 235].
Переход от досиллабического стиха к силлабике и затем к силлабо-тонике М. Л. Гаспаров объясняет стремлением все больше отделить стих от прозы, особенно подчеркивает роль перехода к силлабо-тонике — «это была не эволюция, а революция» [23, с. 269]. «Хореические» стихи в фольклоре — не хорей, а лишь внешнее его подобие, так как не являются специальным художественным
28
«приемом», возникают в основном благодаря свойствам языка, отмечает О. И. Федотов [97, с. 38, 42–45] (это, конечно, не исключает того факта, что Тредиаковский на первом этапе реформы отталкивался от народных песен: в конечном счете не они сыграли определяющую роль, а немецкая силлабо-тоника, на которую ориентировался Ломоносов [24, с. 35]). Квалифицировать высокую ритмическую упорядоченность тех или иных фольклорных песен «как силлабо-тонику или даже как стабилизировавшиеся ритмические формы тактовика (М. Гаспаров) мы не имеем права: появление силлабо-тонической каденции стихийно, обусловлено музыкальным напевом и теоретически не предуказано» [95, с. 32]1. Соответственно «хореические» тенденции в силлабике, даже очень сильные («За могилою Рябою» Ф. Прокоповича и т. п.), еще не делают ее силлабо-тоникой. А. Д. Кантемир в своем «Письме Харитона Макентина…», направленном против реформы Тредиаковского, «сконструировал в числе других одно стихотворение, которое сам, естественно, считал силлабическим, но которое тем не менее от первой до последней строки идеально укладывается в хореическую схему /…/» [35, с. 30]. Приведя этот пример, А. А. Илюшин тут же предостерегает от выведения определенных силлабо-тонических размеров из определенных силлабических: 13-сложник польского типа, казалось бы, очень похож на 6Я — александрийский стих, но Кантемир трансформировал стих с ямбическими тенденциями, непоправимо их нарушив, а Тредиаковский переделал в хорей. «Точно так же нельзя обманываться частичным сходством силлабического 11-сложника с женским пятистопным ямбом и видеть в первом реальный прообраз второго, поскольку источники их различны, история развития пятистопного ямба едва ли вообще пересекается с русским силлабическим стихотворством» [35, с. 31]. Действительно, упомянутый «хорей» противника силлабо-тоники Кантемира необходимо осознать как совпадающий с хореем вариант силлабики, впрочем, уже маргинальный, двойственный (хотя и не равноценно двойственный), ведь хорей в это время уже не был в русском стихе фикцией, задним числом внедряемой в него стиховедами.
М. Л. Гаспаров пишет, что «взгляды Тредиаковского на противоположность между стихом и прозой стали ощущаться как само собой разумеющаяся тривиальность, и ощущались так едва ли не до того времени, как в XX в. русским стиховедам пришлось столкнуться с явлением верлибра» [23, с. 277]. Мнение о четком противостоянии
1 Из вышесказанного следует, что даже не имеющие напева имитации «народного тактовика» XIX–XX веков не одно и то же с оригинальным тактовиком XX в. Во втором случае поэт придерживается данного расположения слогов между ударениями главным образом потому, что такова его воля, в первом же он зависит от образца (или своего представления о нем), подчиняется «воле» традиции и этим ограничен в выборе.
29
стихов и прозы в России до XX в. традиционно. Так, В. С. Баевский, опираясь на высказывания И. Н. Розанова, В. А. Пяста, Р. О. Якобсона, утверждал: «В России до XX в. стихи и проза четко противопоставлялись в сознании и писателей и читателей, что ярко проявилось в чередовании «поэтических» и «прозаических» эпох и поколений. Поэтому роль верлибра была тогда незначительна. С появлением же «Стихотворениий в прозе» Тургенева и последовавших за ними произведений лирической прозы Короленко, Бунина, символистов, а затем и советских писателей /…/ почва для распространения свободного стиха была подготовлена» [9, с. 87]. О. И. Федотов, также признавая «последовательное отмежевание» стиха от прозы, делает хронологическое уточнение: «Примерно с середины XIX века начинается «обратный» процесс. Вначале (во второй половине XIX века) интенсивно «прозаизируется» силлабо-тоника, а затем (в начале XX века) на авансцену выходят дольники, тактовик, акцентный стих и верлибр, активизируются полиметрические композиции./…/ И теперь уже проза “подделывается” под поэзию (А. Белый, Б. Пильняк)» [95, с. 13].
Действительно, «прозаизация» литературы происходит уже с XIX в., и прежде всего в том смысле, что проза начиная с позднего творчества Пушкина становится основой литературы — и, видимо, навсегда, оттесняя на второй план стихи как более архаичную по происхождению форму собственно художественной словесности [55, с. 23, 26] — более архаичную не для России, где в средние века был синкретизм прообразов того и другого, но для большинства литератур мира, в том числе влиявших на русскую. «Чередование» в русской литературе «поэтических» и «прозаических» эпох весьма относительно и не отменяет отмеченной закономерности, основной для мировой литературы XIX–XX веков. Естественно, укрепляющая свои позиции проза стилистически, да и в содержательном плане влияла на стихи. Но следует ли из этого, что противопоставление стиха и прозы было однозначно четким и резким вплоть до конца XIX в.? Ведь уже столетием раньше Карамзин заставил современников оценить поэтичность своей прозы1, впервые потеснив в читательском сознании стихотворную поэзию как единственно серьезную словесность (а роман стал серьезным современным жанром благодаря Пушкину, правда, сначала в стихотворной форме, на что, кстати, указывает и В. С. Баевский [8, с. 3, 8]). Ю. М. Лотман в статье «Поэзия Карамзина» называет его автором первого в русской поэзии стихотворения в прозе — посвящения ко второй книжке «Аглаи» (1794), оговаривая, что предшествующим опытом была песня цюрихского юноши в «Письмах русского путешественника» [40, с. 40] (оговорка неточная, поскольку «песня» написана особой, метризованной
1 Напомним стихи Державина: «Пой, Карамзин! — и в прозе / Глас слышен соловьин» [28, т. 1, с. 302].
30
прозой, а посвящение к «Аглае» — обычной [40, с. 89 и 135]). Однако, скажем, русские переводы итальянских похвальных од до 1773 г. были прозаическими [21, с. 107]. К не стихотворной идиллии имел прямое отношение М. Н. Муравьев. Исторически существовало понятие «библейский стих», хотя в Библии никто из русских читателей не искал стихотворности. «Поэмами» неизменно называли «Слово о полку Игореве» и составные части макферсоновского «Оссиана», многократно перелагавшиеся русскими стихами. Поэму в прозе хотел написать К. Н. Батюшков. В первой половине XIX в. появились роман в стихах Пушкина (а также подражания ему) и поэма в прозе Гоголя, имевшие колоссальное значение для всей литературы. Слово «поэма» применяли к прозе Достоевский и Толстой. Последний, отнюдь не склонный смешивать прозу и стих, по свидетельству П. А. Сергеенко, как раз и подал Тургеневу мысль о небольших беллетристических эскизах, получивших в печати название «Стихотворения в прозе» [89, т. 1, с. 471].
Если в стихах без рифм усматривалась проза, если, как утверждал Б. В. Томашевский, стихи «Песен западных славян» и «Сказки о рыбаке и рыбке» «вызывали у современников впечатление ритмованной прозы» [90, с. 272], то это свидетельствует, конечно, о том, сколь ригористичны были требования к стиху, однако также и о том, сколь немного было нужно для того, чтобы белый стих (а для Жуковского, зрелого Пушкина или А. К. Толстого белый 5Я и для Пушкина же ритм «Песен западных славян» — разумеется, стих) считался прозой. Отношение Жуковского к стиховым формам не назовешь узким, но, по словам Е. Г. Эткинда, он «в 1809 г. не видит принципиальной, качественной разницы между прозой и стихами, и в этом смысле он на позициях последовательно классицистических: стихи — это украшенная, орнаментированная проза. С такой установкой Жуковского связана его приверженность к переводу прозы стихами» [103, с. 113]. Господствовавший долгое время классицистический подход к стиху и прозе, таким образом, был подходом хотя и дифференцирующим их, но в одной плоскости, с точки зрения поэтических приемов, так или иначе зафиксированных в поэтиках. Поэтому и переходных случаев между стихом и прозой было предостаточно, в том числе ряд форм лапидарного слога (включая моностих), метризованная проза (она пошла не от Андрея Белого, а от тех же Муравьева и Карамзина), ранний свободный стих, о которых речь впереди. И формально-типологически, и функционально, жанрово, содержательно, даже осознанно-теоретически стих и проза в XVIII–XIX веках не противостояли так уж безоговорочно резко. Во всяком случае, немало доказательств и обратного.
В. П. Руднев в отличие от других стиховедов, занимающихся этой проблематикой, видит в истории русской метрики XIX — начала XX в. два противоположных процесса, называемых им «логаэдизацией»
31
и «верлибризацией» (по справедливому мнению В. П. Руднева, также отличному от мнения многих стиховедов, именно логаэд, а не силлабо-тоника есть предельная степень урегулированности метра; верлибр, понятно, — предельная степень неурегулированности стиха). Первый процесс знаменуют появление пятисложника Кольцова («короткого хореического логаэда»), актуализация трехсложников как более урегулированных размеров, чем двусложники, некоторых «логаэдизирующих» двусложных размеров, пеонов и собственно логаэдов; второй процесс характеризуется «разработкой дольника, тактовика и акцентного стиха, экспансией вольного стиха в репертуар хореев и 3-сложников, разработкой собственно верлибров, повышением информативности ритма 2-сложников и 3-сложников, развитием полиметрии» [76, с. 92]. Тот же двойной процесс усматривается В. П. Рудневым и в XX в., во всей его культуре, а не только в стихе [77, с. 231–239). Т. е. рубеж XIX–XX веков не расценивается в качестве «некоторой революции стиховой формы» [90, с. 324], что еще в 1924 г., в статье «Валерий Брюсов как стиховед», констатировал Томашевский.
Факты, упоминаемые В. П. Рудневым, во многом соответствуют действительности, хотя не следовало бы забывать, что вольный ямб отнюдь не в XIX в., а в XVIII в. (и еще в 1800–1810-е годы) составляет почти половину всех ямбических (количественно господствующих) текстов [25, с. 58], пятисложник же и стих Кольцова в целом обнаруживает не только «логаэдическую» упорядоченность, но и сильные акцентные вольности, сближающие его с силлабикой. Однако главное — была ли версификационная революция на рубеже XIX–XX веков, и можно ли двумя системами стихосложения символизировать основные версификационные процессы?
Думается, Е. Г. Эткинд весьма проницательно отметил у Жуковского «пережитки классицистического художественного сознания», «от которых он избавиться не мог никогда: во-первых, механистическое понимание стиховой формы и, во-вторых, типологический подход к явлениям поэзии» [103, с. 114]. И, видимо, это не индивидуальная особенность сознания Жуковского, а в широком смысле отличительное свойство всей поэтики стиха в эпоху безоговорочного господства силлабо-тоники, во второй половине XVIII–XIX в., даже особенно в XIX в. Механицизм и типологизм — вот ключ к характеру русского стиха в эту важнейшую для него эпоху. Разные стиховые системы в то время были разложены в сознании поэтов и читателей по своим «полочкам», отличались очень большой степенью независимости друг от друга и почти друг на друга не влияли (а потому буквальной «логаэдизации» и «верлибризации» иных систем быть не могло); возможно, даже влияние прозы на стих могло быть
32
бо́льшим1, чем взаимное влияние систем стиха. Соответственно не было и «борьбы» систем. В. М. Жирмунский писал о борьбе с ломоносовским 6Я в школе Карамзина и затем в первые десятилетия XIX в., когда «гекзаметр и русский стих противопоставляются шестистопному ямбу, как героический размер» [31, с. 188]. Но то была борьба размеров, а не систем: «русский стих» в тогдашней поэзии был силлаботонизирован, гекзаметр же не исключался из классического стиха и рассматривался лишь как один из его размеров, а вовсе не как представитель системы дольников.
Современные стиховеды, руководствуясь формально-типологическим принципом, обычно относят к «классическому стиху» только силлабо-тонику [80, с. 11], составители метрических справочников складывают в общую сумму «Нкл» наряду с показателями бесспорно неклассических форм показатели очень разных явлений: ТВА, гекзаметра с элегическим дистихом и даже логаэдов [80, с. 20, 22, 24, 64, 68, 135, 136, 149, 151, 155, 173, 180, 201, 259, 274, 279, 304, 319, 444]. Эти авторы исходят из современного национального представления о «классическом», при котором слово «классик» заставляет вспомнить в первую очередь Пушкина, даже Лермонтова, даже Некрасова, а не Горация и тем более не Буало. В XVIII–XIX веках была иная ситуация. Дихотомия «стих классический — стих неклассический» носила несколько иной характер и не исчерпывала всей системы систем стиха. Скорее были три отчасти сознательно, отчасти подсознательно признававшиеся рубрики: стих классический, стих авторитетный и «прочий» стих, где нередко находилось место маргиналиям, хотя, скажем, такая маргиналия, как гекзаметр (и элегический дистих), относилась к первой рубрике. Вторая была более подвижной, здесь много значил авторитет других литератур, кроме античной, а также и отечественных экспериментаторов. Третья рубрика была наименее литературно авторитетной, что не значит — нелюбимой или тем более презираемой. Классический стих считался всегда правильным, авторитетный — правильным при определенных условиях, «прочий» — неправильным с литературной точки зрения, не вполне настоящим, даже и не совсем стихом, но для достижения определенных целей, например стилизации, тоже был позволителен и уместен.
Классический необязательно означало самый строгий. Ломоносов изначально, в трактате 1739 г., допускал сочетание двусложных и трехсложных стоп в одной строке [54, с. 341], что привело к созданию логаэдов, но и, возможно, отчасти облегчило распространение
1 И наоборот: Ю. Н. Тынянов поддержал (с оговоркой о необходимости проверки) предположение С. П. Шевырева о том, что обилие дактилических окончаний в прозе Карамзина идет от фольклорной песенной поэзии (осознававшейся как стих), и выведение тем же автором драматического 5Я Пушкина из карамзинской прозы [93, с. 62].
33
гекзаметра и наличие дольниковых строк в трехсложниках, крайне, впрочем, редких в XVIII столетии размерах (в обширном материале К. Д. Вишневского — 2,1% всех произведений, 0,7% стихов [19, с. 208]). «По-видимому, для стихотворцев XVIII в. было решительно все равно, где помещалась усеченная стопа — в середине или в конце стиха» [19, с. 214]. Н. П. Николев назвал свою оду «Бровью нахмурясь, седомахровый…» «дактилической», хотя в ней урегулированно сочетаются дактилические и хореические стопы [19, с. 214–215].
Вероятно, весь XVIII в. три трехсложных размера не очень различались между собой. Из 3092 учтенных К. Д. Вишневским трехсложниковых строк 592 приходятся на ТВА [18, с. 253]. Ломоносов в своем установочном трактате (и не он один) совсем забыл про амфибрахий [19, с. 207]. И. Ф. Богданович поименовал «дактилическими стихами» регулярное чередование 3Анап и 3Амф в оде «Не стремись, добродетель, напрасно…», где дактиля нет и в помине [19, с. 215], — такой подзаголовок у этого стихотворения (пятый номер в цикле «Оды духовные из разных псалмов Давыдовых» [12, ч. 2, с. 80]).
Двусложники среди классических метров были авторитетнее, несмотря на бо́льшую внутреннюю урегулированность чистых трехсложников. М. Л. Гаспаров объясняет их нераспространенностъ в европейской поэзии тем, что в античности из трехсложных метров был распространен только дактилический гекзаметр, который не перешел в средневековую поэзию [1, с. 91–92]. Для русского стихотворства XVIII в., конечно, существенно было и то, что трехсложники было труднее, чем господствовавший ямб, ассоциировать со стихом французской поэзии, наиболее тогда авторитетной в России. Трехсложники употреблялись преимущественно в малых формах, ориентированных на напев [19, с. 209–210], что придавало им некоторый оттенок маргинальности. В первой трети XIX в. один оттенок сменился или весьма существенно дополнился другим: трехсложники, в том числе с дольниковыми вкраплениями, нередко стали ассоциироваться с балладами, а те — с творчеством немецких и английских романтиков, составивших теперь для русских поэтов новый авторитет, но уже не классический. На этой (и близкой) почве дольники или отдельные их строки приобрели характер не одного из вариантов пусть и редкого, но в общем тоже классического (только с оттенком маргинальности) стиха, а собственно маргиналий на стыке с иноязычным стихом. В начале XIX в. «романтические дольники», по выражению В. М. Жирмунского, «появляются прежде всего в переводах с немецкого и английского, при усвоении творчества западных романтиков, опирающихся на народную песню» [31, с. 189]. Так на «песенной» почве сомкнулись русская (XVIII в.) и западноевропейская традиции. «Одновременно с переводами и, вероятно, под их влиянием просачиваются романтические дольники и в оригинальную русскую лирику» [31, с. 191], — сообщал Жирмунский, имея в виду, впрочем, не одни лишь дольниковые в современном смысле
34
опыты, но и тактовиковые (или дольниковые на двусложной основе).
Длительного поступательного развития эта тенденция не получила. Едва отечественный стих после Пушкина стал по крайней мере столь же авторитетным, как иноязычный, дольник потерял статус более или менее правильного стиха. Параллельное распространение чистых трехсложников при этом уже ничуть его не поддерживало. В 1846 г. анонимный рецензент переводов А. Н. Плещеева из Г. Гейне говорил, что «Германия» (немецкий дольник) написана «рифмованною прозою, с явным пренебрежением размера» [11, с. 10]. Не был сторонником дольника такой национальный, народный поэт, как Некрасов. И. С. Тургенев правил метрические вольности чересчур проникшегося немецкой культурой Тютчева [14, с. 151–158]. М. Л. Михайлов — переводчик «сознательно отказался от дольника, справедливо полагая, что при неразработанности этой формы в русской поэзии его времени (в отличие от немецкой) она будет производить иное впечатление на русского читателя, чем оригинал — на немецкого, и в этом смысле в середине XIX в. правильные русские силлабо-тонические размеры были более адекватны стиху Гейне, чем непривычные дольники» [49, с. 204–205]. Без сохранения дольника переводил Гейне и второй наиболее авторитетный его переводчик П. И. Вейнберг. Именно это стало нормой времени.
Работу с дольником в условиях утраты маргинального синкретизма приходилось начинать как бы с нуля; память о XVIII столетии в этом плане уже совершенно отсутствовала. В 1887 г. А. А. Фет писал великому князю Константину Константиновичу (К. Р.): «Я нисколько не против поэтических поисков в области новых размеров, но это чрезвычайно трудно и никогда мне не удавалось, а если удавалось, то в самой слабой, едва приметной степени, как, например, в стихотворении «Свеча нагорела. Портреты в тени» [98, с. 740]. В упомянутом стихотворении (1862) сочетаются 4Амф и регулярный 3 Д-к на амфибрахической же основе. Н. Н. Страхов в 1889 г., уже буквально накануне прорыва новой системности стиха, отмечал дольниковое стихотворение Фета «Измучен жизнью, коварством надежды…» как «очень своеобразное по мелодии. Отчасти своеобразие это зависит от размера, которого, кажется, еще никто не употреблял. Это — два ямба и два анапеста /…/ это не неправильность: это — разнообразие /…/» [85, с. XLV–XLVI, прим.]. Высокообразованный Страхов, с одной стороны, понимает, что «это не неправильность», с другой стороны — как будто только что родился, столкнувшись в поэзии с дольником, даже урегулированным — авторским логаэдом. Такой стих не отрицался, но оказался удивительным. Это была другая «полочка» по сравнению с той, которую занимал дольниковый романтический переводный и связанный с ним стих (Жуковского, юного Лермонтова и др.). Индивидуальный логаэд Фета был авторитетен (для того, для кого была авторитетна поэзия), но еще менее
35
«классичен», чем «романтический дольник» в начале XIX в. Обобщая, можно сказать, что индивидуальные логаэды и логаэды античного происхождения с формально-типологической точки зрения — одна и притом основная система стихосложения, с точки зрения эволюционирующего соотношения классичности — неклассичности (и, соответственно, степени авторитетности) — нечто весьма различное1.
Собственно литературного тактовика и акцентного стиха как основных систем стихосложения в XVIII–XIX веках практически не было. Сначала в подражаниях «народному стиху» он силлаботонизировался, 4Х с дактилическими окончаниями — самый характерный случай. А. Х. Востоков и за ним А. С. Пушкин в некоторых из «Песен западных славян» (при одновременных силлабо-тонических интерпретациях того же материала) и в «Сказке о рыбаке и рыбке» трансформировали сербский песенный стих в маргинальный говорной, который вел к канонизации тактовиковых структур в фольклорной тематике вообще (в «Сказке о медведихе» использованы и более раскованные формы). Лермонтов в «Песне про царя Ивана Васильевича…» восстановил соединение этих и близких к ним форм с условно песенной традицией (реально все-таки в говорном стихе)2, что наблюдается потом в лирических стилизациях Л. А. Мея или А. К. Толстого; новый отказ от «песенности» дал приближенный к дольнику вариант этого стиха у Я. П. Полонского в большой поэме «Повесть о Правде истинной и Кривде лукавой» [80, с. 423].
В. М. Жирмунский утверждал, что «романтические дольники западноевропейских писателей, подражания античным размерам, влияние народной поэзии в различной степени способствуют освобождению от традиционного стопосложения» [31, с. 188]. Однако ни гекзаметр, ни логаэды античного происхождения, ни стилизации фольклора не заставляли поэтов пропускать безударные слоги в обычных литературных трехсложниках. У каждой системы была своя сфера, и соединялись они с силлабо-тоникой не очень охотно. Автор «Евгения Онегина» дал «песню девушек» (крестьянок) условно-литературным 3Х, лишь «подкрасив» его безрифменными дактилическими окончаниями. В драматическом 5Я шекспировская традиция сочетания стиха и прозы зачастую была более допустима и естественна, чем включение инородных стихотворных вставок. В «Смерти Иоанна Грозного» А. К. Толстого скоморохи не говорят раешником, а пляшут под «тонизированную» силлабо-тонику [88,
1 Был и третий, переходный вариант логаэда: «Безрифменный стих на трехсложной основе был формальным признаком имитации античного стиха» [19, с. 216]. Т. е. некоторые индивидуально-авторские логаэды «намекали» на античные.
2 Для юного же Лермонтова «народный стих» — нечто вообще неправильное, достаточно аморфное, включающее разные неожиданные сочетания [44, с. 14–15].
36
т. 2, с. 245, 255]; в «Царе Федоре Иоанновиче» проза появляется только в 4-м действии, в народной сцене — и в ней, т. е. среди прозы, а не среди 5Я, появляется песня гусляра в искусно стилизованной форме [88, т. 2, с. 378–379]: с прозой она сочетается, с трагедийным 5Я — не сочетается, хотя формально-типологически эти стиховые формы родственны, так как обе не имеют рифм. «Независимые» же стихотворения в форме стилизованного «народного тактовика» А. К. Толстой писал безо всяких оглядок. Литература делала свое дело, а это была специфическая маргинальная область фольклорной стилизации. Правда, в стихотворных пьесах А. Н. Островского на историческом и фольклорном материале положение значительно сложнее, но та же тенденция все-таки присутствует. В хронике «Козьма Захарьич Минин, Сухорук» песни в ямбических сценах даны силлабо-тоникой, хотя иногда и силлабизированной (не тонизированной) [68, т. 3, с. 25, 26, 43, 59], а единственная не подходящая под это правило песня включена в прозаическую сцену [68, т. 3, с. 96]; во второй редакции хроники она принадлежит стихотворной сцене, однако там отсечены неурегулированные стихи, осталось лишь одно отступление от единой анакрузы [68, т. 3, с. 206]. Но в хронике «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» и в «Комике XVII столетия» в ямбические сцены вставлен раешник [68, т. 5, с. 129; т. 6, с. 683–688]. В «Тушине» есть и одна силлабо-тоническая стилизация, и одна более раскованная [68, т. 5, с. 195–196 и 209]. В «Василисе Мелентьевой» в уста шута вложена логаэдизированная стилизация песни [68, т. 9, с. 73]. Но в «Воеводе» (обеих редакциях) и «Снегурочке» с их фольклорной стихией немало как таких стилизаций, которые укладываются в рамки силлабо-тоники (хотя бы со сдвигами ударений и другими вольностями), так и иных, которые в эти рамки не укладываются, но тоже включены в сцены, написанные 5Я. Впрочем, на этом основном размере пьес любые вставки — стилизации старинных песен или раешника — все равно никак не отражаются.
Ни Кольцов, ни Некрасов не променяли силлабо-тонику на стилизованный народный стих типа «Песни про царя Ивана Васильевича…» или другой бесспорно дисметрический стих. Ведь они создавали хоть и литературу о народе и в идеале для народа, но все же литературу как таковую, а не стилизации фольклора. Даже гекзаметр, несмотря на свою классичность, не взаимодействовал с силлабо-тоникой как системой, не влиял на нее, и на него системного влияния, можно сказать, не было. Он мог «разболтаться», приобрести не свойственную ему анакрузу или клаузулу, даже рифму, но скорее вследствие объективного снижения авторитета античности. Это было внутреннее разложение, а не воздействие извне. Правда, межсистемное взаимодействие как будто было между трехсложными размерами и логаэдами: при резком увеличении количества первых в XIX в. соответственно снизилось количество вторых [19, с. 217]. Но это потому, что трехсложниковая силлабо-тоника и логаэды на
37
трехсложной основе изначально функционировали как одна система. Лишь «романтический дольник» в качестве новой системы одно время действительно несколько расшатывал силлабо-тонику: античность и русский фольклор были сами по себе, а дольник представлял все-таки литературную поэзию, пусть зарубежную, но не фольклорную (творчество «низших слоев») и не подчеркнуто архаическую. В целом же силлабо-тоника с малораспространенными сателлитами претендовала на универсальность в качестве правильного стиха, а все остальное существовало в сравнительно небольших количествах «на полях» литературного процесса, в нескольких специфических сферах.
В начале XX в. действительно произошел революционный перелом в версификации. «Моносистемность уступает место полисистемности» [95, с. 13] (только классическая моносистемность объединяла тогда три формально-типологические системы: силлабо-тонику, логаэды и один из дольниковых размеров — гекзаметр плюс элегический дистих). Основными, не требующими экстрастиховых «оправданий» системами стали прежде маргинальные дольник, тактовик, акцентный и свободный стих (судьба дольника, впрочем, сложнее: в XVIII в. он скорее в составе «основных» трехсложников, в XIX — часто маргиналия). Став основными, самодостаточными системами собственно стиха (а не стиха и какой-то тематической общности, стиха и той или иной национальной традиции) и тем самым — как стих — более самостоятельными, они гораздо шире распространились. Вместе с тем благодаря тому же они и утратили немалую долю былой самостоятельности: иерархическое и стилевое равноправие разных систем сделало их диффузными. Колоссально увеличилась возможность выбора — и с ней нежелание выбирать непременно что-то одно.
Наблюдение А. А. Илюшина, что Маяковский мог допустить любое отступление в стихе, так как работал не в русле силлабо-тоники [35, с. 68] (точнее, работал в разных системах), легко переадресовать многим поэтам XX в., впрочем, знавшим его творчество; Блок и Маяковский, конечно, — центральные фигуры в процессе развития стиха, хотя, скажем, дольники вновь использовались уже старшими символистами в 1890-е годы [31, с. 194–200]. Правда, конкретные формы, характерные для тонического стиха Маяковского, не свойственны другим поэтам [25, с. 454–468] и акцентная система, вопреки убеждению С. В. Калачевой, никаких сопоставительных подсчетов не производившей, получила сравнительно скромное распространение [65, с. 65]. М. Л. Гаспаров констатирует резкое падение акцентного стиха после Маяковского и делает вывод, что влияние этого поэта «сказалось не в метрике» [25, с. 72]. Но дольник и тактовик также могли быть следствием влияния акцентного стиха, влияние не означает появление зеркального повторения. «Работа поэтов-подражателей ни в коем случае не сводится к тиражированию канона»
38
[58, с. 165]. Именно в XX в. разные системы стихосложения активно влияют друг на друга [65, с. 65–66] и во всяком случае могут влиять. Впрочем, влияние Маяковского нельзя и преувеличивать: сталинистская зима, несмотря на канонизацию Маяковского, затормозила объективный процесс развития стиха, на двадцать лет повернула его вспять, к выхолощенной «классичности». И. Г. Эренбург вспоминал о 1936 г.: «В “Красной нови” появилась статья, призывающая в борьбе против формализма “биться за классические рифмы, за классическую точную и стройную ритмику, за классическое правильное развитие сюжета”» [102, с. 88–89].
Но диффузность разных систем и форм стиха, а также новая диффузность стиха и прозы возродилась, будучи закономерностью уже не только национальной, а мировой, о чем не раз писал А. Л. Жовтис, говоря именно о новой системности с нарушенным «ожиданием», «текучестью метра», принципиальной неоднородностью стиха [см., например, 32, с. 214–215; 34, с. 59–61]. Этот разветвленный процесс не укладывается в понятия «верлибризации» и «логаэдизации» даже при самом расширительном их толковании (хотя определенные резоны в них есть1). Мы имеем дело с объективным историческим процессом изменения характера системности всей литературы и искусства [32, с. 216]. До XIX в. по раздельным «полочкам» раскладывались поэзия и непоэзия, «высокая» и «низкая» литература, разные методы, расставлялись герои, темы, жанры, стили, приемы композиции, системы стиха; пожалуй, стих и проза даже меньше, чем что-то еще. На протяжении XIX в. однородность узких, мало в чем пересекавшихся литературных подсистем постепенно сменяется все большей разнородностью, но отнюдь не энтропией: статистическое единство и отдельного элемента формы, и образа, и целого произведения, и всего литературного процесса сменяется динамическим, в более точном смысле слова системным единством, единством динамического многообразия [46].
Это изменение происходит неравномерно на разных срезах литературы, ее содержания и формы. У Грибоедова в «Горе от ума» еще есть резкое противостояние положительного и отрицательных героев, но уже нет однозначности характеров; у Пушкина отмечается лишь начало разложения прежней жанровой системы в поэзии, а у Лермонтова это разложение — бесспорный факт [81, с. 205–206] и т. д.
1 Так, «и в стихе XX в. происходит совмещение верлибристского и логаэдического принципов, например, в поэзии Цветаевой, где, с одной стороны, логаэдизируются даже ямбы, но, с другой — эти логаэдизированные конструкции входят в состав полиметрических поэм» [77, с. 238]. Ср. распространенность в наше время такой твердой формы, как сонет, и вопиющую неканоничность большинства сонетов; или отмеченное выше смыкание многих миниверлибров с силлабо-тоническими конструкциями.
39
вплоть до появления незавершенного многоголосого единства философских романов Достоевского и осуществленного намерения «захватить все» в «Войне и мире» Толстого с ее проникновением и в тонкости психологии отдельной личности, и в судьбы народов и человечества; влияние же Достоевского и Толстого на культуру XX в. аксиоматично. Стих на этом пути подзадержался, будучи самой абстрактной из форм и в силу того сравнительно более независимой и консервативной (традиционной). К XX столетию наступил и его черед переходить в новое качество системности1.
5. Основной материал исследования. Выше было сказано о самых разных маргинальных системах стиха. Большинство из них на практике представляли собой немногочисленные эксперименты (как, например, «стихи для глаза»)2. Другие встречались чаще, и стиховедение уделило им достаточно большое внимание, правда, порознь («народный стих», гекзаметр). Поэтому дальше речь пойдет о явлениях, которые никак нельзя назвать эпизодическими, но которые притом почти совершенно не изучены.
Во-первых, это межсистемная общность форм — лапидарный слог (стык поэзии с малой архитектурой, а также с ритуалом и собственно информативной сферой). Во-вторых, литературный моностих с его только горизонтальным ритмом и минимальным объемом для отделения от прозы; литературный моностих можно сопоставить с лапидарным — не литературным или не чисто и не только литературным, определить их сходство и различия. В-третьих, это метризованная проза — тоже горизонтальный ритм; здесь встречаются разные переходные формы, взаимодействие особенностей стиха и прозы. Наконец, ранний свободный стих (конца XVIII–XIX веков) — и определенным экзотическим ореолом, и строением весьма отличающийся от верлибра XX в. (который формируется вместе с новой системой основных систем русского стиха) и вместе с тем родственный метризованной прозе: при формально-типологическом подходе метризованная проза (горизонтальный ритм, отсутствие стихотворных строк) и свободный стих (вертикальный ритм самих строк, в принципе отталкивающийся от стопного метра) противоположны друг другу, функциональный же подход показывает, что в качестве маргиналий они тесно взаимодействуют.
1 Формула М. Л. Гаспарова: «В разработке стиха русской поэзии чередуются эпохи пониженной и повышенной метрической строгости: доломоносовская, XVIII–XIX вв., современная /…/» [25, с. 470] нуждается в корректировке. «Нестрогость» доломоносовская и «нестрогость» современная — слишком разные, чтобы можно было говорить о «чередовании».
2 Новейшие публикации, например антология С. Е.Бирюкова «Зевгма. Русская поэзия от маньеризма до постмодернизма» (М., 1994), существенно корректируют представление о малой распространенности экспериментальных форм.
40
Материал каждой новой главы настоящей работы непременно в чем-то перекликается с материалом предыдущей главы. Этим в значительной мере определяется композиция предлагаемого исследования.
41
ГЛАВА ВТОРАЯ
ЛАПИДАРНЫЙ СЛОГ — МЕЖСИСТЕМНАЯ ОБЩНОСТЬ МЕТРО-РИТМИЧЕСКИХ ФОРМ
1. Лапидарный слог как явление культуры. Стих функционирует не только в литературе и фольклоре. Одна из сфер его использования — надписи на сооружениях, памятниках, мемориальных досках, памятных медалях: лаконичные, почти всегда анонимные, не включенные в литературный контекст, хотя могут напоминать цитату, да и быть ею. Литературная форма этих надписей не сразу получила название. В докладной записке президента Академии художеств А. Н. Оленина, которому были заказаны надписи на постаментах памятников М. И. Кутузову и М. Б. Барклаю-де-Толли (установлены в Петербурге в 1837 г.), говорилось: «В надписях я старался сохранить сколько можно краткость и простоту каменетесного стиля». «В скобках он объяснял по-французски: style lapidaire. Видимо, выражение “лапидарный язык” тогда еще не было в ходу», — комментирует Г. М. Кока [120, с. 180]. Я. К. Грот охарактеризовал одну из надписей Державина как выполненную « т. н. лапидарным слогом» [28, т. 3, с. 268]. Грот был склонен видеть в лапидарном слоге прозу. На самом деле это может быть и проза, и стих, нередки переходные и неясные формы.
Цель всех лапидарных надписей одна — увековечение памяти человека, его значительного поступка или важного события1. Отсюда высокий стиль (за редчайшими исключениями), преимущественно тяготеющий к торжественному классицистическому либо к сентиментальному варианту. Сама по себе краткость может быть весьма вариативна. На надгробных плитах встречаются целые стихотворения; длиннейшая прозаическая эпитафия графу А. Б. Бутурлину (1768) занимает несколько страниц печатного текста и рассказывает даже о предках усопшего [130, т. 1, с. 151–156]. На зданиях, обелисках, монументальных памятниках надписи, как правило, гораздо короче, вплоть до одного стиха или наикратчайшей эллиптической фразы неясного метро-ритмического статуса. Кроме некоторых памятных медалей, носители лапидарного слога обычно существуют в единственном экземпляре и уже этим резко отличаются от книги как хранительницы литературного текста. Лапидарный слог рассчитан на визуальное восприятие в комплексе всего сооружения или изделия (медали). Здесь важны размер, форма и цвет букв. Чаще всего используются
1 В античности и раннем средневековье функции надписей были шире. На стенах или красочных полах зданий, на бытовых предметах (от жертвенника до ложки) это могли быть разного рода сентенции, информационные тексты (например, с именем жертвователя) или образные словесные сценки.
42
буквы одного размера, без различения строчных и прописных, но иногда целые строки или их части различаются размером букв. Знаки препинания то отсутствуют, то используются свободнее, чем в письменной речи.
Лапидарный слог — часть ритуала чрезвычайно древнего происхождения (разговоры с мертвыми) и более сложного, чем надпись, целого — памятника, также имеющая ритуальное значение. Оформляемая таким образом поэзия обращена непосредственно в жизнь и ей принадлежит, рассказывая хоть и в высшей степени условно, но о реально бывшем событии и человеке. По смыслу надписи претендуют на характер всеобщности, на то, чтобы быть абсолютным и бесспорным заключением или абсолютной же высокоположительной оценкой.
Составление надписей для памятников, которым придавалось общественное значение (а это были и гробницы особо прославленных лиц), считалось почетным независимо от того, в стихах или в прозе делалась надпись. Так, М. В. Ломоносову принадлежат надписи на гробнице Александра Невского, отлитой в 1750–1753 годах из первого серебра, которое было добыто при Елизавете Петровне, и на серебряной раке св. Димитрия (Туптало), митрополита Ростовского и Ярославского, канонизированного в 1757 г. Надпись на постаменте Медного Всадника, напоминает Я. К. Грот, «присвоивает себе Сумароков: она занесена в собрание его сочинений /…/» [28, т. 1, с. 23]. Латинский и русский тексты надписи на надгробии Ломоносова полностью приводят в своих словарях русских писателей Н. И. Новиков [133, с. 411–442] и митрополит Евгений (Болховитинов), причем последний счел необходимым назвать ее «сочиненною Фон-Штелиным» [118, т. II, с. 29], т. е. отметить авторство директора Академии художеств. А. Н. Оленин был не первым руководителем этой Академии, получавшим заказ на прозаическую надпись в «камнетесном стиле». Кстати, его предложения были отвергнуты Николаем I. Интересно и то, что из статьи М. П. Погодина «Прогулка по Москве» (Современник. 1836. Т. 3) цензура исключила критику некоторых надписей на московских сооружениях, поскольку надписи были сделаны «с распоряжения правительства» [121, с. 130]. Это всё показатели значимости, которая придавалась лапидарному слогу.
Но, сколь ни почетно было сочинение таких надписей, они анонимны. Ведь провозглашается некая непреложная истина, а не мысль того или иного автора. Архитектурные и скульптурные произведения вообще не несут на себе обычно имен своих создателей, а авторами надписей на них могут быть и совершенно другие люди. Стихотворные эпитафии иногда подписываются фамилией или инициалами сочинителя, но крайне редко. Даже надписи, очевидным образом составленные близкими умершего или от их лица (в прозе распространены конкретные «зиждительские» указания — от кого
43
памятник: от жены, от детей, от брата, от сослуживцев, от благодарных подчиненных и т. д.), так же условно-ритуальны, как и любые другие. Они все равно создаются в конечном счете от лица истины (на общественных памятниках — от лица потомков, народа, страны, однако в данной ситуации это все тоже псевдонимы непреложной истины). Некоторые надписи повторяются, целиком или частично, с помощью устойчивых клише. В лапидарном слоге нет понятия плагиата. Это закон кладбищ, но порой он распространяется и на общественные памятники. Цитаты из литературных произведений столь же анонимны, как и специально сочиняемые надписи, и подбираются так, чтобы мало чем от них отличаться. Авторство очевидно лишь при использовании общеизвестных цитат и цитат из стихов поэтов на их собственных могилах [см. 53, т. 2, стлб. 1123–1124; 141, с. 121–122]. Лапидарный слог в целом как бы цитатен: надпись — нечто вроде цитаты из литературы вообще, элемент литературы, переносимый в иную сферу. Но на памятниках, особенно надгробных, лапидарный слог, т. е. эстетически наиболее значимая надпись, соседствует и иногда взаимодействует с надписями чисто информационного свойства (фамилии, чины и звания, даты, некоторые обстоятельства жизни и смерти упоминаемых лиц, важнейшие события), которые с литературой не соотносятся.
Более всего лапидарный слог представлен эпитафиями, поскольку надгробных памятников во много раз больше, чем каких-либо еще. Непрофессиональные эпитафии в художественном отношении сплошь и рядом слабы и даже ужасны. С. Д. Кржижановский в статье «Эпитафия» писал, что они, «вырванные из контекста, выключенные из кладбищенской ограды, совершенно бессильны и элементарно-наивны, — но в окружении крестов, внутри ограды, вирши эти получают некий тонус, превращаясь в почти-стихи» [53, т. 2, стлб. 1123]. Однако и эти «каракули тоски» составляют факт истории реальных людей, желавших быть услышанными. Если подлинная культура переплетается с бескультурьем, исследователи не вправе игнорировать эту объективную данность.
2. Характер стиха в лапидарном слоге и его соотношение с прозой. В лапидарном слоге, конечно же, предостаточно классической силлабо-тоники, а ранее силлабики со всеми каноническими особенностями. Но в нем колоссальное количество «нарушений». Это и отступления от изначального количества стоп (не вольный стих!), и разделение стиха на две строки, и смешение разных метров, в том числе ямба и хорея (например, в эпитафии умершей в 1808 г. генерал-поручице А. И. Марковой в престижном московском Новоспасском монастыре: «Время неприметными шагами / Ведет нас всех к концу со днями; / Чтобы дни златые сохранять, / Рассудком должно управлять, / Чтобы напастью сею не скучать» [130, т. 2, с. 228]), и отказ от альтернанса, т. е. правила, по которому два нерифмующихся
44
стиха с одинаковыми клаузулами не становятся рядом. Много неточных и сомнительных рифм, рискованных ритмических ходов. И это все при том, что эпитафия — малый жанр, в котором каждый стих на счету и особенно заметен.
В период господства силлабо-тоники лапидарный слог отнюдь не отвергал неклассических форм. Дольник встречаем на мраморном бюсте действительного статского советника В. А. Неболсина (1744–1803) в московском Донском монастыре и на могиле младенца Ал. Горшкова (Ярославль, без дат) [130, т. 2, с. 322; 139, с. 218], дольник с ямбом — на затерянных в провинции погребениях 45-летней девицы Е. И. Возницыной (1814): «Покойся в мирном блаженстве, как участь смертных всех равна, не все восстанем в равенстве…» — и 60-летнего майора Ив. Ив. Иванова (1851) и его жены: «Да снидет на них за добрую жизнь неувядаемый бессмертия венец» [139, с. 159, 326]. Тут нет перекличек с балладным «романтическим дольником» [31, с. 189–192], это ни от чего не зависимые, спонтанные, нерефлектированные обращения к неклассическому стиху.
Графика в лапидарном слоге часто зависит не от стиховой разбивки, а от формы и размеров доски, плиты, обелиска, постамента, дощечки на кресте и т. д., порой и от случайных обстоятельств. Так, в эпитафии ярославцу Никанору Збруеву (без дат) явно перепутан порядок слов (нужно «Вам внимает…»), что нарушает и метр, и рифмовку: «Молитеся, родные! Внимает вам / Творец бесчисленных миров… / И капли слез ваших считает / И отвечать он всем готов» [139, с. 313]. Иной раз границы стихов совершенно игнорируются, как в редкой по размеру (4Д и Д-к) эпитафии угличскому потомственному почетному гражданину и кавалеру разных орденов В. А. Пивоварову и его жене Е. В. (начало 1860-х годов):
Тихо в могиле
Спят непробудно
Телом почившие
Муж и жена.
Добрые люди, добром
Неоскудно всем помогали
Он и она.
В общую пользу от них
Приношения были велики,
И славен путь их.
В Угличе память
Три учрежденья:
Две богадельни
Да детский приют.
[139, с. 679]
Если читать по этим строчкам, получится свободный стих «гетевского» типа (см. главу 5). Рифмовка, как и горизонтальный ритм, пропадает совершенно. Первоначальное членение стиха по полустишиям потом тоже нарушается, изготовители плиты тянули текст, пока хватало места. Во втором четверостишии переставили слова «их путь», ликвидировав рифму со словом «приют». Богатые наследники не нашли плиту настолько испорченной, чтобы потребовать переделки.
45
Составитель «Русского провинциального некрополя» (1914) В. Шереметевский получал материалы от местных священников, недовольных распоряжением церковного начальства, сопротивлявшихся ему, в частности, игнорировавших поначалу эпитафии женщин, детей, даты и т. д. [139, с. VI]. Наверняка во многом следствием этого явился тот факт, что в книге на 218 эпитафий или их частей (кроме иноязычных), записанных стихами, приходится 284 записанных в строчку, как проза. В глубинке кладбищенский батюшка то ли экономил бумагу, то ли искренне не понимал, зачем записывать стихи столбиком.
Вне сомнения, немало записей в строчку соответствовало реальным источникам. Нет оснований отвергать подлинность обеих форм записи в одной эпитафии — малолетним ярославцам Андреевым: «Две могилы наши рядом — в них сестра зарыта с братом: Зиновия — Андрей,
Малолетны в жизни сей,
Просим мы отца и мать
Нас в молитвах поминать…» [139, с. 31].
Эпитафии генерал-поручику графу А. Брюсу (1704–1760) и статс-даме графине П. А. Брюс, именуемой Брюсовой (1729–1786), сообщены Шереметевскому, как он оговаривает, одним человеком, П. А. Россиевым. Обе находятся в одном склепе, обе выполнены александрийским стихом, но одна, более ранняя, записана в строчку, а вторая столбиком [139, с. 104, 105]. Видимо, так и было на самом деле.
Но несомненно и то, что во многих случаях исконная форма записи ликвидирована. Получилась ситуативная, не преднамеренная «мнимая проза» (по М. Л. Гаспарову). Оригиналы с 1914 г. почти все утрачены, и надписи эти теперь живут как особые вторичные маргиналии. Иногда особенности стиха основательно затушевываются неадекватной записью, например, в вольном хорее и ямбе (вместе) эпитафии яренскому уездному судье А. И. Москвину (1843): «Мир праху твоему! Ничтожный мавзолей твоя жена, сын дочери твоей приносят, о мире ж праха твоего Творца небес вседневно просят, и стоит душа твоя, ликуя, в небесах, памятуя об оставленных тобою сиротах» [139, с. 576]. Приведенная выше цифра — 284 стихотворных эпитафии в прозаической записи — включает ряд сомнительных случаев, а несколько наиболее сомнительных в счет не включено, например, эпитафия штабс-капитану И. П. Небольсину (Владимир, 1836): «Прощай, мой друг, на век! Злой рок разлучил нас с тобою и заставил вечно слезы лить» [139, с. 597]. При ударении «разлу́чил» это может быть белый стих Я34 + 5Х, гораздо менее вероятно при ныне естественном ударении 3Я 3Амф 5Х; или это метризованная проза, или обычная проза, лишь случайно совпавшая с тремя размерами двух метров, или традиционное прозаическое напутствие
46
«Прощай, мой друг, навек!» с последующими двумя стихами разных метров. В общем, здесь прямо-таки слоёная маргинальность.
При любой записи много случаев объединения стиха и прозы в одном тексте, даже в одной фразе. Так было еще при силлабическом стихосложении. Например, одна из плит на стене московской церкви Николы в Хамовниках четырьмя рифмующимися двустишиями и заключительной прозаической строкой информировала, что смерть «зде вселила» Алену Петрову, «Честну жену и мужа честнаго, / Подъячаго Иова Кондратова сына Вяземскаго, / 1702 году, Марта в 3 день» [130, т. 1, с. 246], причем перед прозой, когда началась информационно-прозаическая конкретика (имена), стих после пяти ровных 11-сложников разболтался до 14, 10 и 17 слогов. Позднейший пример — могила М. И. Голубковой (1846) и П. В. Голубкова, конечно, автора эпитафии, в Донском монастыре: «Здесь прах моей супруги скрыт, / Здесь верный друг мой спит: / Марья Ивановна Голубкова. / Дав сильный, светлый ум, / Господь все добродетели ей в сердце влил, — / И все это добро гроб мрачный поглотил. / Ее друзьями были гонимые судьбою, / Честь праху твоему, Господь с тобою» [130, т. 1, с. 313]. Именная строчка информативно-прозаическая, следом идет холостой стих — вообще широко распространенное явление в лапидарном слоге, здесь нечто вроде перехода от прозы опять к стиху. Неоднократно встречается прозаическое обращение к усопшему, непосредственно продолжаемое стихами.
При записи в строчку взаимопереходы стиха и прозы не всегда сразу заметны. Так, на надгробии 80-летнего московского купца, попечителя Преображенского богаделенного дома А. Н. Никифорова (1850) проза переходит в непрофессиональный рифменный стих постепенно: «Сей памятник над гробом добродетельного и ревностного мужа воздвигнут в честь и душеспасительное назидание того, кто поставил его. В споболение же о нем настоящих времен сиротам и в незабвенную память будущим родом. Сей был сиротам отец и попечитель, неимущим крова милостивый покровитель. Четыредесять лет звание богаделенного дома попечителя имел, а в двенадцатом году участь пленника терпел» [130, т. 2, с. 337]. Шире всего подобные эпитафии представлены в провинциальном некрополе.
Эти и многие другие факты доказывают, что в лапидарном слоге стих и проза, разные их формы часто весьма «текучи», взаимопроницаемы, отнюдь не устойчивы — «отступление» может произойти в любой момент, практически где угодно. Это ведь не обычная книжная поэзия. Функции ее всегда одни и те же. Соответственно, нет настоящей жанровой дифференциации. Таким образом, в принципе едины и функции разных метро-ритмических, да и вовсе неритмических форм. Поэтому, хотя здесь и представлены формы основных систем стихосложения и не только стихосложения, а также разные маргинальные системы (амбивалентные, поливалентные, особенно в кратчайших эпитафиях), лапидарный слог оказывается во
47
многом единой «надсистемой», точнее, маргинальной межсистемной общностью метро-ритмических форм. Те диффузность и подвижность, которые, по А. Л. Жовтису, отличают стих мировой поэзии XX в., лапидарному слогу присущи исконно — в XVIII столетии так же, как в XX. Конечно, очень часто это следствие неумелости авторов, иногда — стремления сохранить важное слово, хотя бы за счет размера, что отмечает Т. С. Царькова [141, с. 118–119]. Но главное — особый статус лапидарного слога, неподчиненность его правилам поэтик и риторик. Для его внешней формы правил просто нет. И то, что в литературном стихе есть собственно отступление, ошибка или вольность, здесь уже нечто иное: непосредственность, раскованность, текучесть, результат нерефлектированного отношения к форме.
3. Архаические и архаизированные формы. В литературном стихе силлабика вытеснила досиллабический, т. е. неравносложный рифменный стих. В лапидарном слоге рифменный стих пережил не только силлабику, но и эпоху безоговорочного господства силлабо-тоники. Иногда он вырастает из расшатанной силлабики или спонтанно приближается к ней, как в недатированной «баснословной» надписи в Валаамском монастыре о шведском короле Магнусе II, якобы спасенном после кораблекрушения монахами и умершем по принятии православия, пострига и схимы: «На сем месте тело погребено, в 1371 году земле оно предано, Магнуса, Шведского короля, который святое крещение восприя, при крещении Григорием наречен, в Швеции он в 1336 году рожден /…/» [139, с. 508]. Сплошные мужские окончания, далее свободно сочетающиеся с женскими, противоречат правилам традиционной силлабики, равно как имеющиеся здесь затянутые рифменные цепочки, скорее напоминающие о говорном фольклоре.
«Ритмологически» близки стихи эпитафий полковнику А. И. Алябьеву, умершему в 1755 г. (архаизированный стих в ней непосредственно продолжает прозу): «Сей благочестия был хранитель и храмов Божиих строитель, иже словеса Святого Златоуста исполняше, на церкви имение свое нещадно устрояше», — шлиссельбургскому купцу и депутату М. П. Белозерову и сыну его Иоанну (ум. в 1783 и 1782): «О, Боже Праведный, Боже Премилосердый, услыши вопль и стенание вдовы, буди прещедрый отец оставшихся сирот и преставившимся даруй вечный живот» — и бежецкому уездному воинскому начальнику полковнику Н. Д. Симонову (1822–1884): «Супруга молит за незабвенного супруга, товарищи за друга, дети за отца, да удостоит его Господь праведных венца» [139, с. 24, 117, 792–793]. Архаизирующая функция такого стиха особенно очевидна и естественна на погребениях духовных лиц; московский некрополь фиксирует его даже под 1902 г. — на могиле 80-летнего монаха [130, т. 1, с. 43]. Для купеческих эпитафий более характерен не чисто рифменный
48
стих, а рифменный с покушениями на силлабо-тонику, впрочем, искажающий ее нередко до неузнаваемости: «Кто добродетельми, не титлами сияя, был добр, был другом ближнего, никого не презирая, храмы Божии, обители иночествующих любил и в Боге жил, от сирых и вдовиц сретал благословение, того и бренный прах достоин поклонения» — мологскому купцу Фоме Кузьмичу Бушкову (1769–1852) [139, с. 113–114].
То, что рифменный стих не только спонтанно-непосредствен, но часто и традиционен, доказывают буквальные повторения. В 1787 г. на могиле 67-летнего «пример маеора» Ф. Д. Стромилова в Переславском уезде было использовано архаическое обращение «О, гробе, ты мой, гробе, вечный ты мой доме, век мне в тебе пребывати, второго пришествия Божия ожидати». Много позже в Шлиссельбурге на могиле Г. Ф. Борисова (1776–1844), вышедшего из крестьян в купцы первой гильдии, этот текст, также записанный в строчку, появился в расширенном варианте: «О, гробе мой, гробе, о, темный мой доме, телу моему хранитель, и костям моим раздробитель, во веки мне в тебе пребывати, суда Божия ожидати». В 1864 г. в Ярославле от имени 56-летнего А. И. Морозова эти стихи были записаны тремя строчками: «Гробе мой гробе! темный доме! / Век мне в тебе обитати, / Судию праведного ожидати!» [139, с. 830, 96, 575]. При всех модификациях старинный звательный падеж и архаическая форма инфинитива сохраняются.
Что касается традиционной силлабики, то она умерла в лапидарном слоге так же, как в литературе, но несколько позже. Например, явно архаизированные девять 13-сложных двустиший с женскими рифмами составляют эпитафию епископу псковскому Гедеону (Криновскому), умершему в 1763 г. [139, с. 183].
На лапидарный слог оказывали влияние церковная служба, церковное красноречие. Не без этого влияния возникли эпитафии, разбитые торжественности ради на строки, но лишенные как метра, так и рифмы. Наиболее ранний в источниках «свободный стих» такого рода — 18-строчная эпитафия 70-летнему слуге графов Мусиных-Пушкиных И. М. Кулешевскому (1765) и его ранее умершей (1764) жене в с. Образцово Богородского уезда:
Ника. Сій стафиум роду Кулешевскаго.
Всяк приходяй ко святому сему храму
Зде мало стени, помысли:
Как смерть с человека имать брани.
Та бо и наши души от тела разлучила.
И в сем плачевном гроби кости наши заключила.
Воздохни, человече, и умилися о Иоанне и Анне
При подножии сем церковном и у всех входящих
Смиренно лежащих, Богу помолися. /…/
49
Эпизодические рифмы или звуковые совпадения говорят и о некотором влиянии литературного стиха1. Дополнительно вокруг изображения черепа была дана надпись с консонансом: «Зри, человече, главу мертву, сотвори с ней молитву» [139, с. 456] — то ли двустишие, то ли нет. Разбивка же основной части эпитафии осуществлена, бесспорно, сознательно.
На могиле московского купца И. А. Ковылина (ум. в 1809 на 78-м году) после прозаической информации и перед прозаическим же наставлением «Смертный! помни /…/» обособлены четыре неравных длинных строки с другим наставлением:
Не забудь, человек! что состояние твое на земли
Определено вечною премудростью, которая знает
Сердце твое, видит суету желаний твоих и часто
Отвращает ухо от прошения твоего из единого милосердия.
[130, т. 2, с. 55]
Переносы вызывают сомнения: очень вероятно, что такое членение текста вызвано внешними декоративными моментами. Более органично разделение строк в эпитафии 73-летнему «благородному Еллину» Григорию Горголи (1811) в Донском монастыре. После прозаической надписи «Надгробие от лица камня» следует «Приветствие»:
По Бозе ты — мой Бог, и что я есмь, то есмь Тобою!
Чадолюбивейший родитель мой! Ты честь и слава моя,
Почему, после воли Божией, твоя воля
Беспрекословно будет всегда моим путем и хотением непременным.
В московском некрополе оговорено, что те же надписи сделаны и по-гречески [130, т. 1, с. 318], однако по источнику нельзя заключить, что это просто подстрочник.
1 Недатированная рифмованная эпитафия Софии Смирновой начинается трехсложником и к концу просвечивает ямбом, но в общем никакой метр не выдерживает, архаизации же нет: все дело в неумении вдовца; рифмованное сочетание трехсложника с тактовиком — в несколько архаизированной по стилю эпитафии М. М.Волковой из Нерехты (ум. 1890); смешивающая ямб и хорей (в основном с рифмами) непрофессиональная эпитафия 48-летнему И. Б. Деньщикову (1838) заканчивается слегка архаизированным безрифменным четверостишием, в котором случайный дольник переходит в еще менее строгую конструкцию [см.: Эпитафии. Ярославль, 1991. С. 74, 106–107, 123].
50
Значительно короче строки в также религиозной эпитафии младенцу Д. А. Сухово-Кобылину (1834–1838) в Югской Дорофеевой пустыни Рыбинского уезда:
Представлен бысть, восхищен бысть,
Да не злоба изменит разум его.
Угодна Богу непорочная душа его.
Что делать-то… Божья власть,
Господи Боже!
Вещал младенец.
[139, с. 837]
Покойный младенец, возможно, «вещал» (в соответствии с традицией разговора мертвого с живыми) лексиконом местного священника или монаха, у которого в напутствии, начатом церковнославянизмами, вдруг вырвалось и застыло в твердом материале просторечное, человеческое, не «должностное» «Что делать-то…».
Очень вероятно, что эти и другие аналогичные напутствия, зафиксированные вплоть до конца XIX в. [см. 123], менее каких бы то ни было иных осознавались в литературных категориях стиха и прозы. Разбивка создавала и подчеркивала изменчивый ритм, мыслившийся уместным как в церковном красноречии, так и в лапидарном слоге.
4. «Удетерон» и моностих. В лапидарном слоге часты кратчайшие эллиптические конструкции, которые совпадают с тем или иным силлабо-тоническим размером, но, по всей вероятности, случайно: «Прадеду / Правнук» (памятник Петру I у Михайловского замка, установленный в 1800 г.), «Потомству в пример» (памятник А. И. Казарскому в Севастополе, 1834) [111, с. 24], «Пушкину — Россия» (проект памятника работы Н. С. Пименова) [116, с. 73], «Незабвенному брату, второму отцу», «В память друга своего» [135, т. 3, с. 43, 140] и т. п. Плита над прахом А. В. Суворова содержит три слова «Здесь / лежит / Суворов» [67, с. 367]. Я. К. Грот напечатал их по рукописи одной строкой среди стихов Державина [28, т. 3, с. 295], но эта эпитафия приписывалась и самому генералиссимусу [134, с. 41; 136, с. 34]. В. Ф. Марков чересчур решительно относит ее к моностихам [129, с. 246, 257]. Вряд ли стоит относить к ним и надпись на памятных воротах в Царском Селе «Любезным моим сослуживцам» (1817). К таким текстам неясного, двойственного характера можно применить термин В. П. Бурича «удетерон» («ни тот, ни этот»), который расширительно прилагается его изобретателем к любым текстам, состоящим из одной авторской строки [110, с. 144, 147–148].
Для XVIII, а в значительной мере и для XIX в. собственно лапидарными моностихами были лишь надписи в самых узнаваемых ямбических размерах (в поэзии XVIII в. ямбом написано 9/10 всех стихотворных произведений, в разные десятилетия XIX в. его доля не ниже 41,5% — в 70-е годы, в первые же десятилетия превышает 70%
51
[25, с. 50–51], т. е. ямб был первоочередным знаком стихотворности). Вот моностихи на общественных сооружениях XVIII — начала XIX в.: «Орловым от беды избавлена Москва» (Орловские ворота в Царском Селе), «Великому Петру усердный Переславль» (музей-заповедник на Плещеевом озере под Переславлем-Залесским), «Петрову / мысль / Мария / совершила» (обелиск 1811 г. в с. Покровском в честь открытия Мариинской водной системы) [124, с. 127]. Думается, и короткий 3Я «Румянцева / победам» на Румянцевском обелиске в Петербурге (1799) благодаря инверсии «узнается» как стих, тем более что в свете могло быть известно написанное 3Я стихотворение Державина «Заздравный орел» (1795) со стихом «Румянцев и Суворов» (правда, по мнению Я. К. Грота, оба полководца были в нем упомянуты позднее, после их смерти) [28, т. 1, с. 490–491]. Державину принадлежат, помимо напечатанного Гротом «удетерона», два моностиха: «На гроб князю Петру Михайловичу Голицыну» (не ранее 1779 г.) — «Стой, Зависть, стой — и устыдись!» [28, т. 3, с. 385] и «На гроб графа Петра Ивановича Панина» (1789) — «Здесь на измену скрыт / И на неправду гром». Последний стих 6Я Грот называет двустишием [28, т. 3, с. 268], но разделение стиха пополам в лапидарном слоге — обычное дело. На сооруженном в 1798 г. И. П. Мартосом надгробии обер-шенка сенатора А. А. Нарышкина прозаической надписи предшествует выделенная эпитафия «От племени их ПЕТР ВЕЛИКИЙ произшел»1.
Широчайшее распространение получил моностих Н. М. Карамзина «Покойся, милый прах, до радостного утра!», написанный в 1792 г. в составе пяти эпитафий на выбор для знакомой, потерявшей двухлетнюю дочь2. Так, в виленском некрополе, составленном в 1884–1885 годах, четыре других моностиха [112, с. 222, 231, 313, 340], один из них воспроизведен трижды в одном семейном месте погребения — и три раза повторяется карамзинский [112, с. 300, 314, 326]. В
1 М. И. Пыляев в книге «Старый Петербург» по ошибке памяти отнес эту эпитафию к Л. А. Нарышкину, более известному, «чем его брат, и заменил последнее слово на куда менее торжественное «родился» [136, с. 35]. В. И. Саитов в «Петербургском некрополе» привел моностих после прозы, фактически слив его с ней и сломав метр лишним слогом в прозаизированной форме «произошел» [135, т. 3, с. 212]. Ту же ошибку допустили Г. Д. Нетунахина и Н. И. Удимова, А. И. Кудрявцев и Г. Н. Шкода [132, с. 74; 127, с. 94]. Но на фотографии памятника, хотя и не очень отчетливой, видно, что места для о между з и ш нет [132, с. 73]. Редакция журнала «Известия АН СССР» сделала соответствующее «исправление» и в статье [124, с. 127].
2 Не исключено, что часть этой формулы в эпитафии Н. М. Маркову (1721–1783) и его жене в с. Воскресенское-Сергеево Шуйского уезда: «Покойтесь мирно до радостного утра вечного дня» [139, с. 529] — появилась при возобновлении памятника. Впрочем, и Карамзин мог воспользоваться готовой формулой.
52
провинциальном некрополе он приводится тоже три раза [139, с. 287, 452, 964], два моностиха являются его дериватами: «Покойся, милый брат, до радостного утра» и «Спи, милое дитя, до радостного утра» [139, с. 160, 506], только два самостоятельных: «Печальный брат любезнейшему брату» и «Мир праху твоему — душе покой небесный» [139, с. 249, 412] — и один сомнительный: начало надписи «И бысть России радость и веселие. Чесма 24 и 26 июля 1770 г. В благодарность победителю от адм. ком.» на обелиске, поставленном в 1895 г. в с. Застижье Весьегонского уезда по повелению Александра III памяти лейтенанта флота Д. С. Ильина (1737–1802 или 1803) [139, с. 340–341].
Иногда аналогично моностиху использовался стих из какого-либо стихотворения. На могиле Д. В. Веневитинова (1805–1827) был приведен (двумя строчками) стих «Как знал он жизнь, / Как мало жил!» [130, т. 1, с. 193] из его элегии «Поэт и друг» (1827). На одном из заграничных русских погребений 1895 г. был процитирован стих С. Я. Надсона «Как мало прожито, как много пережито!» [138, вып. I, с. 15]1. В. И. Саитов в петербургском некрополе обособил отдельной строчкой петитом надпись 1887 г. с Преображенского еврейского кладбища «Света! Больше света!» [135, т. 2, с. 99] (приняв ее, видимо, за моностих 3Х), являющуюся воспроизведением предсмертных слов Гете.
В XX в. распространяются трехсложниковые моностихи, прежде всего дактилические, например «Спите орлы боевые» на памятнике русским воинам — участникам первой мировой войны на Новом кладбище в Белграде (Югославия), и дольники на дактилической основе, например «Подвигом добрым я подвизался»2 на постаменте под бюстом Э. В. Ватсона (петербургское Волково кладбище, по-видимому, начало века). В литературной поэзии XX столетия дактиль уступает другим трехсложникам, особенно с 20-х годов [25, с. 63], но в лапидарном моностихе резко преобладает [124, с. 131–133]: при кратчайшем объеме текста метр стремится обнаружить себя с первого же ударения. Так, на фризах двух четырехугольных павильонов, обрамляющих вход в Пискаревский мемориал (ансамбль открыт 9 мая 1960 г.), выведено восемь стихов, сочиненных М. А. Дудиным, разной длины в зависимости от протяженности продольных и поперечных
1 Этот стих воспринимался как сугубо эпитафийный и много позднее. Например, в «публицистической трагедии» М. Ф. Шатрова «Так победим!» (1981) Ленин, прослышав, что Мартов «тоже умирает», цитирует этот стих как общеизвестный: «Да… “Как мало прожито, как много пережито…”» [142, с. 218]. К сожалению, автор настоящей работы первоначально причислил эту цитату вместе со словами «Света! Больше света!» к моностихам [124, с. 128] (указано М. И. Шапиром).
2 Впрочем, здесь совпадение с дольником случайно, так как это евангельская цитата (2-е послание апостола Павла к Тимофею, гл. 4, ст. 7).
53
стен; из них только один 6Амф «Бессмертная слава героев умножится в славе потомков», остальные семь — Д456. По смыслу стихи тяготеют друг к другу попарно: на двух торцах павильонов справа и слева, по ходу между ними, на внешних сторонах. Поэтому в книге «Скульптура Ленинграда» четыре из восьми стихов представлены как бы единым текстом:
Вам, беззаветным защитникам нашим,
Жертвам блокады великой войны.
Память о вас навсегда сохранит Ленинград благодарный.
Вечен ваш подвиг в сердцах поколений грядущих.
[128, с. 188]
Однако считать попарное объединение стихов единственным конструктивным принципом было бы неточно. Тексты на внешних стенах павильонах — «Бессмертная слава /…/» и «Жизнью своею равненье на павших героев держите» — никогда не видны с одной точки, да и вообще нет никаких указаний на последовательность чтения, а каждый стих все-таки вполне самостоятелен1. Это скрытые двустишия и явные моностихи. Определенно не без их влияния создан моностих на арке подземного вестибюля станции «Площадь Мужества» петербургского метро: «Слава / героям / тебя Ленинград / отстоявшим».
В принципе же лапидарный моностих XX в. встречается в самых разных размерах. Тут и столбик 4Х «мыслил / чувствовал / трудился» с подписью «Ф. КОНИ» на могиле А. Ф. Кони (1844–1927) на Волковом кладбище, и 4Я парафраза «Вы клятву верности сдержали», дважды встречающегося на Коммунистической площадке Александро-Невской лавры на погребениях участников Великой Отечественной войны, и 3Анап «Будьте / памяти павших / достойны» на постаменте памятника, стоявшего во дворе 110-й московской школы [144, с. 85, 91], и 4Д-к амфибрахический «Живые павшим обязаны вечно» (стела на здании московской фабрики «Красный Октябрь») [125, с. 107], и др.2
- Мнимо отрывочные формы. Переходная форма от моностиха к многостишиям — «полуторастишие». Это не вольный стих. В вольном стихе чередуются стих со стихом, а здесь целый стих и часть стиха (без рифмы) с «нулем», это «минус-прием» [55, с. 28–29], создающий впечатление формальной отрывочности, «цитатности». Аналог такого приема в архитектуре — мнимые руины. «Полуторастишие»
1 Стих «Вечен ваш подвиг в сердцах поколений грядущих» один выбит на памятной медали.
2 Приведем еще моностих с постамента одного из памятников советским воинам в Германии: «Спасибо вам / советские / солдаты» [Мартыненко В. Победившим войну // С. -Петербургская панорама. 1992. № 5. С. 20].
54
есть как бы дополненный моностих, еще не превратившийся в обычные стихи. Новый термин, однако, приходится закавычивать, поскольку далеко не всегда меньшая часть составляет непременно половину большей. «Полуторастишие» может «не узнаваться» в качестве стихов. Даже крупный филолог Грот прокомментировал надпись Державина «Сей / Свыше дар / и / Нашей радости / Предмет неизреченный!» («На мраморную колонну, в Красной мызе Нарышкиных…», 1788), представляющую собой Я26, как выполненную «в прозе т. н. лапидарным слогом» [28, т. 3, с. 267, 268]. Карамзинская эпитафия из упомянутого цикла 1792 г.:
И на земле она, как ангел, улыбалась:
Что ж там, на небесах?
[40, с. 112]
— на могиле В. М. Смольяниновой (1833–1854) в с. Пархачево Юрьевского уезда оказалась переделанной в прозу: «Она на земле была, как ангел, хороша, что же там на небесах? Мир праху твоему, наш нежный райский цветок» [139, с. 804]. Выразительное «полуторастишие» украшает надгробие скульптора М. И. Козловского, выполненное В. И. Демут-Малиновским в 1806 г.: «Под камнем сим / лежит / Ревнитель Фидию / Российский Бонрот» [132, с. 91]. Но форма эта, характерная именно для лапидарного слога, все же экзотична в своей изысканности (гораздо больше, чем моностих). В огромном провинциальном некрополе всего три «полуторастишия»: «Пусть смерть нас разлучила, но вечность нас соединит» (эпитафия купеческой дочери — после записанного в строчку обычного рифмованного стиха. Юрьев-Польской, 1839), «Ревнитель истины, защитник правых мнений, друг чести, злобы враг» (священнику. Там же, 1861), «Где же ты светишь и греешь кого ты, мой огонек дорогой?» (скорее уже заимствованное двустишие — Псков, 1905) [139, с. 546, 589, 851]. В Александровском парке г. Пушкина в 20-е годы установили обелиск с надписью «Слава / героям / павшим / в борьбе / за / Великий / Октябрь». Ясно, что это не семь стихов; так разместилось на узком пространстве «полуторастишие» Д24. Небольшой обелиск в Планерском (бывш. Коктебель) имеет надпись «Вечная / СЛАВА / ГЕРОЯМ, / ПАВШИМ / В борьбе за / Советскую / власть». Это достаточно характерные тексты для сооружений такого рода.
Некоторые посвятительские надписи напоминают «полуторастишия», но вовсе не обязательно ими являются. Например, надпись вокруг цилиндрического постамента памятника В. П. Чкалову, установленного в Горьком в 1940 г.: «Валерию Чкалову великому летчику нашего времени», — 2Амф (первые два слова) и 4Амф, но это может быть и трехстишие (два 2Амф и один 2Д), и проза, хотя, впрочем, даты жизни Чкалова (1904–1938), сугубо прозаический элемент, вынесены за рамки круга с основным текстом и помещены над фамилией. На памятниках героям Великой Отечественной войны
55
даты (1941–1945 или какие-то промежуточные, если монумент посвящен локальному эпизоду войны) никогда не участвуют в метро-ритмическом оформлении надписи, выступают дополнением к ней. Итак, надпись на постаменте памятника Чкалову допускает тройное толкование с точки зрения ее метро-ритмического строения — отличительный признак маргинальных образований. Отсутствие разбивки на стихи или полустишия ровным счетом ничего не говорит, потому что все определяют не внутренние закономерности ритмической речи, а круглая форма постамента.
Крайне редки как бы дополненные «полуторастишия», с еще одним нерифмующимся стихом или полустишием. Такова эпитафия костромскому священнику Иоанну Иванову (1856–1903): «Покойся с миром, великий труженик на благо Церкви и на спасение заблудших чад Ея» [139, с. 326]. Т. С. Царькова высоко оценивает художественность надписи 1941 г. на Волковом лютеранском кладбище: «Я смерти не боюсь. Назначенное время, / Что было мне отмерено судьбою, / Я отдала Науке…» (Я653) [141, с. 127]. На площади Ленина в Петрозаводске был установлен камень с надписью пятью строками, скорее всего составляющими два «неполных» и один «полный» стих (3Амф 4Амф 3Д): «Героям / сынам Октября / Кто жизнь свою отдал / за счастье народа / Памятник этот воздвигнут».
Внешне отрывочны также двустишия без рифм и с разными окончаниями, похожие на половинки четверостиший. Иногда это действительно отрывок, очевидная цитата, но таким случаям вполне аналогичны и оригинальные двустишия, например: «Под крестом моя могила, / На кресте моя любовь» (1876) [112, с. 137], «В болезни тяжкой и тоске / Стремился ты к науке» (1895) [131, с. 135]; на московском Ваганьковском кладбище: «Так много в жизни ты хотела, / Так мало жизнь тебе дала» (1966), «Пусть же Ваш / огонь неугасимый / в каждом сердце / светит и живет» (1972); в с. Ключи Сасовского района Рязанской обл.: «Как много нашего / ушло с тобой, / Как много твоего / осталось с нами» (1985); в станице Старочеркасской на Дону: «Родственники не умирают / Лишь с нами быть перестают» (4Я с переакцентуацией, двойное погребение 1961 и 1987 годов)1 и т. п.
Двустишия употребительны на памятниках войны, например: «Во имя жизни на земле / они остались молодыми» (погибшим студентам Днепропетровска), «Пусть ратные / деяния героев / Продолжаются / в наших свершеньях» и «Подвиг героев / бессмертен, / Память о них / нетленна» (боковые стелы мемориального комплекса в Ростове-на-Дону, каждый стих записан двухступенчатой «лесенкой»). Оформленное двумя фигурными столбиками, один над другим,
1 В. Н. Топоров приводит в качестве одного из наиболее известных типов эпитафий «Не правда: друг не умирает / Он (просто) рядом быть перестает» [140, с. 116].
56
двустишие на памятнике партизанам в Клетне Брянской обл. «Вечен / ваш подвиг / в сердцах / поколений / грядущих / Жизнью / своею / потомки / обязаны / — вам» [108, илл. 347] — два объединенных дудинских стиха с Пискаревского мемориала (справа и слева от идущего между павильонами), разумеется, без подписи, как и в «первоисточнике».
Разноклаузульных двустиший гораздо больше, чем «полуторастиший». Однако те и другие — специфическая принадлежность лапидарного слога, а не литературы. Осознанность ориентации на мнимую отрывочность доказывается тем, что в безрифменных равноклаузульных двустиший в лапидарном слоге очень мало. Они не похожи на половинки четверостиший и потому не «отрывочны», даже если неравностопны и приближаются тем самым к «полуторастишиям»: «Всю жизнь трудился он на пользу ближних, и труд сгубил его сей тяжкий» (тяжкий труд сгубил в 1870 г. в Торжке аптекаря Э. М. Юревича) [139, с. 983]. В лапидарном слоге равноклаузульные двустрочия могут быть, как приведенное, ближе к литературному стиху, чем разноклаузульные, но могут быть, наоборот, дальше, относиться к принципиально неопределенным структурам. Надпись на могиле Неизвестного солдата в Москве (1967) «Имя твое неизвестно / Подвиг твой бессмертен» (повторяющаяся и на других памятниках) выложена двумя рядами пространственно равной протяженности, хотя в первом 17 букв, а во втором 20 (но в первом восемь слогов, а во втором шесть): важна чисто зрительная симметрия. Допустимо видеть здесь и сочетание 3Д с 3Д-ком дактилическим либо с 3Х (в лапидарном слоге сочетаются всякие метры), и торжественную, размеренную прозу. Впрочем, лапидарный слог ведь не предполагает рефлексии по такому поводу.
Сильное впечатление формальной отрывочности создается в рифмованном стихе одной-двумя (изредка и больше) незарифмованными строками в начале и в конце. Иногда нерифмованный начальный стих выделен также меньшим или бо́льшим количеством стоп [135, т. 1, с. 660; т. 2, с. 355] или неметрическим строением, как в эпитафии генерал-майору М. В. Чеботареву (1785–1844) в Даниловом монастыре: «Незаменимый друг, над твоей могилой / Твоя Мария ставит камень вековой; / Осиротелая душой, / Его кропит горячею слезой» [130, т. 3, с. 303]. Есть и другие способы выделения нерифмованного начала. Достаточно разнообразны также варианты безрифменного окончания. В одной из повторяющихся эпитафий аристократического типа стих более правилен на могиле крестьянина с. Домодедова Е. М. Хомякова (ум. в 1882 на 41-м году), чем на могиле «коллежской советницы», т. е. жены статского полковника, Перпетуи Степановны Волудцкой (1812–1873) в с. Парфеньево Любимовского уезда: «О, вы, которые в молитвах и слезах стеснились вкруг моей страдальческой постели, которые меня в борьбе с недугом зрели, супруг и друзья, на мой спокойный прах, придите усладить
57
разлуку утешением» — и дальше прозаическое обращение к Богу [139, с. 165]. У подмосковного мужика не «супруг и друзья», разрушающие метр, а «родные и друзья», клаузула в последнем слове эпитафии не дактилическая, а нормативная женская, деление на стихи сохранено [140, с. 122]. Финальный нерифмованный стих (необязательно самый последний), как и начальный, иногда выделяется в эпитафиях размером, как в посвященной генерал-майору Ф. А. Бухмейеру (1764–1841), где после четверостишия 4Я аБаБ идет трехстишие Я644: «И время алчное его там не сотрет; / А память дел твоих прекрасных / В потомстве позднем не умрет» [130, т. 1, с. 159]. В провинциальном некрополе четыре отдельных трехстишия с одним незарифмованным стихом [139, с. 598, 718, 749, 771], есть различные недорифмованные четверостишия: аббВ, аБВа, аББв с несиллаботоническим завершением, аББВ с изменением метра и размера, абаа [139, с. 326, 624, 794, 808, 871]. Варианты холостых стихов не в начале и не в конце, а в середине эпитафий тоже многочисленны, но столь очевидного впечатления формальной отрывочности не производят.
Впечатление недорифмованности может создавать «далекая» рифмовка, когда между рифмующимися словами вклиниваются разные другие рифмы. В литературной поэзии этот прием иногда использовал Державин, но распространился он лишь в начале XX в. в вольном трехсложнике и дольнике В. Я. Брюсова и Андрея Белого. Г. Р. Державин использовал его и в своих надписях лапидарного слога. Так, в 1784 г. появилась реальная эпитафия «Надгробие Шелехову», имеющая на памятнике в иркутском Знаменском женском монастыре следующий вид:
Колумб здесь росский погребен!
Проплыл моря, открыл страны безвестны,
И, зря, что все на свете тлен,
Направил парус свой,
Во океан небесный —
Искать сокровищ горных, не земных.
Сокровище благих!
Его Ты, Боже, душу упокой!
[119, с. 129]
Здесь рифмуются не только стихи, но и полустишия стиха «Направил парус /…/», разбитого пополам. Это один стих, без разделения он и был первоначально, в 1796 г., напечатан, что сделало последний стих эпитафии холостым. В позднейшей рукописи поэт вообще снял вторую половину текста и убрал слово «свой», ставшее ненужным без рифмы «упокой»; последний стих приобрел вид «Направил паруса во океан небесный» [28, т. 1, с. 529–530]. Возможно, разбивка стиха и «отдаленное» рифмование полустиший ощущались Державиным как элемент скорее лапидарного слога, чем литературной поэзии. В 90-е годы он написал вольным ямбом с такой
58
рифмовкой еще три эпитафии и фигурно (симметрично) оформленную надпись «На медалион графини Александры Васильевны Браницкой, подаренный Екатериною II, с антиками ее работы» [28, т. 3, с. 291, 293, 386, 279]. «Далекая» рифмовка дважды встречается в петербургском некрополе [135, т. 1, с. 46; 140, с. 123] и несколько раз в провинциальном [139, с. 253, 462], причем в большинстве случаев она сочетается с недорифмованностью [139, с. 219, 249, 326–327, 453], как и в столичной эпитафии генерал-майору К. К. Альбедилю (1788–1843) [135, т. 1, с. 46].
6. Фигурная проза. Некоторые торжественные прозаические надписи оформлялись симметрично расположенными строками разной длины. Такова, например, ломоносовская надпись в 37 строк на щитах, поддерживаемых серебряными ангелами, на гробнице Александра Невского, отлитой при Елизавете:
Богу
Всемогущему
и Его угоднику
Благоверному
и великому
Князю
Александру Невскому,
Россов усердному защитнику,
презревшему прещение мучителя,
тварь боготворить повелевшего,
укротившему варварство на
востоке /…/
[134, с. 33–34]
Это напоминает записанный элогиум [см. 63], но членение на строки определяется не ораторской интонацией, а чисто внешними условиями. Отсюда и перенос «на / востоке», и даже перенос слова: «украшенную раку из первообре- / тенного при Ея / благословенной державе / сребра /…/» [134, с. 34]. Аналогичны ломоносовская же надпись на раке Димитрия Ростовского в Спасо-Иаковлевом монастыре (Ростов Великий), где, однако, к фигурной прозе примыкает александрийский стих [139, с. 249–250] (на гробнице Александра Невского он тоже есть, но сильнее обособлен), и эпитафия Ломоносову, сочиненная по заказу графа М. Л. Воронцова Я. Я. фон Штелином [118, т. II, с. 30–31]. В 1795 г. графиня Браницкая, племянница Г. А. Потемкина, заказала подобную надпись «На Григорьевскую больницу. 1. При входе в нее» славнейшему стихотворцу эпохи Державину, и Я. К. Грот напечатал ее среди державинских стихов [28, т. 3, с. 278]. Длинные фигурные надписи могли приобретать синтаксическую и клаузульную ритмизацию, как на надгробии князя М. М. Голицина, датированном 1765 г. (экспонировалась в здании Михайловской церкви Донского монастыря). Здесь периодически
59
обособляются короткие строки: «В Бозе почившему», «просиявшему», «произшедшему», «поревновавшему», «посвятившему», «служившему», «прославившемуся», «носившему», «увольненному», «пожившему», «отшедшему» (в московском некрополе [130, т. 1, с. 299] разбивка на строки не соблюдена).
7. Проблема акцентного и свободного стиха в лапидарном слоге. Витиеватая фигурная проза принадлежит XVIII столетию, когда и литературные стихотворения были длинными и витиеватыми (средняя длина безрифменного стихотворного произведения составляла 60 строк) [113, с. 83]. Позднее при кратком, емком тексте на памятнике определяющую роль начало играть не внешнее расположение строк, а их хотя бы и неосознанная ритмическая соотнесенность, даже в посвятительских и зиждельских надписях типа «Признательностию начальства, благодарностию подчиненных» или «Редкому мужу, нежнейшему отцу, истинному христианину» — на сановных погребениях 1833 и 1840 годов [135, т. 4, с. 48; т. 2, с. 340]. Надписи с бесспорным прозаическим ритмом появились и на общественных памятниках: «Гражданину Минину и князю Пожарскому / Благодарная РОССИЯ 1817 года». При более узком постаменте были бы, несомненно, три параллельные строки, и они своей размеренностью отличались бы от чисто информационного элемента — даты, на широком постаменте механически помещенной во второй ряд. Иная внешняя форма похожих надписей с двух сторон узкого постамента другого памятника тем же лицам, обелиска в нижегородском кремле, создает отрывистый ритм: «Князю / Пожарскому / благодарное / потомство / 1826 года», то же «Гражданину / Минину /…/», — но, конечно, ритм не стихотворный, да и не воспринимаемый однозначно: слова тяготеют к попарному объединению, внешне же каждое слово обособлено.
Внешняя выделенность строк продолжает играть эстетическую роль, хотя и иначе, чем в фигурной прозе. На гранях чугунного столпа — часовни, сооруженного после 25-летнего юбилея Бородинского сражения архитектором А. Адамини, золотыми буквами выложены размеренные, веские слова. На одной из граней симметрично (нижняя строка длиннее) — «Отступили с честию / чтобы вернее победить», после отграничивающей черты дата «1838» и три двухударные строки с узкой нижней: «Благодарное Отечество / положившим живот / на поле чести». На другой грани четырехстрочная пирамидка:
Европа
оплакала падение
храбрых сынов своих
на полях Бородинских
На третьей — шесть строк ровным столбиком: «Властолюбие / неограниченное / изумило Европу; / здесь потрясено; / успокоилось
60
по среди / пустынь Океана». Очевидна некоторая торжественная поэтичность. Но ее нет, скажем, на той грани, где столбиком перечисляются четыре павших русских генерала.
Более всего напоминает стих эпитафия Грибоедову в тифлисском монастыре св. Давида:
Ум и дела твои бессмертны
в памяти русской,
но для чего пережила тебя
любовь моя!
Эпитафия как будто является акцентным или даже тактовиковым четверостишием 3232, хотя, написанная от лица Нины Грибоедовой-Чавчавадзе, видимо, ей и принадлежащая, она менее естественна для грузинки, чем для русской, ибо ни в грузинском, ни во французском — международном языке аристократии — акцентный принцип не фонологичен. Скорее всего это красивая, симметричная запись экзальтированной прозы. Но — нелишне напомнить — лапидарный слог совсем не требует соотнесения с понятиями ни поэтик, ни риторик. Он вполне сам по себе.
В 1872 г. в виде акцентного стиха была оформлена эпитафия автору «Отповеди старовера» и «Гражданских дум старообрядца-беспоповца» (1863) Ф. П. Ермилову, умершему 35-ти лет от чахотки: «Голос твой звучал и Отповедь / Гремела на весь славянский мир, / И Дум гражданских слог твоим / Умом в печать произведена память, / Вечною о тебе сим ты памятником / Здесь от друзей почтен» [130, т. 1, с. 435]. Можно видеть здесь влияние духовных стихов, но вызывает сомнение перенос «твоим / Умом»: не случайная ли это запись строками по форме надгробия. Другое дело эпитафия коллежской советнице М. С. Петровой (1892), в которой ритм самих строк укреплен «намеками» на трехсложник и анафорами: «И сомкнулись уста, говорившие всем правду в глаза. / И за это страдалица много претерпела она… / И в этой борьбе неустанной истаяла сила ея, / И угасла она бедная, как степной огонек» [135, т. 3, с. 399]. С явным опережением по отношению к полностью раскованному литературному верлибру появляется эпитафия известному капиталисту П. И. Губонину (ум. в 1894) и его жене в фамильном склепе под построенной ими гурзуфской церковью:
Сомкните же тесные ряды свои,
Беспримерные храбрецы и герои
Севастопольской битвы, окружите
дружнее в нашей семейной могиле.
[131, с. 116]
В XX в. прозаических надписей, становящихся благодаря форме записи похожими на стихи, немало на общественных памятниках, например, на боковой грани постамента под бюстом Героя Советского Союза летчика А. К. Горовца на его родине в Сенненском районе
61
Витебской области (1970): «Память о тебе / и твоем подвиге / навеки сохранится / в наших сердцах / и сердцах / потомков» [108, илл. 312].
За исключением бесспорно стихотворной эпитафии М. С. Петровой и, возможно, Губониным (обе — 1890-е годы), все приведенные надписи, внешне напоминающие акцентный и свободный стих в литературе, в буквальном смысле вряд ли к ним относятся. Это их типологические аналоги в лапидарном слоге1. Впрочем, в начале XX в. была эпитафия, разбитая на строки, бесспорно, не по внешним причинам и не архаизированная; но считать ее новейшим свободным стихом (в литературе тогда уже довольно распространенным) мешает сугубо ритуальный, не поэтический характер текста (в противоположность эпитафиям Петровой и Губониным), попросту непонятно, зачем эта проза разбита на три строчки. Посвящены они взрослому человеку В. И. Гавриленко (1863–1906), жителю Ялты; судя по смыслу, принадлежат старикам-родителям, вряд ли приверженцам новейших явлений в поэзии:
Молись дитятко Творцу,
О твоих родителях,
Бесконечно оплакивающих твою кончину.
[131, с. 88]
Необъяснимая природа этого текста была бы удивительной везде, кроме лапидарного слога, в котором никакие формы не должны быть удивительными.
8. Лапидарная метризованная проза и «тяжелый дольник». В лапидарном слоге проза иногда тяготеет не только к ритму, но и к метру. Достаточно часто метризуются, намеренно или стихийно, отдельные фразы или их заметные отрезки. Любопытна эпитафия ярославцам Шешуновым (1848). Она начинается и кончается метризацией, а посередине ее нет: «Камень сей покрыл два гроба — матери и сына. Мир праху вашему и благословение роды завещают. Покойтесь, незабвенны наши, крепким сном до века, когда Господь возбудит вас» [139, с. 958]. В эпитафии сельскому священнику И. Я. Синицыну (1870) допущено, вероятно, случайное нарушение (терпения вместо -ья): «Отцу — учителю труда, терпения, честности и правды признательные дети» [139, с. 794]. В ряде случаев мы имеем дело то ли с записанным в строчку белым ямбом, то ли с расчлененной метризованной прозой. В одной ярославской эпитафии — как будто совершенно
1 В сборнике ярославских эпитафий есть одна (протоиерею Константину Стратилатову, ум. 1885), написанная трехсложниково-дольниковым вольным стихом без рифм (типа свободного стиха А. А. Фета), и один текст, приближающийся к такому стиху (вольный белый амфибрахий), — недатированная эпитафия Ф. А. Кулькову [см.: Эпитафии. Ярославль, 1991. С. 111–112, 76–77].
62
бесспорный стих, однако он запросто переходит в обыкновеннейшую прозу: «Здесь почивает 80 летний старец монах Митрофан. Был воином в войну 12 года, врага погнали из Москвы, за ним с ружьем прошел он до Парижа, крестом украшенный, оттуда возвратился и принял чин монашеский, в Спасском Богородицы Печерской благочестиво прослужил 36 лет, скончался 10 апреля 1872 года. Вечная ему память!» [139, с. 564]. Но очевидна именно двусложниковая проза, а не стих в эпитафиях ярославцу В. С. Константинову (1855) и крестьянке Шуйского уезда М. И. Стакиной (без дат) [139, с. 424, 820], поскольку здесь есть колоны длиннее обычных в стихе 6-стопных форм, а у Константинова без единой линии метра в ямб проник бы хорей: «/…/ и нам, сынам, в наследье счастие оставил. Правду, милость и добро твои на деле мы творим /…/» [139, с. 424]. Метризованная проза представлена и в столичном некрополе [см. 122].
Уникальна рифмованная двусложниковая проза эпитафии директору Виленского Дворянского института Г. И. Галлеру (1854), задолго предвосхищающая трехсложниково-дольниковую «рифмованную прозу» Андрея Белого [94, с. 14–15]: «Вот имя славное твое в лучах блестит! Так образ твой горит в сердцах, плененных красотой твоей, душой высокой, добротой в твоих делах, чувств, мыслей скромной простотой» [135, т. 1, с. 529]. Следом идут настоящие, столбиком, рифмованные ямбические стихи, хотя и с соединительным элементом — незарифмованным обращением «Незабвенный друг», которое можно понимать как 3Х, но правильнее — как прозу (а в данном контексте — и как кратчайший отрезок метризованной прозы). Поскольку открывается надпись «информационным» сообщением в обычной прозе, очевидно, что три типа организации речи автор эпитафии для себя четко разграничивал.
Трехсложниковой и дольниковой прозы в лапидарном слоге XIX в. мало. Ее осознанность сомнительна в кратчайших текстах вроде эпитафии царскому духовнику С. Ф. Краснопевкову (1808): «Кроткий служитель церкви, нежный отец семейства и друг человеков» [135, т. 2, с. 512] — или Фавсте Петровой (1885): «Поставлен сей памятник мужем ея капитаном Петровым» [139, с. 674], а единственный пространный дольниковый (с перебоями) текст относится к 1885 г. и, вероятно, неадекватно1 списан с могилы ярославского кладбищенского протоиерея К. И. Стратилатова; он состоит из синтагм по 3, 4, 5, 5, 5, 7, 5, 6, 4, 7, 3, 7 и 6 иктов [139, с. 826]. В эпитафии же столичному чиновнику 6-го класса Н. А. Яковлеву (1860) трехсложник с утяжелениями, облегчением и пропуском слога вдруг переходит в двусложник и завершается рифмой: «Вот и мой тленный состав теперь здесь. Кто я и для чего я был здесь — единому Богу
1 В ярославском сборнике «Эпитафии» (см. выше, с. 61) этот текст напечатан как стихи, а в провинциальном некрополе — как проза.
63
известно, и что со мной будет — не знаю; только верую, люблю и уповаю» [135, т. 4, с. 688].
В советское время тяжеловесная трехсложниково-дольниковая проза, напротив, решительно преобладает над двусложниковой и используется не на обычных кладбищах, а на монументальных общественных сооружениях или в мемориалах. Записывается она практически всегда короткими строчками соответственно величине и форме плиты, обелиска и т. д. Такую традицию основал А. В. Луначарский своими восемью надписями на торцах памятника жертвам революции, сооруженного на Марсовом поле в 1917–1918 годах. Одна из них приводится в путеводителе по Музею архитектуры в виде четверостишия:
Бессмертен / павший за великое / дело, /
В народе жив / вечно, / кто для народа /
Жизнь положил, / трудился, боролся /
И умер / за общее благо.
[105, с. 116]
Косыми чертами отмечено подлинное членение текста на памятнике — на 10 строк (знаки препинания вставлены в печатном тексте). Но это не стихи. Стихи «в народе жив» без «вечно» и тем более «павший за великое» без «дело» бессмысленны, они просто пространственно соизмеримы между собой, слова же «дело» и «ВЕЧНО» хорошо смотрятся на мемориальном сооружении, будучи выделены обособленным положением, а второе и величиной букв. Разделение надписи на четыре стиха музейными работниками — произвол, но произвол небеспочвенный, вызванный тем, что разбивка на памятнике стихообразующего значения не имеет.
Эта форма широко используется на памятниках Великой Отечественной войны. Она представлена, например, монументом Славы в Тюмени [см. 123, с. 202] или обелиском в г. Лодейное Поле, где слова «1000 / дней оборону / державшим» никак не могут считаться тремя стихами, просто на узком пространстве нельзя было не обособить цифру, а бессмысленность сочетания «дней оборону» не замечается как вынужденная и чисто внешняя. Надпись на стеле у разъезда Дубосеково «От имени сердца / от имени жизни / повторяем / Вечная слава / ГЕРОЯМ!» [126, с. 64] может считаться и равноклаузульным двустишием 4Амф 4Д-к анапестический, но метризованная проза или стих — для маргинальной межсистемной общности не такая альтернатива, которая допускает только одно решение. Видимо, В. П. Марков посчитал неравносложным дольниковым двустишием надпись в мемориале «Нерубайские катакомбы» (1967) под Одессой, поскольку написал «вы» с прописной буквы, как в начале стиха: «Темноту катакомб и черные ночи Одессы Вы взорвали сердцем и к солнцу победы кровно причастны» [111, с. 90–91]. Определенно к метризованной прозе относится текст из 37 стоп и долей в раскрытой
64
каменной книге памятника Победы в Твери (1970) [108, илл. 17] и ряд других надписей1.
Можно предположить, что уже от лапидарной метризованной прозы отпочковались стихи на основе вольного ТВА и дольника (с четкими межстиховыми паузами) замедленного темпа с торжественной интонацией, которые условно можно было бы назвать «тяжелым дольником». Монотонность дополнительно сглаживает разницу между ним и лапидарной метризованной прозой, но в общем стиховое членение в нем актуально. Классический пример и образец для последующих надписей — стихи О. Ф. Берггольц «Здесь лежат ленинградцы…» в Пискаревском мемориале [106, с. 344]. В 1962 г. В. К. Кетлинская печатно соотносила это стихотворение с надписями Луначарского [106, с. 578], упоминавшимися, кстати, Ольгой Берггольц еще в стихотворении 1928 г. «Тянет предыюньскою травою…» [106, с. 92], но справедливо отметила, что это не подражание. У Луначарского короткие надписи в метризованной прозе, у Берггольц единый, хотя и расчлененный, стихотворный текст в 30 строк.
Характерно, что Берггольц не включила его ни в двухтомное издание «Избранные произведения» (Л., 1967), ни в трехтомное собрание сочинений (Л., 1972–1973), лишь посмертно он был напечатан «Библиотекой поэта». Дудинских двустиший-одностиший также нет ни в трехтомном (Л., 1976–1977), ни в четырехтомном (М., 1987–1988) собраниях сочинений М. А. Дудина. Оба поэта могли гордиться своими надписями, но ощущали, что они не относятся к книжной поэзии и не подлежат тиражированию.
«Тяжелым дольником» сделаны надписи на памятнике у ладожской Дороги жизни (1966): «1941–1943 Эти грозные годы запомним / Здесь проходила Дорога жизни / Мужеством храбрых спасен Ленинград / Павшим героям бессмертная слава» [109, с. 510] — и, если верна запись Н. В. Воронова, на мраморе мемориала «Хатынь» (1968–1969): «Люди добрые, помните: / Любили мы жизнь, Родину нашу и Вас, дорогие. / Мы сгорели живыми в огне. / Наша просьба ко всем: пусть скорбь и печаль / Обернутся в мужество Ваше и силу. /…/» [116, с. 169]. На памятнике в Сеще Дубровского района Брянской обл. участникам интернационального подполья К. Поварову, А. Морозовой и Я. Маньковскому (1969) короткие строчки явно образуют четыре стиха:
Вам, единство / народов в сраженьях / с фашизмом дававшим,
1 Например, на памятнике авиаторам ВВС КБФ в Мурине (ныне станция Девяткино на окраине Петербурга): «Вам, авиаторам Балтики / сильным и смелым, / великой советской страны / благодарность безмерна, / вы жизни отдали / за правое дело, / ваш подвиг бессмертен / и слава бессмертна» (одинаковые большие буквы).
65
Вам, героям / живым и героям, / со славой погибшим, —
Этот памятник наш / и наша любовь на столетья,
В братстве русских, / поляков и чехов — / ваше
бессмертье.
[108, илл. 498]
«Тяжелый дольник», как и монументальная метризованная проза, нерифмован. Только здесь использованы консонанс и ассонанс, но и они маргинальны, нельзя с уверенностью сказать, рифмы это или нет. Дробление на мелкие строчки смазывает их.
Пожалуй, наиболее маргинальное образование «тяжелого дольника» — надпись на доте, который закрыл своим телом солдат А. Ф. Типанов (Красное село под Петербургом). Кроме прозаической информации на плите фигурным столбиком, тремя шрифтами разной величины дается дольниковый текст: «Он смертью своей / отстоял твою жизнь, / живущий ныне, / и пусть священная кровь / комсомольца Типанова / расцветет плодами трудов твоих / на благо Родины / за счастье которой / перестало биться / его юное сердце» [108, илл. 305]. Этот дольник не совсем «тяжелый», так как строки коротки. Но они достаточно легко сливаются между собой в метризованную прозу, впрочем, уже близкую к обычной, хотя и торжественную (показательно упоминание фамилии — в лапидарном слоге почти всегда прозаического элемента).
9. Некоторые комбинированные формы. Соединение самых разных форм в лапидарном слоге выше демонстрировалось неоднократно. Приведем еще ряд разнообразных примеров.
На современных памятниках моностих может «проглядывать» из единого текста с бесспорной прозой, например, на памятнике солдатам-освободителям в Можайске (на вытянутом вверх узком постаменте отдельно помещено почти каждое слово): «Вечен / ваш / подвиг / в сердцах / поколений / свято / чтит его / благодарная / Можайская / земля» — или на памятнике у севастопольского госпиталя (1968): «Медикам — / черноморцам / победившим / смерть во имя / жизни» (последнее слово «дополнено» широкой светлой полосой для пространственного уравнения графических строк) [108, илл. 174].
На Коммунистической площадке Александро-Невской лавры можно встретить ложные трехстишия. Вот эпитафия майору Б. В. Галееву (1905–1944):
Спи спокойно мой дорогой
тебя помним всегда
Мария
Может быть, это и проза, но инверсия и форма записи актуализируют дольниковое строение: расшатанный 3Д-к, если подпись не учитывать, и Д-к34, если подверстать ее ко второй строке. В общем, текст сугубо маргинальный.
66
Там же ложное трехстишие на могиле комиссара Е. С. Егорова (1919–1942):
Погиб в бою под Пулковым
Слава храбрых нетленна
Память о вас живет в веках.
Если все это проза, то первая, чисто «информационная» строчка особенно прозаична, на ее фоне две последние строки выглядят поэтическими (Д-к34 или две отдельных строки, как отдельна первая, — в одной третье лицо, в другой обращение к «вам»). В основных системах стиха прозаический элемент ослабляет стих, в маргинальных может его подчеркивать и даже создавать.
На Минском шоссе у поворота на Петрищево с 1957 г. стоит памятник З. Космодемьянской с надписью:
З О Е
бессмертной героине
советского народа
1923–1941
[126, с. 217]
Двустишие в центре надписи сомнительное, но не совсем исключающее метрическое толкование. Однако тогда и первое слово как бы намекает на хорей.
В XVIII–XIX веках комбинации были не менее, а более прихотливыми. В 1791 г. Екатерина II заказала Г. Р. Державину и А. В. Храповицкому надпись к бюсту адмирала В. Я. Чичагова, победившего сильнейшую шведскую эскадру, а перед этим сказавшего понравившуюся императрице фразу: то ли «Бог милостив, не проглотят!», то ли «Бог защитник мой! не проглотят (же) они нас (!)» [28, т. 3, с. 271; 143, с. 103]. Державин в «Записках» сообщает, что Екатерина отклонила 40 его вариантов, «а написала она сама прозою, которую и ныне можно видеть на бюсте Чичагова» [28, т. 6, с. 593]. П. К. Щебальский приводит по рукописи неметрические наброски царственной сочинительницы [143, с. 103], которая «решительно не имела способности к версификации» (куплеты в пьесах Екатерины сочинял ее секретарь Храповицкий) [143, с. 107], а затем и все стихотворение; ей «хотелось бы, чтобы эти так славно оправданные слова были сохранены неприкосновенно; правда, они не подходят ни под один из известных стихотворных размеров /…/»:
Тройною силою шли Шведы на него,
Узнав, он рек, Бог защитник мой,
Не проглотят оне нас
Отразив, пленил, и победы получил.
Хотя это не проза, как заключил Державин, но, по словам П. К. Щебальского, «из всего четверостишия только первый стих правилен и довольно благозвучен» [143, с. 104]. После смерти В. Я. Чичагова
67
(1809) на его надгробии был выбит за подписью «Екатерина II» практически этот текст с маленьким, но важным для ритма изменением: «отразил» в последней строке дало тройную внутреннюю рифму, как бы напомнило знаменитую реляцию Цезаря из трех слов [135, т. 4, с. 490]. Я. К. Грот почему-то приписывает надгробию более выправленный вариант с еще двумя, кроме первой, ямбическими строками: «Узнав, он рек: Господь защитник мой: / Они нас не проглотят» [28, т. 3, с. 272].
Еще ранее сложная комбинация появилась на могиле В. К. Тредиаковского (1703–1769). Она начинается фигурной прозой о Боге, разбитой на строчки по 6, 6, 7, 11, 17, 12, 10 и 9 слогов, продолжается четырьмя рифмованными силлабическими двустишиями с чередованием мужских и женских окончаний, а заканчивается симметрично записанным вольным ямбом, последний стих которого продолжается (без рифмы или с рискованной рифмой вместе — вечно) стихом неправильного дактило-хореического гекзаметра и ритуальным заключительным словом: «Гостиница мир есть, / а жизнь — путь к дому весть, / Прибыть, / Побыть, / Отбыть / Во мзду иль должно вместе, / Той бы сподобиться мне, сей-же избавиться вечно! / Аминь» [135, т. 4, с. 285]. Сменой разных форм как бы представлен путь русской поэзии от церковного красноречия через силлабику к новейшему и переводному стиху. Вместе с тем, именно как в лапидарном слоге, все это сочетается совершенно немыслимым в литературе образом.
Длинная прозаическая эпитафия сенаторше Н. П. Казадаевой (1775–1828), насыщенная клаузульным ритмом, начинается с не отделенного от прозы рифмованного «полуторастишия»: «Прекрасная собою, прекраснее еще была душою» [135, т. 2, с. 297]. На могиле сенаторского регистратора С. Д. Зиновьева, умершего на 22-м году (1839), сначала идет «удетерон», которому недостает всего лишь цезуры, чтобы быть моностихом 6Я, — «Сей памятник воздвигла братская любовь», а затем «полуторастишие» «Здесь прах его лежит, / Но дух его всегда со мною» [130, т. 1, с. 474]. Это разные тексты, но перекликающиеся. Интереснейшую перекличку образуют надгробия дочери М. И. Кутузова Екатерины Михайловны (1787–1826) и ее мужа генерал-майора И. С. Сарачинского (1786–1845) в Донском монастыре. На первом формула «Смерть разлучила» предваряет четверостишие 6Я «Покойся, милый прах, и внемли уверенью…», на втором продолжение первой формулы «Смерть соединит» предваряет два четверостишия 3Я, где, в частности, есть стих «Теперь соединились»; объединенная формула «Смерть разлучила. Смерть соединит» — близкий к моностиху «удетерон» — впоследствии была использована на могиле генерал-майора М. Н. Чичагова (1819–1866) и его жены в Петербурге с прозаическим продолжением «Господи, внемли слезному молению моему!» [135, т. 4, с. 490]. У Сарачинских же продолжение более замысловатое: после двух объединяющихся формул и стихов
68
на могиле мужа следует третья формула — «Соединила» [130, т. 3, с. 75–76]. Т. е. на двух надгробиях, прерываемое двумя стихотворными эпитафиями, возникает единое «полуторастишие» «Смерть разлучила. Смерть соединит. / Соединила», разделенное, впрочем, не только небольшим пространством, но и порядочным временем. «Удетерон» и «прозаическое» после рифмованных стихов слово складываются в стихотворную форму, характерную для лапидарного слога.
Весьма свободные сочетания наблюдаются в непрофессиональном стихе. Например, надпись на погребении 28-летней Клеопатры Долгово-Сабуровой (1848) в Ярославле: «Незаменимой жене, подруге, матери. / Да живу вечно в жилище Твоем / И под кровом крил твоих покоюсь. /… Молись за нас на небе так, / Как ты молилась на земле!» [139, с. 259]. Собственно, здесь три надписи: проза от третьего лица (первая строка), «свободное» архаизированное двустишие (второй стих совпадает с 5Х) от первого лица и равноклаузульное безрифменное двустишие 4Я с обращением во втором лице; но все идет подряд. В эпитафии Андрею Альгитушеру (Ялта, 1903) два дольниковых стиха сочетаются с архаизированным же двустишием или разбитой на строки прозой: «Погас ты рано, мой дорогой, / В безмолвной борьбе с людской суетой. / Молитву пролию ко Господу / И тому возвещу печаль мою о тебе» [131, с. 14].
Умерший в 1878 г. в 21 год подпоручик Н.Ф.Розенберг получил эпитафию из трех частей. Сначала без рифм: «Прощай, Коля, милый, / Добрый, ненаглядный. / Зачем так рано / Покинул мать» (два 3Х и два 2Я); потом рифмованное четверостишие АбАб 4ХЗЯЗЯ4Х; потом опять без рифм и уже без метра, только чуть-чуть метра и одна рифма в самом конце: «Тебе в жизни все улыбалось / Тебе только жить да радоваться / А не в сырой земле лежать / В тебе был ум, талант и красота / И все прошло для меня / Как светлая мечта» [140, с. 119]. В эпитафии тверскому потомственному почетному гражданину Г. П. Аваеву (1822–1888) непрофессиональный рифменный стих переходит в прозу с элементом метризации и вновь восстанавливается, поддержанный метром: «Ударил час, и ты от нас скрылся, любезный друг; в мире сем любил Спасителя и страждущих людей. Мы память твою почтим молитвой и слезой, в деснице вечности мы встретимся с тобой» [139, с. 3]. В эпитафии А. И. Чупрову на Ваганькове (1898) перемешаны элементы прозаической метризации, рифменного стиха и обычной прозы [130, т. 3, с. 325].
Если вспомнить о рифме, то, скажем, в эпитафии коломенскому купцу И. Л. Мамонову (1907) за двумя рифмованными четверостишиями в одном смысловом раду следуют три нерифмованных стиха и тут же проза [139, с. 520–521]. В рифмовке лапидарный слог тоже весьма многообразен.
Сочетания форм в лапидарном слоге столь различны, что дать их упорядоченную типологию не представляется возможным.
69
10. Характерные стиховые формы лапидарного слога за его пределами (общие сведения). Характерные для лапидарного слога формы встречаются не только в нем. Аналоги и дериваты лапидарного слога используются в достаточно многообразных нелитературных сферах. Так, «удетеронами» были девизы орденов Российской империи и надписи на некоторых наградных медалях. В наше время можно видеть надписи на значках, изготовляемых кооператорами, типа «Борис, борись!».
Бесспорный моностих в революционную эпоху перекочевал на транспарант, где встречается и ныне: «Хочу в застой. Там было мыло!» [115, с. 6], «С ПУТИ/ социализма не свернем!» [107, с. 1] — последний на военизированном митинге в Москве 23 февраля 1991 г., а немногим ранее на демонстрации протеста против использования военной силы в Прибалтике несли самодеятельный плакат с парафразом одного стиха из песни танкистов и трактористов: «Брехня крепка, и танки наши быстры» [104, с. 9]. Исторически тексты на ранних (революционных) транспарантах сменились лозунгами, в том числе на крышах зданий, но отсутствие в них эстетического начала делало крайне сомнительными ассоциации со стихами: «Планы партии — планы народа!», «Ленинской партии слава!» и т. п. Однако на художественных плакатах традиция моностиха получила развитие [124, с. 130–131]. Плакаты и транспаранты не исключают также разноклаузульных двустиший, а изредка и «полуторастиший».
Синтез живописи с поэтическими текстами встречается в разных вариантах. Особенно примечательны надписи к акварелям М. А. Волошина, датируемые 1907–1931 годами. Из 155 надписей, собранных в парижском издании стихов Волошина [114, с. 211–231, 547], 35 одностиший, 83 двустишия (в основном разноклаузульных), 18 трехстиший с преобладанием недорифмованных и лишь 19 четверостиший, 17 из которых — рифмованные, вполне завершенные и по смыслу, и внешне. Такое соотношение говорит не о прямом влиянии лапидарного слога, а о соответствии ему по принципу «цитирования» из поэзии вообще. Кратчайшие стиховые надписи, в основном однострочные, используются также как заставки в журналах и телепередачах. Тяготеют к моностиху в XX в. и девизы, начиная с эсеровского «В борьбе обретешь ты право свое!» Формы, напоминающие лапидарный слог (иногда отдаленно), встречаются в рекламе, например, в текстах Маяковского. Интересный случай — объявление объединения «МММ» об оплате им проезда всех пассажиров московского метрополитена 31 августа и 1 сентября 1991 г., заканчивающееся строками «У «МММ» нет проблем!» и «Пусть в эти дни их станет меньше и у вас» (видимо, моностих в связке с «раешным» двустишием).
Такие сферы культуры, как лапидарный слог и его дериваты, находят отражение в литературе. Большой интерес к лапидарным
70
надписям обнаружил, скажем, Карамзин в «Письмах русского путешественника», а в XX в. А. Платонов в ряде своих произведений, для которых очень важна «смертная» тема, К. Вагинов и др. В тех случаях, когда литература касается тематики, свойственной лапидарному слогу, в нее проникают и его характерные внешние формы (две недорифмованных относительно самих себя эпитафии в «Евгении Онегине», дактилический моностих на часовне во 2-й симфонии А. Белого и т. д.1). В литературе — у Г. Р. Державина [28, т. 3, с. 396], А. И. Герцена [117, с. 106] и др. — находят отражение или непосредственно передаются и фигурные прозаические надписи.
Таким образом, книжное литературное инобытие лапидарного слога и его аналогов (лозунгов и т. п.) тоже достаточно разнообразно. Надо иметь в виду, что без понятия о специфических формах лапидарного слога нельзя адекватно усвоить некоторые небезынтересные особенности собственно художественной литературы.
1 А. М. Ремизов в повести «Пятая язва» (1912) передает и невыдержанность метрики в лапидарном слоге, хотя эпитафия, которой украшен «тяжелый памятник студенецкого купца Максима Иванова», по всей вероятности сочинена иронизирующим автором:
Под камнем сим
Лежит купец Иванов Максим,
Им бы жить да наслаждаться,
А они изволили скончаться.
[137, с. 444]
71
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
КРАТЧАЙШИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (ЛИТЕРАТУРНЫЙ МОНОСТИХ)
При наличии довольно развитой с XVIII в. традиции лапидарного моностиха русская культура практически до конца XIX столетия не знала моностиха литературного. Правда, И. И. Хемницер оставил в рукописи восемь однострочных афоризмов: «Была бы только мысль, а за стихом не станет», «Большому кораблю и плаванье большое», «Он умер, чтоб расход на кушанье сберечь» (вряд ли прямая пародия на лапидарный слог — эпиграммы в виде ложных эпитафий были распространены в литературе) и др. [192, с. 235–236]. Но, во-первых, не установлено, оригинальны ли они (вообще многие эпиграммы Хемницера — переводы с немецкого и французского, сделанные начерно), во-вторых, они могли быть «заготовками» для многостишных произведений (ср. его же строчку «По взгляду не суди: обманчив внешний вид» с пометой «В баснь») [192, с. 271], в-третьих, два века они оставались неизвестны читателю. Н. М. Карамзин в отличие от Хемницера свой единственный моностих о «милом прахе» напечатал сразу по написании, в 1792 г., но эта попытка перевода лапидарного слога в литературу не удалась: насколько велик был успех карамзинской строчки в «кладбищенской поэзии», настолько он не имел успеха на бумаге, и более века еще литературный моностих не появлялся, а появившись, оказался, по сути, противоположностью высокого лапидарного моностиха.
Напечатанный в 1895 г. моностих В. Я. Брюсова «О закрой свои бледные ноги» [15, т. 1, с. 36] был откровенно эпатирующим. Ю. Н. Тынянов свидетельствовал: «/…/ конечно, оскорбляли не столько самые слова, сколько то, что стихотворение было однострочным, что в нем чувствовался эксперимент. “Почему одна строка?” — было первым вопросом читателей “Русского Богатства” и “Вестника Европы”, и только вторым вопросом было: “Что это за ноги?”» [93, с. 265]. О том же писал в 1933 г. В. Ф. Ходасевич [129, с. 245, 254]1.
Брюсовский моностих был подвергнут уничижительной критике, в частности, В. С. Соловьевым и В. В. Розановым [154, с. 80, 87–88]. В 1907 г. М. А. Волошин, именно тогда, по-видимому, сделавший свою первую однострочную подпись к акварели, отмечал с сочувствием к Брюсову, что один его стих заслонил от публики «на много лет остальное творчество поэта» [164, с. 409]. К тому времени страсти по этому поводу улеглись. Ф. Д. Батюшков писал о Брюсове: «Правда, он “бунтовал” в ранней юности, когда воспевал “фиолетовые
1 См: Ходасевич В. Одностишия // Ходасевич В. Колеблемый треножник. Избранное. М., 1991. С. 515.
72
руки” и “бледные ноги” /…/. Но ведь это было, во 1-х, очень давно, лет двадцать назад; во 2-х, умышленно подчеркивалась иррациональность поэтического чувства в противовес тому позитивизму, который поэзию обращал в прозу» [151, с. 121]. Добросовестный профессор подчеркнул тем самым, сколь значительны были изменения в поэзии. А в 1924 г. Тынянов констатировал: «Многие помнят впечатление разорвавшейся бомбы от первых опытов Брюсова (какими бы элементарными и банальными ни казались они теперь)» [93, с. 264–265].
После скандала с «бледными ногами» Брюсов не стал печатать другие свои моностихи, написанные в 1894–1895 годах [155, с. 308; 15, т. 1, с. 568; т. 3, с. 236, 237, 595]; два из них образованы путем перевода двух строк из сонета Ш. Бодлера «Красота». Независимость Брюсова от лапидарного слога выразилась и в том, что он в моностихе впервые обратился не только к ямбу, но главным образом к трехсложникам. Он использовал дважды 4Амф, 5Амф, дважды 4Анап, 3Анап, дважды 5Я и 6Я — размеры достаточно длинные, «узнаваемые» и вне однородного контекста. Причем пять моностихов, написанных в 1894 г., — только трехсложные. Из них для печати поэт избрал самый короткий, 3Анап, зато и самый «непрозаический» по достаточно темному смыслу и по синтаксису (обращение с торжественным «о»).
А.А.Измайлову Брюсов говорил, что образцом для него послужили однострочные стихотворения римлян и что он заинтересовался таковыми вместе с Бальмонтом [170, с. 395]. В. Ф. Марков в своей «Антологии одностроков» приводит два моностиха К. Д. Бальмонта, объединенных общим заглавием «Паутинки»: «Всевыразительность есть ключ миров и тайн» и «Любовь огонь, и кровь огонь, и жизнь огонь, мы огненны» [129, с. 258]1. Первый — традиционный 6Я (без мужской цезуры), второй — 7Я с дактилическим окончанием, намекающий на любовь Бальмонта к сверхдлинным размерам. Но «Паутинки» в противоположность моностиху о бледных ногах остались совершенно безвестными.
Эпатирующие моностихи продолжали писать футуристы. Так, в книжке «Смерть искусству» (1913) Василиска Гнедова, входившего в «Ассоциацию эгофутуристов», насчитывалось 14 однострочных «поэм» со странными названиями и не менее странными текстами («Бубчиги Козлевая — Сиреня. Скрымь Солнца», «Разломлено — Просторечевье… Мхи-Звукопас» и т. д., поэмы 10 «Вот» и безымянная 13 состояли каждая из одного слова: «Убезкраю» и «Издевает»,
1 В. Ф. Марков не оговаривает, что эти два моностиха — только начало цикла «Паутинки». Остальные три (в книге К. Бальмонта «Перстень». М., MCMXX. С. 12) или четыре стихотворения (в книге «Дар земле». Париж, 1921. С. 25–26) более пространны. Любопытно, что Бальмонт выступил с моностихами лишь через четверть века после Брюсова.
73
поэмы 11 «Поюй» и безымянная 14 — из одной буквы: «У —» и «Ю»), а 15-я поэма, «Поэма Конца», имела только название — по свидетельству И. В. Игнатьева, автор ее «читал ритмо-движением» [168, с. 2], т. е. чертил рукой туда и обратно. Лишь три «поэмы» совпадают с тем или иным метром, но, очевидно, случайно, в силу их особой краткости: «Полынчается — Пепелье Душу», «Кудрени — Вышлая Мораль», «Буба. Буба. Буба» [168, с. 3–8]. В наши дни эксперименты Гнедова высоко оценил Г. Айги, обнаруживший в них предвестие европейской, особенно французской «семантической поэзии», декларированной в 60-е годы [145, с. 31].
На футуристической же почве в 1916 г. появился едва ли не первый русский литературный моностих в форме дольника — заключительное, 5-е стихотворение в цикле С. М. Вермеля «Tristia» (предшествующие были написаны белым ямбом и свободным стихом): «И кожей одной и то ты единственна» [157, с. 14]1. В. Ф. Марков приводит три «однострока» В. В. Каменского: «Золотороссыпьювиночь», «Рекачкачайка» (оба имеют заглавия, идентичные текстам) и «Стекцир айоц футуризм» — это «неточная передача армянской фразы, в переводе: твори армянский футуризм. Обращено к поэту Кара Дэрвиш». В «Антологии одностроков» находим также «однострок» Евгения Шиллинга «Лучше б он был нищим» с пояснением: «последний из 15-ти Humoresques в сборнике Пета, М. 1916» — и каламбур Даниила Хармса «За дам по задам задам» [129, с. 258]. Хармсовскую шутку периода увлечения заумным словом упоминает в контексте стихов и А. Александров [147, с. 7].
В 1930 г. Д. Д. Бурлюк соединил в миницикл «Два изре» ямбический моностих «Большая честь родиться бедняком!» и акцентное двустишие «Богатый смотрит на / Жизнь из-за спины женщины» [156, с. 19]. Ранее, в 1921 г., конструктивист И. Л. Сельвинский ограничил одной строкой четвертый из «Анекдотов о караимском философе Бабакай-Суддуке» — афоризм названного философа «Лучше недо-, чем пере-» [184, с. 62], который осознавался именно как стих [185, с. 439].
Известны две однострочных и «однословных» пародии на заумный язык футуристов (как у В. Каменского), подписанные «Чернакота»: под заглавиями «Губофозия» — «бемебепефеферрбом» и «Ско́роколочка» — «музозвонофонтанопенеигрика » [191, с. 70, 72]2.
1 В антологии М. Л. Гаспарова [94, с. 15] этот моностих приведен неточно. С небольшой неточностью дан он и у В. Ф. Маркова [129, с. 257]. М. Л. Гаспаров исправил неточности в тексте моностиха в третьем, расширенном издании своей антологии [Гаспаров М. Л. Русские стихи 1890-х — 1925-го годов в комментариях. М., 1993. С. 18], но оставил ошибку в дате (1915 вместо 1916) и, приведя не соответствующее тексту заглавие «Танка», попробовал его обосновать краткостью стихотворения.
2 См. также о других однострочиях того периода [173].
74
Долгое время моностихи в русской поэзии не появлялись. К 50-м годам относятся моностихи В. Е. Субботина «Окоп копаю. Может быть — могилу» и А. Б. Гатова «Он в зеркало смотрел, как в уголовный кодекс» [189, с. 40; 185, с. 439]. В 1963 г. В. Ф. Марков предварил свой «Трактат об одностроке» 30-ю одностроками собственного сочинения [129, с. 242–245]. Один из них на английском языке. В числе 29 русских моностихов 24 ямбических, причем кроме обычных 4-х-, 5-ти- и 6-стопных имеются два 8-стопных — один с цезурным наращением, по сути, двустишие: «Стога, руанские соборы и лилии и тополя…» («На выставке Моне»), а другой, явно неудачный, больше похож на «полуторастишие» ЯЗ+5: «О зеркало, о шкаф, о радиоприемник на столе!» Два моностиха — хорей, один — не вполне четкого строения1, один — дольник, один — гекзаметр, один — фактически проза с сомнительным сверхзаданием («Учитель учил учеников»). Выделяется тема искусства, но цикл тематически разнообразен в диапазоне от интимно-лирической «Молитвы»: «Спаси ее, прости меня» — до лихого «Романа в народном духе»: «Груша с Гришей согрешили» — и пародийно-каламбурного «Что в вымени тебе моем?» (странно, что В. Марков, крупнейший специалист по футуризму, приписал себе или заново сочинил подпись к шуточной картинке, сделанной Л. Ю. Брик) [153, с. 71]. «Знакомые реагировали по-разному: одни с равнодушным недоумением, другие с умеренной заинтересованностью, — рассказывал Марков о восприятии его «одностроков». — Какие-то одностроки даже нравились тому или этому, но ни один не нравился всем или большинству /…/. Впрочем, мне упрямо сдается, что три-четыре все-таки вышли и, во всяком случае, не намного хуже знаменитых. Да и вообще, откровенно говоря, трактат — не пародия, а одностроки не игра полупоэта-полуученого, как я пробовал себя убедить вначале. И их двухтысячелетний возраст и то, что они стоят в преддверии белой страницы, — их, так сказать, «антисиленциальность», — заставляет задуматься, даже если уверен, что они не нужны «нашему времени когда» [129, с. 253–254].
Моностихи футуристического типа есть в книге жителя Франции Анри Волохонского «Шкура бубна», изданной на русском языке в Иерусалиме: «А ирония в апологии не нуждается», «Символо́ло мамарда́ пятиго́» (заглавие — «Немного философо́»), «Водит водою огня дуновение ветра», «Снег, град и роса» [163, с. 25, 39, 47, 48]2. Как у современных верлибристов, нет точек на конце.
1 «Эван эвоэ о Иоанна!»
2 Еще один моностих под названием «Адам» — «Адам неописуем» (3Я) — был напечатан в подборке стихов Анри Волохонского в «Независимой газете» 20 января 1993 г. (с. 7).
75
В русской поэзии последних лет моностих перестает быть исключительно редким явлением. Он встречается у очень разных поэтов. Моностих Н. И. Глазкова называется «О футболистах»: «Бегут они без друга, без жены» [167, с. 429]. Р. Х. Солнцев напечатал свой прямо под названием «Одна строка»: «Ушла — надкушенное яблоко чернеет…» [188, с. 20]. Н. К. Сидорина разбила трехступенчатой лесенкой свой — «Воспоминание»: «У обугленных сосен / зеленые / тени…» [186, с. 79]. В коротком цикле М. А. Алдаровой «Пигмалион» четвертое из пяти стихотворений, «Сопереживание», — самое короткое (записано столбиком): «желал он музу — / заимел / жену!» [146, с. 194]. Нат. Клименко дебютировала девятью стихотворениями, в том числе по две-три строки, а в одном заглавие — «Затишье перед наступающей зимой» — длиннее дольникового текста: «Деревья простили друг другу все» [172, с. 31].
В сборнике Т. И. Сельвинской «Посвящение» девять собранных вместе одностиший. Лишь два из них ямбические, один совпадает с 6Х, но без половины схемных ударений больше похож на прозу: «Ожидание — предчувствие разлуки». Среди остальных два дольниковых («Появиться на свет — еще не значит родиться», «Взгляни! И я разобью зеркала!») и четыре без внутренней упорядоченности ударений («Искусство — это чет и нечет и еще что-то…», «Давай помолчим. Станет слышно, чье дыхание тише» и др.) [183, с. 6]. Т. е. контекст цикла вообще весьма похож на прозаический.
Наоборот, Вл. Вишневский, печатая в «Юности» (1990) цикл «Одностишия», во вступительной заметке беспокоится о том, чтобы его стихотворения, «боже упаси, не спутали с афоризмом» [159, с. 96], который, видимо, осознается чисто прозаическим жанром и действительно чаще всего бывает таковым. Например, в сборнике Теодора Бера «Афоризмы и стихотворные миниатюры» (1990) только один афоризм очень похож на моностих 6Я: «Закинул удочку, а сам попался в сеть…» [152, с. 47], — но он заключает подборку прозаических фраз (правда, потом идут стихотворные миниатюры, но отделенные звездочками от прозаических подборок). Типично маргинальная поливалентность отличает фразу из газетной подборки Ан. Глаголева (Новгородская область): «“Жигуленок” — хорошо, а тракторенок — лучше!» [166, с. 3]. Это парафраз двух широко известных строчек Маяковского. В подборке еще три фразы — определенно прозаические. А эта, никак из них не выделенная, — что такое? Одностишие 7Х? Двустишие? Проза? Метрическая проза? Одинаково допустимо любое толкование.
Но В. П. Вишневский — именно поэт (иронического склада) и притом специалист по моностихам. В его сборнике «Подписка о взаимности» (1988) четыре подборки называются одинаково «Лирические одностишия», одна — «Из не вошедшего в неполное собрание одностиший» [160, с. 8–9, 22–23, 58–59, 88–89, 97–98] и один моностих под названием «Целуй меня» напечатан отдельно, будучи,
76
впрочем, переделкой ранее уже напечатанного моностиха «О, не целуй меня в таком объеме!..» — «Целуй меня!.. Но — не в таком объеме…» [160, с. 58, 96]. Моностихи Вишневского как бы не совсем «моно-», они иногда определенно перекликаются между собой: «Как много их у нас, отдельных граждан!..» и «Нет, граждан больше, чем отдельных граждан!..» [160, с. 9 и 59]; после одной из одностишных подборок крупным шрифтом выделено: «НЕ ПУГАЙСЯ, ЛЮБИМАЯ, ЭТО ЕЩЕ НЕ СТИХИ…», а одно из следующих, не однострочных стихотворений называется «Не пугайся, любимая, это стихи» [160, с. 89 и 92]. Всего в сборнике 1988 г. насчитывается 67 моностихов. В сборнике 1989 г. «Московская прописка» один цикл под тем же названием «Лирическиt одностишия», большинство моностихов в нем — 13 — уже печатавшиеся годом ранее, видимо, наиболее ценимые автором: «Я в юности все двушки прозвонил…», «Как глубоко в полуночном метро!..», «Не каждый свитер неразрывно связан…», «Нет времени на медленные танцы…», «Вид из окна — и тот мы проглядели…», «Нет, граждан больше, чем отдельных граждан!..», «Как скоротечны наши отпуска!..», «Даже в том, как мы в двери проходим…», «Какой же это крест — не слыть поэтом!..», «И даже паденье мое несвободно…», «Зимуешь, снега белого не видя…», «Как важно оборвать стихотворе…» (вероятно, ненамеренная перекличка с Д. Д. Бурлюком и И. Л. Сельвинским), «Но все же выход есть, есть выход в город!..» [160, с. 8, 58–59, 9, 88, 22–23 и 158, с. 45–46]. Только четыре «лирических одностишия» 1989 г. не входили в предыдущий сборник: «Как тягостно зависеть от звонка!..», «Любви моей не опошляй согласьем…», «И вдруг проверил пропуск у себя…» и «Как не хватает тех, кто вам не нужен!..» [158, с. 45–46]. Кроме того, в маленьком цикле «Долетевшее с эскалатора, от лукавого», состоящем из якобы отрывочных миниатюр, одной строкой записано «Полжизни выживаешь, полжизни доживаешь…» [158, с. 72] двустишие, которое в сборнике 1988 г. было записано двумя строчками без всяких отточий и, более того, под названием «Целое» [160, с. 59]. В 1990 г. в «Юности» В. Вишневский опубликовал еще 22 одностишия1. Общий итог — 94 моностиха, опубликованные за три года2.
Все они заканчиваются многоточием, иногда — восклицательным знаком с отточием, лишь один раз вместо восклицательного знака вопросительный [159, с. 96]. Это значит, что в противоположность большинству своих предшественников, стремившихся предельно лаконично выразить законченную мысль, Вишневский играет на недоговоренности (что очевидно по приведенным примерам).
1 Одно из них — «И пусть промчится тысяча такси… » [159, с. 96] вариация прежнего «Но сколько ни промчалось бы такси…» [160, с. 97].
2 В. Вишневский печатал свои моностихи и раньше (в книжке «Поцелуй из первых уст». М., 1987. С. 20–22 — подборка из 35 одностиший), и особенно интенсивно — после 1988–1990 годов.
77
Отрывочность он имитирует также в стихотворении «Мыслители — иные так и скисли…», завершающемся — после ряда строк 5Я — незарифмованным полустишием «И не стесняюсь…» [160, с. 104], в трех «Неканонических двустишиях», одно из которых, правда, равноклаузульное: «Нелепо делать вид, что не знакомы, / Еще глупей — что оба рады встрече…», — но заканчивающееся отточием, как и другие, например, «Оборванное оплеухой» («Целуются обычно так: / Берется девушка красивая…») [160, с. 101], наконец, в двустишии «Новое мышление»: «… Когда не жаль, что поезд твой ушел, / но — страшно за отбывших пассажиров…» [160, с. 114; с небольшими изменениями — 158, с. 13]. Для литературы это действительно незаконченные двустишия. Неравноклаузульность и отсутствие рифмы внешне сближают их с «каноническими» для лапидарного слога, но там всегда исчерпывающее высказывание («отрывочность» лишь как цитатность по отношению к литературе вообще), а здесь, конечно же, поэтика намека на нечто так и не сказанное. И. А. Панкеев в рецензии на публикации Вишневского 1988–1990 годов положительно оценивает эту игру, отмечая необычность одностиший и вероятность неоднозначного, но не равнодушного отношения к ним, видит шутливость автора, но верно высказывается и насчет «призыва к со-продолжению картинки, к воссозданию ситуации, обстановки» [178, с. 56].
Вместе с тем В. Вишневский, как уже говорилось, озабочен тем, чтобы была ощутима стихотворность однострочий. Поэтому 86 из 94-х, появившихся в 1988–1990 годах, написаны самым узнаваемым теперь 5Я, сравнявшимся по употребительности с 4Я (приблизительно по 40% всех ямбических стихотворений) [24, с. 262], но более длинным, чем он, что для моностиха существенно. Одностишие «Вдруг оказалось, что все эти годы…» [160, с. 9] ритмически амбивалентно, это может быть и 4Д, но его окружают ямбические стихи, контекст однозначен. Лишь 24 моностиха 5Я имеют мужские окончания, из них семь в подборке 1990 г., где встречаются также два дактилических. Остальные моностихи господствующего размера унифицированы женской клаузулой. Использованы также 6Я (дважды), 3Анап (дважды), 5Анап, 4Амф и 5Х [160, с. 8, 97, 9, 89, 22; 158, с. 46; 159, с. 96] — тоже достаточно «отчетливые» размеры. Один моностих произведен путем удвоения 3Я (бывшее двустишие).
На рубеже 80–90-х годов фиксируется своеобразнейшее сближение противоположных форм: моностиха с его сугубо горизонтальным ритмом и верлибра с его установкой на чисто вертикальный ритм самих строк. Верлибр «сжался» до кратчайших миниатюр, и у такого принципиального верлибриста, как В. П. Бурич, появились моностихи (в его терминологии — удетероны) «Разве можно сказать цветку что он некрасив?» и «А жизнь проста как завтрак космонавта» [110, с. 31, 108]. Еще в 1963 г. В. Ф. Марков утверждал, что «в книжке стихов-одностроков строка, не подходящая ни под один из
78
известных размеров и типов, будет ощущаться как однострочный верлибр» [129, с. 251]. У В. Бурича дольник и даже ямб, но в контексте верлибра они воспринимаются как вполне свободные, неконвенциональные формы.
В «Антологии русского верлибра» 1991 г. представлен уже ряд свободных однострочий разных авторов. Впрочем, пять из них отчетливо звучат как силлабо-тонические: одно из двух представленных однострочий Эмануэля Ананданирмала («карлики чувствуют ветер сильнее»), одно из четырех Виктора Райкина («мы сошлись на крутом переломе мизинца»), одно из двух Сергея Шаталова («все измеряется скитанием небес») и по одному Андрея Танцырева (5Я с дактилическим окончанием) и Франчески Ярбусовой («Орех» — 7Я) [149, с. 34, 480, 677, 566, 694]. В трех случаях силлаботоничность сомнительна из-за сверхсхемных ударений («Беспредельность» Эдуарда Балашова: «Дошел до конца — иди дальше!», «Убить можно только подобное» Андрея Кульбы) или краткости текста («гордый как путь» Андрея Кирсанова) [149, с. 55, 301, 250]. С дольниками совпадает семь однострочий, включая уже публиковавшееся стихотворение В. Бурича о цветке [149, с. 100]: «Хочу тишины еще нерожденной бабочки» Веры Ансервой, «Птица — стремительный жест пространства» К. Джангирова, «Отсутствие тоже имеет плоть» А. Кульбы, «между мной и тобою черта характера» В. Райкина (явная установка на метр: «мной», но «тобою»), «Заманил ладошки на чашечку кофе» и «Море — приют пересохших глаз» Сергея Тесло [149, с. 47, 171, 301, 480, 569, 570]. Не совпадают с силлабо-тоникой или дольником однострочия Э. Ананданирмала «правда вечного огонька горит и горит в ладонях», Вал. Загорянского «Тишина… Певчая!..», Александра Нежурко «ласточка имеет вес невысказанного слова», Александра Пака «Час пик — время сбора пуговиц…», В. Райкина «как мне понять тебя если ты жук без крыльев» и «он умер у себя на войне», Виктора Савостина «Воспитание вкуса — воспитание жизнеспособности» [149, с. 34, 200, 380, 441, 480, 489].
В антологии под видом моностихов представлены и некоторые другие, в сущности, формы. Так, стихотворения Игоря Галкина «Мы выдумали право выдумывать врагов» и С. Шаталова «…Берега не хватит / воскресить мой бег…» (двуступенчатая «лесенка») [149, с. 146, 672] звучат двустишиями. Пять миниатюр Юрия Зморевича из цикла «Книга лучей» занимают каждая по две строки, но вторая строка подверстывается слева, как в прозе, т. е. оформлены миниатюры в виде единых, нерасчлененных высказываний, просто не уместившихся на одной строке. Ощутима трехсложниковая основа и сильная цезура на стыке ударных слогов. В третьем тексте трехсложник чистый: «Сливы во льду расплескали знамена весны: ты же холодный, декабрь» (5 + 3), четвертый текст — с дополнительными цезурами внутри большей и меньшей частей: «Кислый поток, брови закопаны в стыд, бриз пустяков — брата лицо». В основе остальных —
79
невыдержанный дольник с таким же цезурным разделением большей первой и меньшей второй части [149, с. 219–220]. Это нечто среднее между моностихом и метризованной прозой, а вместе с тем как бы записанные в строчку «полуторастишия» — поливалентная маргинальная форма. Так же по прозаическому образцу подверстаны в две и три строки и миниатюры Юрия Брусовани «… Даровано чудо — помнить запах и свет» и «Камень, упавший на дно, и птица, взлетевшая в небо, — синонимы бытия» [149, с. 88], но первая звучит как дольниковый моностих, а вторая как дольниковая же проза или «полуторастишие». Наоборот, стихотворение Норы Надлер «Все движется навстречу людям. / С плах!» [149, с. 379] и по внешнему оформлению и по смыслу — двустишие, но ритмическое ощущение, «инерция» распространенного стиха заставляет здесь слышать не редчайшее сочетание 4Я и 1Х, а единый стих 5Я.
Наконец, в цикле Михаила Кузьмина «Кристаллические секунды» одна из 13 миниатюр — свободное двустишие «В поэзии главное — тайна, / в прозе — конспирация» [149, с. 297], а остальные — то одна строчка, то две, то (в одном случае) три, но подверстанные как в прозе и в общем являющие именно прозаическими афоризмами [149, с. 295–297]. Кратчайший — «Пророками прошлого должны быть слепые», наиболее длинный — «Трудность человеческого познания в том, что у вопросов и ответов такие же проблемы, как у отцов и детей». В таком контексте однострочие не воспринимается как стих, даже если совпадает с силлабо-тоникой, с 5Д (а дактиль так характерен для моностихов): «Темное прошлое — родина светлого будущего» [149, с. 297, 296]. Но другие произведения М. Кузьмина [149, с. 283–295] — безусловно, свободные стихи, да и в пределах цикла есть двустишие, правда, похожее на окружающие его прозаические афоризмы. Впрочем, в антологии немало совершенно бесспорных стихотворений в прозе [149, с. 139–140, 188–189, 196, 265–266, 395–396, 409, 426, 478, 479, 482–484, 489–491, 539–551, 564], в которых нет главного признака верлибра как стиха — «двойной сегментации». Видимо, в современном поэтическом сознании «свобода стиха» уже переросла рамки собственно стихового ритмического ощущения.
На втором московском фестивале верлибра в апреле 1991 г. Алексей Татарников представил на конкурс среди свободных стихов однострочие из цикла «Роспись на коже»: «Я слышу, как время шевелит листву», а Александр Ильянен — однострочие «Читая Кафку»: «Странно после смерти плыть на лодке».
Ив. Ахметьев в московском сборнике «Молодая поэзия 89» напечатал отдельную строчку «резче и тактичнее» [177, с. 435], а в своей первой книге, изданной в Мюнхене, в том же тексте обособил первое слово, превратив моностих в миниверлибр. Сборник содержит и два однострочия, на стихи не слишком похожих: «Сталин нетипичен» и «кто поможет мне выжить» [150, с. 61, 65, 67]. У Ив. Ахметьева и вообще
80
в современном верлибре немало миниатюр в две и более коротких строк, звучащих как дольниковые и силлабо-тонические моностихи. Это маргинальные амбивалентные формы.
Особый вид моностиха — моностих-палиндром, перевертень [см. 171, с. 90; 41, с. 75–77]. Однако большинство палиндромов имеет прозаическое строение. М. Л. Гаспаров видел машинные палиндромы у Вяч. Вс. Иванова; среди них, по сути, палиндром-«удетерон» «Пропала ПОРП».
То, что можно было бы счесть однострочиями А. А. Вознесенского [162, с. 232, 235, 236], — «Чайка плавки Бога» (печатается контуром чайки), слитые в виде круга повторяющиеся слова «мать» или «мать» и «тьма» (слова не разделены), записанный в форме арки палиндром «а луна канула» — включено в сложный текст «Архистихи» (датирован 1972 и 1982 г.) и относится к области фигурной графики. Однозначно относить их к моностихам контекст не позволяет, в нем кроме обычной прозы представлено лишь более сложное использование фигурной записи, требующее исключительно зрительного восприятия. В авторском избранном с заглавием-палиндромом «Аксиома самоиска» (1990) поэт продолжает свои опыты. Архистих (здесь без этого определения) «К столетию Велемира Хлебникова» имеет фоном цифру «100», а в два нуля вписано «ВХ» и «ХХ/В» («В» под «XX»), при переводе в звуки получается 4Х: «сто ВХ двадцатый век». В архистихе «Идеологическая борьба» повторяющееся слово «борем», вытягиваясь сплошной линией, переходит в «Рембо». «Круговорот природы» — тот же прием, только запись по вертикали снизу вверх: «сосна» переходит в «насос» [161, с. 78].
В отличие от оригинальных моностихов переводные никогда не воспринимались как нечто из ряда вон выходящее. Сначала переводились однострочные «осколки» стихотворений античных поэтов (в XIX в. Л. А. Меем, А. П. Тамбовским, в начале XX в. В. И. Ивановым, В. В. Вересаевым, позднее В. Я. Парнахом и др., в последние годы М. Л. Гаспаровым). А. А. Фет за четыре года до моностиха Брюсова опубликовал среди своих переводов эпиграмм Марциала два однострочных, опустив одно из трех сохранившихся оригинальных однострочий [175, ч. 1, с. 145, 463; ч. 2, с. 481], о которых, впрочем, у специалистов отнюдь нет уверенности, не являются ли они тоже «осколками» [174, с. 79–80]. Аналогично получилось позднее у Ф. А. Петровского в его просеянных переводах из Марциала, только одну из двух эпиграмм он перевел не гекзаметром, как Фет, а эквиметрично — непривычным в XIX в. холиямбом [176, с. 218, 226]1. Вместе с Л. В. Блуменау и Ю. В. Шульцем он поместил шесть гекзаметрических
1 Считавшееся неприличным третье однострочие — «Хочешь, Лирида, узнать: что с ней? Что и с трезвою: мерзость» — в числе других отсеянных цензурой переводов Петровского было опубликовано в 1991 г. [Марциал. Эпиграммы // Литературное обозрение. 1991. № 11. С. 7].
81
одностиший в сборнике «Греческая эпиграмма» [169, с. 6, 71, 130, 378, 382, 402] и 19 моностихов привел в своей книге «Латинские эпиграмматические стихотворения»: девять гекзаметров [280, с. 100, 135, 136, 141, 144, 145], пять отдельных пентаметров, из них один разделенный надвое [180, с. 8 и 47, 8, 10 и 50, 9, 96, 134], один фалекейский 11-сложник и три трохея [180, с. 138, 9 и 102, 99, 100]; один перевод метризован неотчетливо: «Мемнона здесь я слышу лично Марк Фронтин»1 [180, с. 133]. В марковской «Антологии одностроков» фигурируют пять греческих и четыре римских моностиха, в том числе два в уже публиковавшихся переводах Брюсова (выполнен в 1911 г., печатался в «Опытах по метрике и ритмике…») [15, т. 3, с. 511] и Шульца [169, с. 71], остальные, видимо, в переводах самого В. Ф. Маркова [129, с. 254–255].
В первом томе «Библиотеки всемирной литературы» (1968) были напечатаны восемь переводов однострочий разных греческих поэтов в исполнении В. В. Вересаева (два гекзаметра, пять ямбов и одна «лесенка» Ивика «И соловьев / полная звуков заря / будит, бессонная»), а также перевод Ф. А. Петровского из «Греческой эпиграммы» — надпись на бесшумном водоподъемнике: «Пана, меня, не любя, даже воды покинула Эхо» [148, с. 87, 89, 115–117, 343]2. В 1980 г. опубликованы «Изречения Фокилида» (фрагменты из поэмы, фальсифицированной неизвестным иудеем или христианином из Александрии около I в.) — А.Парин перевел, в частности, два однострочных изречения: «Разных лекарств не готовь и книг колдовских опасайся», «Это души очищенье, а не омовение тела» [179, с. 61, 62].
М. Л. Гаспаров включил в антологию «Поздняя латинская поэзия» (1982) девять одностишных переводов Ф. А. Петровского из книги 1962 г. [181, с. 527, 536, 540]. Надпись на серебряной ложке «Бани, вино и любовь ускоряют смертную участь», о которой Петровский писал как о восходящей к анекдоту, послужившему темой эпиграммы Марциала (III 24) [180, с. 145], М. Л. Гаспаров определяет как первую часть двустишия, встречающегося и среди эпитафий: второй стих «… но украшают житье бани, вино и любовь» не поместился на ложке [181, с. 693]. М. Л. Гаспаровым выполнены переводы еще четырех отдельных одностиший [181, с. 107, 522, 528, 535], 78 гекзаметрических
1 Там же оригинал: «Marcus Frontinus Memnonem coram audio».
2 В других изданиях печатались однострочия (очевидно, что «осколочные») Архилоха «Поистине — равно нас всех разит Арей!..» (перевод В. О. Нилендера) [Греческая литература в избранных переводах. Сост. В. О. Нилендер. М., 1939. С. 96] и «Все создает для смертных забота и труд человека» (перевод В. В. Вересаева) [Хрестоматия по античной литературе. Сост. Н. Ф. Дератани, Н. А. Тимофеева. М., 1965. Т. 1. С. 89]. В хрестоматии Дератани и Тимофеевой приведены также греческие пословицы и поговорки (все — однострочные) в переводе Ф. Ф. Зелинского, часть которых явно оформлена как стихи, часть — как спорная проза [там же. С. 14–15].
82
одностиший, примыкающих к так называемым «Дистихам Катона», и 52 аналогичных стихов дополнений к ним [181, с. 408–414]. Среди этих позднелатинских школьных подражаний античным образцам пять пар нарушают замкнутость каждого стиха, связаны в двустишия.
Новоевропейские однострочия не переводились на русский язык в таком количестве, как античные. По-видимому, до XX в. их было немного, хотя В. Ф. Марков, приводя в «Антологии» девять античных, 10 новоевропейских и 22 русских «однострока», оговаривает: «представлены все имеющиеся у меня русские, но только небольшая часть собранных мною нерусских» [129, с. 254] — и называет некоторые в «Трактате об одностроке» [129, с. 247–248]. Германия представлена гекзаметром «К Лине» И. К. Ф. Хауга: «Лина, ты правда сама, а правду, ты знаешь, люблю я», Франция — стихами Г. Аполлинера «Поющий»: «И несравненный шнур из медных труб морских» — и Рене Шара «Рука Ласандера» (Ласандер, согласно комментарию Маркова, — знаменитый убийца XIX в.): «Миров красноречья и след простыл», а также пятью моностихами без названий Эммануэля Лошака (род. в 1886 в Киеве): «Подчас строка в стихах поет, как птица в клетке», «Чуть-чуть сместился лист — и вижу Бетельгейзе», «Веди меня, а нет — так следуй, Ариадна», «Вот тут, мсье, двигались тележки к эшафоту», «Камин. Дождь моросит. И слезы Сандрильоны». По одному «одностроку» представляют Испанию и Италию: «Ведь сегодня длится вечно» А. Мачадо и «Я слышу голубя иных потопов» Дж. Унгаретти [129, с. 256]. В метрическом отношении примечателен перевод из Р. Шара. Дольник, которого вообще нет во французском стихе, здесь призван условно передать неклассичность формы.
В СССР западные моностихи почти не переводились. Т. И. Сильман в одной из своих статей привела моностих Унгаретти, посвященный памяти сына-ребенка1, с прозаическим переводом, не передающим ритмику оригинала: «И я люблю тебя, люблю тебя, и это нескончаемое страдание!..» [187, с. 418]. П. М. Грушко перевел однострочную эпиграмму кубинца Николаса Гильена (род. в 1902) «Вот славно: быть тупым, того не зная!» [165, с. 303], В. Л. Топоров — однострочия немецкого экспрессиониста, близкого к дадаизму, «поэта иронии и абсурда» [190, с. 267] Ганса Арпа (1887–1966) «Речи-хлопья из сновидений», «Речи ангелов ангелам», «И речь поэта». Стихи не завершаются точками, в последнем случае внизу следует строка точек [190, с. 158, 159, 164].
В настоящем обзоре не затронуты ни оригинальные, ни переводные однострочия, включенные в состав сложного целого. Вообще литературный моностих в противоположность лапидарному всегда включен в какой-либо стиховой контекст — в сборник, поэтический
1 «E t’amo, t’amo, ed è continue schianto!..»
83
раздел, цикл, журнальную подборку. Нередко моностихи объединяются в циклы и подборки друг с другом. Так у Василиска Гнедова, В. Маркова, Т. Сельвинской, В. Вишневского, с одним исключением у М. Кузьмина (если это все же стихи). Моностихи с другими, не однострочными стихами объединяли и объединяют С. Вермель, К. Бальмонт, И. Сельвинский, Д. Бурлюк, М. Алдарова, В. Райкин (моностих Николаса Гильена тоже входит в цикл из 31 эпиграммы). При этом моностих остается самостоятельным произведением. Есть, однако, случаи, когда он не абсолютно, но значительно менее самостоятелен, например, представляет собой главку большого стихотворения или поэмы (в поэме П. Васильева «Кулаки» 21-я главка состоит даже из единственного слова «Шум…») либо как-то иначе изолирован. Скажем, поэт-концептуалист Л. Рубинштейн пишет свои необычные сочинения в стихах и прозе на библиографических карточках — на некоторых остается по одному стиху. Так, произведение «Появление героя» открывают 94 связанных друг с другом разве что ассоциативно реплики в форме 4Я с мужским окончанием: « — Ну что я вам могу сказать? / — Он что-то знает, но молчит. / — Не знаю, может, ты и прав. / — Он и полезней, и вкусней. / — У первого вагона в семь. / — Там дальше про ученика» и т. д. [182, с. 27], потом автор переходит к значительно более объемистым прозаическим блокам [182, с. 28]. Любопытно и стихотворение в прозе «Так как сказано» (в «Антологии русского верлибра»): «4. Не надо так уж опасаться резкой смены состояний, ибо сказано: “Естественно лишь то, что мимолетно”.
5. Не надо так уж тяготиться абсолютной неизменяемостью положений, ибо сказано: “Естественно лишь то, что постоянно” /…/.
7. Нелепо ссылаться на неопределеность ситуации, ведь сказано: “Туман провидцу не помеха”» [149, с. 483]. Ясно, что «сказано» здесь все единичными стихами. Несколько менее отчетлива стихотворность того, что «сказано» на карточках 15 и 20 (на других карточках изречения прозаические, так же как и предшествующий текст): «Все зависит от нас: как решим, так и будет», «И в сомнениях есть несомненная польза», а на карточке 19 «сказано» в форме разноклаузульного двустишия, хотя и без графического обособления (или моностиха 8Х): «Где душа, а где молитва. Где сверчок, а где шесток» [149, с. 483–484].
Последние примеры показывают, что иногда моностих встречается в прозаических текстах, преимущественно экспериментальных; он также приписывается персонажам прозаических произведений и т. д. В XX в. сначала поэтические сборники, а затем и другие публикации, необязательно собственно художественные (газетно-журнальная публицистика, критика), стали озаглавливаться стихотворной строкой, заимствованной откуда-либо, представляющей собой парафраз или оригинальный моностих.
Своего рода ситуативными моностихами оказываются специально сочинявшиеся новаторские версификационные примеры и
84
парафразированные однострочные цитаты, близки к ним заготовки для будущих произведений и «осколки» утраченных, а также — функционально — эпиграфы из малоизвестных произведений, в том числе автоэпиграфы, и стихотворные переводные изречения. Просто одностишные цитаты, особенно афористические, тоже могут оказаться функционально близкими к моностиху. Таким образом, определение «моно-» на практике далеко не однозначно. Следует говорить о большей или меньшей степени «моностиховости», т. е. независимости и самостоятельности отдельного стиха.
Литературный моностих узнается как стих благодаря поэтическому контексту в широком смысле, он соотносится со стихами вообще, а не с одним только метром или размером. У В. Бурича «А жизнь проста как завтрак космонавта» — не просто 5Я, а свободный моностих, совпавший с 5Я, но это определенно стих, в то время как «Идеи Ленина живут и побеждают» на крыше задания или «Любезным моим сослуживцам» на царкосельских памятных воротах — не стихи. Понятие «удетерона» в принятом здесь смысле свойственно главным образом лапидарному слогу; в литературной поэзии даже единственная буква «Ю» в качестве одной из «поэм» Василиска Гнедова выполняет функцию стиха. Лапидарный же моностих существует, как правило, вне литературного контекста и потому должен обладать четкой, узнаваемой стиховой структурой. Как «цитата» вообще из литературы он никогда никого не удивлял; литературный — не «цитата» из литературы, он сам литература, ее часть, но в качестве таковой продолжает сохранять оттенок необычности и странности. Недаром И. Панкеев, рецензируя стихи В.Вишневского, специально останавливается на проблеме моностихов, поскольку читатель «уж на них-то непременно остановится», напоминает о скандале с Брюсовым, оправдывает игрой право одностиший Вишневского на «принадлежность к литературе» и даже словно извиняющимся тоном оговаривает, что одностиший «в книгах Вишневского как раз меньше прочего» [178, с. 56] — при том, что этот автор по количеству моностихов превзошел всех своих литературных предшественников, вместе взятых. Притом же здесь не случайно безраздельно господствует 5Я, особенно характерный в наше время и для «многостишной» поэзии.
Из сказанного явствует, что ни лапидарный, ни литературный моностих не являются самодостаточными стиховыми формами, требуют той или иной «поддержки» со стороны собственно версификационных средств или поэзии, искусства в целом. Поэтому, хотя при формально-типологическом подходе, с точки зрения основных систем стихосложения моностихи подразделяются на силлабо-тонические, дольниковые и свободные формы (здесь практически неотличимые от тактовиковых и акцентных), с точки зрения функциональной
85
они оказываются самостоятельными, не идентичными даже друг другу маргинальными системами1.
1 О системных разновидностях моностихов см. статью автора «Разновидности моностихов и проблема их версификационного статуса» принятую в сборник, посвященный 60-летию М. Л. Гаспарова.
86
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
МЕТРИЗОВАННАЯ ПРОЗА
1. XVIII—XIX века. Метризованная проза — организация речи, при которой стопный или другой горизонтальный ритм (дольниковый, изредка тактовиковый) не сопровождается регулярным, упорядоченным членением на соизмеримые отрезки фразового характера, — встречается в русской литературе с конца XVIII в., первоначально, когда в ней безоговорочно господствовал ямб, в двусложниковом варианте. Самые ранние ее образцы — переводная миниатюра М. Н. Муравьева «Соболезнование к страждущим. Идиллия. Сочинение Клейста, славного стихотворца немецкого» и песня цюрихского юноши в «Письмах русского путешественника» Н. М. Карамзина. В XIX столетии в этой форме целиком написаны первая сцена незаконченной мистерии барона А. А. Дельвига «Ночь на 24 июня» (конец 20-х годов), драматическая сцена А. Ф. Вельтмана «Октавий Август и Овидий Назон в теплице Пантеона», включенная автором в книгу-путешествие «Странник» (1832), сон о жизни Наполеона в продолжении «Странника» — романе «Предки Калимероса. Александр Филипович Македонский» (1836), трехактная ультраромантическая пьеса П. С. Мочалова «Черкешенка», поставленная в 1840 г. [264, с. 93–109], о немце — «кавказском пленнике», который пытался жить в семье своей возлюбленной Лейлы, но потом стал уговаривать ее поехать с ним, после чего страстный брат девушки (его играл сам Мочалов) убил ее. От Мочалова сохранился также необработанный диалог «Павел и Иван на возвратном пути из Сер [гиевской] лавры» [264, с. 109–111], где Павел (Мочалов) двусложным метром рассказывает другу (актеру И. В. Самарину) о своей несчастной юношеской любви. Действительно, дочь священника, которую любил будущий великий трагик, спешно выдали за купца, чтобы не отдавать за актера, что отец считал страшным грехом.
Эпизодически двусложниковая метризация использовалась в полуфилософской-полулирической книжке «Ночь» (1836), изданной с «говорящей» подписью «С. Темный», повести К. К. Павловой «Двойная жизнь» (1848), исторических драмах Н. А. Чаева «Князь Александр Михайлович Тверской» и «Димитрий Самозванец» и Н. Бицына (Н. М. Павлова) «Смута» (60-е годы), наконец, в ряде произведений Н. С. Лескова: «Островитяне», «Обойденные», «На краю света», «На ножах» [см. 248].
Все же более продуктивной оказалась метризованная проза на тресложниковой основе (далеко не всегда чисто метрическая). Она представлена в миниатюре Ф. Н. Глинки «Опыт поли-метра» (1826), нескольких произведениях Вельтмана (начатой и тут же брошенной в 1829 г. повести «Эмин», поэме «Эскандер», напечатанной в 1831 г.,
87
начале поэмы о создании мира, которую сочиняет автор-персонаж «Странника», сказовых и песенных отрывках в сказочно-исторических романах 30-х годов — «Кощей бессмертный» и «Светославич, вражий питомец», полном переложении «Слова о полку Игореве», осуществленном в 1833 г.), незаконченном лирическом излиянии М. Ю. Лермонтова «Синие горы Кавказа…» (1832), письме А. В. Кольцова к А. А. Краевскому от 13 марта 1837 г., начало которого являет собой взволнованный монолог по поводу смерти Пушкина, в варианте начала романа Л. Н. Толстого об эпохе Петра 1 (70-е годы), третьей и четвертой частях романа Н. Н. Златовратского «Устои» [235, с. 237, 239, 240, 241–287, 293–294, 306–310, 314–315, 429–437], легендах и повестях Н. С. Лескова из древней жизни (80–90-е годы): «Скоморох Памфалон», «Прекрасная Аза», «Гора. Египетская повесть», «Невинный Пруденций», «Оскорбленная Нетэта» [52, т. 8, с. 203, 231, 294, 299, 311 и др.; т. 9, с. 50–1161; 199, с. 204–205, 208]. Возможно, интерпретацию в этом ключе допускали и какие-то другие тексты [см. 248, с. 33].
Ритм метризованной прозы бывает более и менее выдержанным. Например, в вельтмановской сцене об Августе и Овидии 581 стопа, 70 абзацев (по 9,1 стопы в среднем), из них равных стихотворным (от 1 до 6 стоп) — 22; абзацев свыше 20 стоп всего четыре. Больше всего абзацев в 8 стоп (11), в 12 стоп (8) и в 6 стоп (6), что понятно, если иметь в виду распространенность 4Я и 6Я, как бы послуживших здесь «исходным материалом». Остальные виды абзацев встречаются не более чем по пять раз. Реплики Овидия гораздо короче реплик разглагольствующего императора, тоже претендующего на то, чтобы быть поэтом. Овидию принадлежат 13 реплик общим объемом в 130 стоп, на долю Августа приходится 551 стопа, он в 4,2 раза больше говорит, чем поэт, поначалу воздерживающийся от спора. Речи императора охватывают по несколько абзацев, реплики поэта — по одному. Структура, конечно, не стихотворная, но очень четкая.
Гораздо более разболтанный ритм в «Черкешенке» П. С. Мочалова, где не только не все колоны имеют ямбическую структуру, но и членение на колоны местами затруднено, а в некоторых случаях наблюдаются сильные перебои, необъяснимые стыками колонов и «прозаизирующие» текст: «тем страшнее, ужаснее потерять его», «и вместе посоветуемся с тобой», «Как? Она испугалась?», «О! не у всякой из моих сестер есть такое сокровище в запасе», «Не наш он, жизнь черкесов наскучит…», «верно бог так хочет, чтоб наступила скорее минута роковая!» [264, с. 96, 100–102] и далее 17 подобных мест (иногда не с одним перебоем) [264, с. 102–106, 108]; впрочем, 23 случая на три акта — не так много, чтобы это могло поколебать метризованную основу текста. Пять аналогичных перебоев в автобиографической
1 Более или менее отчетливо метризованные отрезки текста встречаются здесь почти на каждой странице.
88
сцене-диалоге Мочалова; конец сцены особенно заметно не обработан, там уже обычная проза.
Вся двусложниковая проза XVIII–XIX веков расчлененная, колоны не сливаются в единую линию метра. Двусложные метры различаются между собой не просто одним слогом в анакрузе, как считал Томашевский [91, с. 59], а противоположными принципами организации всей строки: четно- или нечетноударностью1. «Забыв» о том, какое ударение — на четном или нечетном слоге начинало текст, читатель теряет ощущение ритма вообще, отсюда и необходимость членения двусложниковой прозы на колоны. В трехсложниках же ударения регулярно ложатся через два слога на третий, здесь различие действительно только в анакрузе2, и трехсложниковая проза гораздо больше двусложниковой тяготеет к образованию единой ритмической волны. Но внутреннее строение ее также бывает более и менее упорядоченным. Так, «Синие горы Кавказа…» Лермонтова отличаются большой степенью выдержанности стопного ритма. В «Эскандере» Вельтмана 10 стяжений на 579 иктов, или 1,7% (в его же «Песни ополчению Игоря Святославича» 37 стяжений на 2023 икта, или 1,8%): в трех абзацах по два стяжения, в четырех по одному; там, где два, — отточия, т. е. сильная пауза, два стяжения приходятся на запятую, одно на восклицательный знак и только одно без синтаксической паузы — выделено «я» Александра Македонского: «/…/ но я врожденное чувство в себе заглушил бы!» [217, с. 45]. Если вообще в «Эскандере» абзацы колеблются по длине от 2-х до 27 иктов, то в финале умирающий Александр произносит прерывистую «затухающую» речь из абзацев в 10, 9, 8, 9, 3, 4 и 3 икта — заканчивается вещь практически стихами. Анакрузы лишь в четырех абзацах дактилические, в остальных 64-х амфибрахий.
В других произведениях, у других авторов ритм гораздо менее упорядочен, как, например, у Лескова речь старейшего мужчины в «Невинном Пруденции»: «— Я бы так рассудил, что в море бывают всякие беды, и что́ случилось с Гифасом, того уж теперь не поправить, а надобно думать о вдове Ефросине и об отроке, сыне Гифаса, которые остались в живых и которых здесь видим все перед собою, босых и в печальных одеждах с неподрубленным краем. Пусть, находясь нынче в царстве теней, Гифас не будет смущаться за то, что здесь будет с ними и с их достоянием, которого нам нельзя разделить безобидно между Алкеем и сыном Гифаса» [52, т. 9, с. 55].
Разнообразный материал XIX в. доказывает, что метризованная проза — полноценное и выразительное художественное средство,
1 Именно этим, а не только особенностями декламации объясняется ослабление и исчезновение ощущения стопности в длинных и неупорядоченных по размерам ямбах и хореях Маяковского.
2 Поэтому трехсложные метры в стихах смешиваются гораздо легче, чем ямб и хорей.
89
если ее используют в сравнительно небольших произведениях или эпизодах. Она способствует созданию особого эффекта кумулятивной речи, требующей эмоционального напряжения. Это мы видим в наброске «Синие горы Кавказа…» Лермонтова. 18-летний поэт взыскательно отнесся к своему произведению, не стал его заканчивать. При первой публикации наброска (Отечественные записки. 1859. № 7. Отд. 1. С. 60–61) «последний абзац ошибочно разбит на стихотв. строки» [257, с. 506], что повторялось и в последующих публикациях:
Воздух там чист, как дыханье ребенка;
И люди как вольные птицы живут беззаботно;
Война их стихия; и в смуглых чертах их душа говорит.
В дымной сакле, землей иль сухим тростником
Покровенной, таятся их жены и девы и чистят ружье,
И шьют серебром — в тишине увядая
Душою — желающей, нежной, с цепями судьбы незнакомой.
[255, с. 342]
Доверившись авторитетному изданию Лермонтова под редакцией Б. М. Эйхенбаума, пишущий эти строки принял случайное разделение текста за факт [44, с. 16]. Между тем уже в так называемом Полном собрании сочинений 1953 г. под наблюдением И. Л. Андроникова об этом отрывке говорилось, что «в тетради Лермонтова концы фраз совпадают с концами строк совершенно случайно. Поэтому в настоящем издании весь текст этой записи печатается как проза, в подборку» [256, с. 381]. Собственно, и «концы фраз» совпадают с концами строк только в начале, а потом возникают неоправданные «переносы» и ритм становится отрывистым, спотыкающимся. В данной ситуации не отсутствие деления на строки, а его наличие делает ритм художественно неоправданным1.
Метризованная проза так или иначе остранняет текст, ведь это гораздо более редкая форма, чем обычная проза и обычный стих. Она может драматизировать речь или придавать ей дополнительную лиричность, во многих же случаях условно архаизирует ее. Стих, будучи более древним художественным средством, чем беллетристическая проза, соответственно и более архаичен; недаром в период расцвета реалистической прозы, в 50–80-е годы, многие
1 Отсутствие стихотворных строк компенсируется другим признаком поэтичности. Здесь «в тропы объединяется 30% слов. Это наибольший показатель среди трехсложных размеров Лермонтова: в остальных стихотворениях трехсложных размеров показатель троповместимости не превышает числа 20» [274, с. 156].
90
исторические драмы писались стихами. Метризованная проза «работает» в том же направлении.
Кажется, что совсем особняком стоит роман, в котором вставки метризованной прозы превышают по объему любое произведение, созданное в этой форме в XIX столетии, — «Устои» Н. Н. Златовратского. Здесь мерная неторопливая речь имеет функцию «идиллизации» исконной русской деревни, «устои» которой подрываются новыми капиталистическими отношениями. Метризованные сцены связаны прежде всего с образами «счастливого» Пимана, его семейства и Пиманова друга Мина Афанасьича, патриархального старичка-балагура. Опоэтизированы крестьянский труд и мирная жизнь всем миром. Соответствующие главы называются «Дети полей» (об уборке хлеба), «Сон счастливого мужика», «Мин Афанасьич», «Мирные дети труда». Неспешная манера повествования видна, например, в следующей цитате: «Скоро собрался народ в сборное место мирских посиделок, под вязом старинным, у небольшого пруда. Это старое место давно уж, еще от прадедов, выбрано было. Может быть, сотни лет, как этот старик, вяз долговязый, слушает тут мужицкое горе и радость, песни и пени, видел хорошего много, но и жестокого тоже немало прошло перед ним». Метризация охватывает и прямую речь персонажей, и авторскую: «— Чего ж было ждать их? Черезвый ведь нам не попутчик, — заметили слабые к водке миряне». Иногда ради метра делается инверсия («Детей у них пятеро: дочери две и три сына», «Троицын день был. Нынче три праздника выпало кряду»), но к обязательной нерасчлененности метра автор не стремится («Впрочем, не все выпивали: были такие, как Пимановы дети; они трезвость блюли неуклонно и к пьющим вино относились строго, зная, к какому оно униженью доводит») [235, с. 242, 243, 257, 430, 244].
О том, какие ассоциации этот ритм мог вызвать, свидетельствует письмо М. Горького С. А. Клычкову (1925) по поводу романа последнего «Сахарный немец»: «Не понравилось мне и то, что едва ли не половину книги Вы написали гегзаметром или что-то вроде его. Это напомнило мне «Устои» Н. Н. Златовратского, роман, где, покойник, написал целую главу — косьбу сена — гегзаметром. Напомнило «Попиаду» Радимова и его «Деревню». Радимов это, иногда, хорошо /…/. Но Вы, на мой взгляд, в пафосе Вашем ближе к Златовратскому, а сие — образец подражания не заслуживает» [242, с. 668]. Горький сближает настоящий гекзаметр П. Радимова и метризацию Златовратского1. Вполне возможно, что как Радимов претендовал
1 Другое письмо Горького о «гекзаметрах» Златовратского, о Радимове и «Сахарном немце» Клычкова (которым противопоставляется «Цемент» Ф. Гладкова, хотя и с оговоркой, что это «произведение не художественное в принятом смысле слова») цитировал в своей статье 1926 г. «Сергей Клычков (Лунные туманы)» А. К. Воронский [219, с. 230].
91
на роль Гесиода XX в., так в XIX на нее по-своему претендовал автор «Устоев». Так что «античный» ореол, хотя и иного толка по сравнению с тем, что было у других, не совершенно чужд и прозе Златовратского.
Судя по высказываниям литераторов XIX в. [см. 246], они осознавали метризованную прозу то как стихи, то все-таки как особую прозу. Иногда, при коротких абзацах, она действительно вплотную подходит к стихам. Но, учитывая исключительную роль стопного строения речи для ритмического ощущения второй половины XVIII–XIX в., по крайней мере в отношении этого периода было бы, думается, допустимо применять ко всей метризованной прозе условный термин «прозостих» [см. 248].
2. 1900–1910-е годы. Широкое распространение (по сравнению с XIX в.) метризованной прозы началось отнюдь не благодаря Андрею Белому, с именем которого ее обычно связывают. В 1900 г. он написал три прозаические миниатюры, где трехсложниково-дольниковая метризация просматривается в отдельных фразах, но напечатал их вместе с четырьмя неметризованными только в своем стихотворном по преимуществу сборнике 1904 г. «Золото в лазури» [206, с. 177, 184–187, 193]. В первом его печатном произведении, 2-й симфонии (1902), метризации мало, а 1-я, написанная в 1900 г. и включающая различные сложные ритмические формы, напечатана была тоже лишь в 1904-м. Определенно большее влияние на формы тогдашней литературы оказали «Песни» М. Горького о Соколе и Буревестнике. Правда, это не метризованная, а, по М. Л. Гаспарову, «мнимая проза», т. е. записанные в строчку стихи (получившие распространение с начала XX в.), но влияние ведь необязательно предполагает буквальное повторение. Бесспорное влияние или образности, или композиции, или ритмического строения горьковских «Песен» обнаруживается в лирическом рассказе В. К. Станюковича «Кариатида», включенном в его книгу 1907 г. «Путевой альбом», в «Песне о земле и солнце» В. И. Нагорного (1908), одном из стихотворений в прозе, составляющих сборник М. С. Налина «Сирень цвела…» (Томск, 1910) [292, с. 86; 267, с. 10–13, 19; 268, с. 27–29]. Но особенно характерна «баллада» видного эсера, террориста Г. А. Гершуни «Разрушенный мол», не раз печатавшаяся отдельной книжкой — в 1902 и 1905 годах в Петербурге и Ростове-на-Дону [223] анонимно, в 1902 же и 1906 годах в Москве и Берлине под именем М. Горького. Прозаическое обрамление сообщает о том, что старый моряк рассказывает автору-слушателю предание моряков о борьбе моря с наваленными в него человеком-тираном скалами. Обрамление и «морские» аллегории, однозначно предсказывающие революцию и связанные с ней жертвы, — от Горького, но метризация основной части произведения (812 иктов, 71 абзац) иная. Затянутый трехсложник с отклонениями к дольнику, видимо, был призван непосредственно изображать
92
натиск и напряжение волн, кидающихся на препятствие стая за стаей (ср. в «Эскандере» Вельтмана: «И море шумит: Эритрейские волны рядами несутся и снова всю землю хотят покорить Океану; / Но волны гранитною грудью набеги валов отражают») [217, с. 44]. А. Белому была известна биография Гершуни. Это он бежал из Сибири в бочке из-под капусты, как террорист Дудкин в «Петербурге». Вероятно, знал Белый и «балладу» «Разрушенный мол». Не она ли натолкнула его на мысль о метризации не отдельных фраз или небольших отрезков произведения, как он до сих пор делал, а целого произведения?
Однако первое сочинение 900-х годов, пронизанное метризованной прозой, появилась абсолютно независимо ни от Горького, ни от Белого, ни от Гершуни. В 1900 г. в Харькове вышла юмористическая книжка (около 130 маленьких страничек) некоего И. Д. Арского «По рельсам и по шпалам!…» Эта «поэма в прозе» от первого лица повествовала о комических злоключениях героя-чиновника по пути к новому месту службы в город Ново-Захолустинск. Почти каждая страница содержит двусложниковую метризацию; где-то ее немного, а где-то едва ли не вся страница. Здесь метризация выполняет роль своего рода антидраматизации, «псевдоповышения» стиля. Арский сознательно отталкивается от стихов: иногда вытягивает метр, пока получается, в единую цепочку стоп, стараясь преодолеть расчлененность двусложниковой прозы. Ниже в цитате обозначаются черточками все-таки возникшие «стыки» или «перепады». «Дело в том, что совершенно неожиданно, внезапно, / а главное, совсем помимо нашей воли / и нашего желания, мы, пассажиры, вместе, с нашими узлами, чемоданами, взлетели вдруг на воздух, к потоку вагона, / перемешались, перепутались, не раз столкнулися друг с другом / и нашими летающими саквояжами и, наконец, все вместе, кучей, грохнулись о пол, нестройно оглашая воздух хором стонов и проклятий…» [202, с. 106]. Однако, несмотря на правильность метра («столкнулися»), его здесь можно уловить практически только при скандировании. При такой длине периодов и некоторых слов теряется ощущение четно- или нечетноударности и метр звучит как обыкновеннейшая проза. В этом разгадка того факта, что если в стихе трехсложников и дольников гораздо меньше, чем двусложников, то в метризованной прозе наоборот. Расчлененная двусложниковая проза слишком похожа на обычный стих, а нерасчлененная слишком похожа на обычную прозу. Это делает ее недостаточно самостоятельной и потому не очень нужной формой.
Типичный образчик «повышающей» стиль двусложниковой прозы — поэма Горького «Человек», напечатанная в 1904 г. Ее ритмическое строение, которое, по признанию автора, получилось «неожиданно» [228, т. 6, с. 462], как показывают подсчеты, имеет переходный характер. Первые полтора абзаца — прозаические, внутри
93
фразы-рефрена осуществляется переход к двусложнику, причем в первой главе поэмы господствуют колоны 5Я: 121 из 151 метрического колона (80% колонов, 85% стоп); во второй главе Горький пытается преодолеть слишком явную «мнимую прозу», пятистопников здесь остается 118 из 191 колона, т. е. 62% (63% стоп), а колоны иного строения становятся разнообразнее. Однако вся поэма напомнила врагу патетики А. П. Чехову «проповедь молодого попа, безбородого, говорящего басом, на о /…/» [301, с. 534].
Определенно был независим в своей метризованной прозе от кого-либо из современников А. М. Ремизов, второй после Белого автор по количеству произведений, в которых использована эта форма. «Лермонтовская энциклопедия» сообщает: «В 3-й части поэмы в прозе «Всеобщее восстание. Временник Алексея Ремизова» (1917) Р. говорит о своей близкой «до боли», «кровной» связи с Л. /…/». Вместе с тем отмечается, что проза Ремизова, «орнаментальная и стилизованная, в основах своих чужда лермонт. традиции /…/» [257, с. 466]. Но вряд ли при такой любви к Лермонтову писатель обошел вниманием «Синие горы Кавказа…». Связь с Лесковым, особенно с его легендами, очевидна; не исключена и с Вельтманом (его «сказочными» и сказовыми повествованиями), во всяком случае через Лескова.
Повесть «В плену» датирована 1896–1903 годами. Скорее всего, первая дата условная. Автор в 1896 (и 1898) г. был в одиночном заключении, о нем и вспоминает, а также о своем пути по этапу на север и пребывании в ссылке. Функция горизонтального ритма здесь — лиризация. Дольником и тактовиком передаются душевное состояние героя-заключенного, впечатления от услышанной песни, мысли по поводу тайны, которая чувствуется в песне, реакции на пробившийся солнечный луч, на ночные звуки; здесь и сон о воле. Очень много коротких строк, не длиннее стихотворных. Во второй части повести бесспорной метризации нет; 1-я главка третьей части (о ссылке) начинается с метризованной прозы, чрезвычайно напоминающей свободные стихи Фета, в основе тоже трехсложниковые:
«Стою на трапе.
Далеко за рекою раскинулась ночь, последняя летняя.
— И за что я люблю тебя, светлая ночь!
Вереницей идет и впивается в сердце тысячу раз повторенное»
[280, с. 58].
Далее, хотя главка не вся метризована, выделенная строка повторяется рефреном. В последующих главках есть и обычная, и метризованная, и «мнимая» проза, и неравные короткие строки, звучащие практически стихами, и двусложник, колеблющийся между обычным стихом (записанным с маленькими «прозаическими» полями) и обычной прозой:
94
«Наутро выглянуло солнце.
Зима плясала быстро-быстро.
А вместе с нею плясали оснеженные ели. Измученные волны обдавали берег серою пеной». Продолжается тот же абзац бесспорной метрической прозой: «Цветы черемухи смешались с снегом. И, свистам вторя, ржали кони на берегу, застигнутые снегом.
Где были птицы?
Петухи молчали» [280, с. 65].
Неясно, почему надо было уничтожать метр двумя падежными формами на -ою и почти немедленно сохранять его за счет слияния звуков: с снегом. Видимо, Ремизов, колебался между разными формами организации речи, так и не отдав никакой предпочтение. Декадентская повесть «Часы», писавшаяся в 1903–1904 годах, не автобиографична и не лирична; здесь в двух местах можно усмотреть небесспорные двусложниковые и трехсложниково-дольниковые элементы [137, с. 20, 36]1.
В сборнике же «сказок» 1900–1906 годов «Посолонь» (1907) хватает и лиризма, и традиционного для метризованной прозы фольклоризма. Здесь есть и собственно стих, и собственно проза, и двусложниковая проза, перебиваемая обычной («Кикимора») [280, с. 339–340], — на сказочном материале двусложниковая проза не имеет прецедента, — и в целом ряде сказок трехсложниково-дольниковая и нередко тактовиковая, но никогда не охватывающая произведение целиком. Наиболее сильная метризация, кроме двусложника «Кикиморы», — в миниатюрах «Борода», «Разрешение пут», «Плача» и «Троецыпленница» [280, с. 338–339, 345–348], которые сказками как раз нельзя назвать, они посвящены деревенской жизни и природе. Это уже скорее линия Златовратского, чем Вельтмана и Лескова. В сборнике 1907 г. «Лимонарь сиречь: Луг духовный» частично метризован апокриф «Гнев Ильи Пророка, от него же сокрыл господь день памяти его» — кульминационная сцена битвы Ильи Пророка с бесовскими силами [281, с. 49–53] и описание печальных для земли последствий его усердия и ожесточения: «Задавлены пчелы, замочен рой. Без листьев деревья. Голо орешенье. Задушены птицы. Побит скот. Ни шерстинки. Поломан горох. Помята капуста» [281, с. 54]. Метризация невыдержанная и завуалированная отрывистостью коротких фраз. Ремизов экспериментирует с графикой, в частности расставляет слова столбиком [281, с. 53–54],
1 Тем не менее именно в рецензии на нее Н. С. Гумилев заявил о Ремизове: «Иногда он унижается даже до размеренной прозы — самого позорного изобретения бездарных людей» [229, с. 212]. Столь же отрицательно относился к метризованной прозе Белого О. Э. Мандельштам [263, с. 292–294]. Сдержанным, но, безусловно, отрицательным было отношение Тынянова [93, с. 71; 296, с. 155, 159]. См. также статью Е. И. Замятина «О сегодняшнем и современном» [Замятин Е. Соч. М., 1988. С. 440, 443].
95
но без связи с метризацией. Очень разные метро-ритмические формы представлены в сборнике 1908 г. «Чортов лог и полунощное солнце. Рассказы и поэмы». Среди «поэм» фигурирует лишь одна настоящая — «Иуда предатель», а также «Белая башня» — часть повести «В плену». Остальные произведения в стихах и прозе слишком коротки для такого жанрового обозначения. Миниатюра «Бубыля», похожая на те, которые вошли в «Посолонь» (оттуда перепечатаны «Кикимора» и «Разрешение пут») и рассказывающая о домовом подполья, вся метризована трехсложником, но не чистым [285, с. 262]; «Белая ночь» — версэ, т. е. короткие строки-абзацы [см. 273, с. 50–54], как с двусложниковой, так и с трехсложниковой метризацией.
В романе «Пруд» (1905, отдельное издание — 1908) с рефреном «Любите же меня, любите!», он же и первый абзац, дан двусложниковый лирический пассаж, в котором немало коротких строк, как в стихе [282, с. 111], но особенно много с трехсложниковой основой — наиболее заметные дополнительно выделены пробелами [282, с. 67–68, 86, 88–90, 112, 162, 167, 183–184, 231, 283]. Они связаны с моментами религиозного одушевления, вообще лиризмом, напряженностью и драматизмом, описанием осенней природы.
Если в автобиографической повести, сборнике сказок и романе Ремизов отдает предпочтение трехсложниковой метризации, то в «Трагедии о Иуде принце Искариотском» (1908) оживляет прозу двусложником в соответствии с родовой традицией, как бы намекая на стихотворность драм, тематически обращенных в прошлое [283, с. 5–11, 14, 15, 17, 18, 27, 28, 37, 46, 47, 50]. Весьма расшатанный трехсложник попал лишь в монолог Иуды, который, по ремарке, «как с цепи сорвался в исступлении» [283, с. 37].
В повести о современной городской жизни «Крестовые сестры» (1910), от которой Ремизов отсчитывал новый период своего творчества, метризации нет за исключением нескольких сомнительных в этом смысле фраз [180, с. 198, 205, 208]. Метр оставался в прозе Ремизова для стилизации и переделок фольклора и апокрифов, иногда даже в виде очень небольших и сомнительных элементов [284, с. 45; 279, с. 8]. В сочинении «Жерлица дружинная, от живописной казны Николая Константиновича Рёриха — словом русской земли Алексей Ремизов» (1916) частично метризованы исторические и фольклорные фантазии [286, с. 88, 91–92, 97, 98, 101, 104]. В том же сборнике-альбоме «Рерих», где напечатана «Жерлица», сам Н. К. Рерих опубликовал свои «Сказки и притчи», где неровной трехсложниковой метризацией пронизаны древнеиндийская легенда «Заповедь Гайятри» и частично еще две вещи [286, с. 185–186, 188, 190, 191, 193, 197–199].
А.Белый шел к метризованной прозе, безусловно, от стиха [221, с. 451–453, 458]. В «Северной симфонии (1-й, героической)» (1900) встречаются в прозаической записи соответствия тем его почти пословно разделенным и крайне прихотливо рифмованным стихам, которые М. Л. Гаспаров называет рифмованной прозой [24, с. 273–
96
274; 94, с. 13–14]. В этих местах рифмы внутри абзацев и между ними принципиально уравнены. Дву- и трехсложники могут соединяться в пределах абзаца. «Пляски и песни любимые продолжал чародей: “О, цветы мои, чистые, как кристалл! Серебристые!”» — пока только трехсложники, но следующий абзац — короткий двусложник, 2Я («Вы — утро дней…»), третий — ряд коротких двусложников: «Золотые, благовонные, не простые — червонно-сонные, лучистые, как кристалл, чистые». Это 2Х, 2Х, 2Х, 2Я, 1Я, 2Х («как кристалл» дальше рифмуется с «кричал»), 1X. Четвертый абзац повторяет второй: «Вы — утро дней» (2Я). А пятый звучит как сочетание 3Х и 2Анап («И кричал, ликуя: «Все нежней вас люблю я»), но на самом деле конструкция сложнее, ведь «И кричал» не сливается с «ликуя», поскольку рифмуется с «кристалл» в третьем абзаце, и, значит, эти два слова либо 2Х, либо 1Анап, а «ликуя» либо 1Я, либо 1Амф. «Все нежней вас люблю я» тоже разлагается соответственно рифмовке («нежней» — «утро дней»). Если игнорировать рифмы как не имеющие отношения к ритмическому членению, то пятый абзац будет состоять именно из 3Х и 2Анап: «И кричал, ликуя: «Все нежней вас люблю я» [209, с. 72]. В метризованной прозе так оно и есть. Но для Белого это не просто метризованная проза, а еще более маргинальное образование, слияние метризованной прозы с рифмованной «мнимой прозой» для глаза, т. е. — исходно — все-таки со стихом. Подобные усложненные конструкции обнаруживаются в 1-й симфонии еще шесть раз [209, с. 65, 70–71, 73, 78, 83, 85]. Но основной фон прозаический. Трехсложниково-дольниковая метризация «обычного» типа, лишь с эпизодическими рифмами, встречается примерно через одну-две страницы, однако не вытесняет прозу как таковую. Чуть-чуть проступает двусложниковая метризация [209, с. 85, 91].
Во 2-й симфонии (1901) метризовано трехсложником и дольником только 13 коротких абзацев да изречение 5Амф (моностих?), вложенное в уста Владимира Соловьева: «Конец уже близок: желанное сбудется скоро» [209, с. 97, 98, 159, 162, 170, 174, 181, 176], двусложником — три с половиной абзаца [209, с. 98, 99, 159, 172]. В 3-й симфонии «Возврат», опубликованной в 1905 г., метризация лишь первого типа в неполных девяти абзацах [209, с. 210, 220, 228, 231, 232, 244], да еще в трех сомнительная [209, с. 217, 258]. В 4-й симфонии «Кубок метелей», завершенной в 1907 г., Белый возвращается к слегка упрощенным, с добавлением недорифмованности, экспериментам времен 1-й симфонии. Их много [209, с. 319, 328, 332, 335, 358, 359, 379, 380, 381, 394, 395, 396, 397, 401, 402, 419]. «Обычная» трехсложниково-дольниковая проза, впрочем, нередко тоже снабженная рифмами, анафорами и другими повторами, так или иначе дает себя знать на большинстве страниц.
Ритм романов А.Белого анализируется Дж. Янечеком по двустраничным выборкам. Это ненадежно, но основную тенденцию и такие цифры отражают. Соотношение междуударных интервалов от
97
0 до 5 слогов в «Серебряном голубе» (1909) 11, 26, 36, 17, 7, 2; в «Петербурге» редакции 1916 г. 7, 18, 48, 13, 13, 1, в сокращенной редакции 1922 г. 7, 16, 52, 11, 14, 1; в «Котике Летаеве», написанном в 1915–1916 годах, 3, 15, 53, 13, 15, 1; в «Крещеном китайце» (1921) 8, 9, 78, 1, 1, 3; в «Москве» (1926) 7, 8, 81, 0, 1, 2; в «Масках» (1932) 7, 5, 80, 0, 1, 6 [309, p. 90]. Ясно, что Белый преходил к все более последовательной метризации, к преобладанию двусложных интервалов1.
У Ремизова метризованная проза еще ориентирована тематически или стилистически, пусть широко. У Белого 1-я симфония воссоздает фантастическое средневековье, остальные — современность, «фантастическое» в них скорректировано мотивом безумия. Но внешней формой друг к другу ближе 1-я и последняя симфонии. Начав с 1909 г. метризовать романы («Серебряный голубь» в еще очень небольшой степени, «Петербург» — в небывало большой), Белый сделал самый решительный шаг к универсализации приема. В этом качественном, а не только количественном отношении его метризованная проза отличается от той же формы у других авторов. Но этим Белый и ослабил ее значение. Прием, оказывавший иногда сильное воздействие на фоне нейтральной прозы, не мог сохранять это свойство, когда стал претендовать на то, чтобы самому быть нейтральным фоном. Даже стиховеды стали связывать его только с именем А. Белого и оценивать однозначно отрицательно [99, с. 31; 307, с. 23]. Правда, в 1988 г. М. Л. Гаспаров, напротив, заявил, что Белый в прозе достиг «фантастической выразительности слов и интонаций» и «чтобы гибкость этих интонаций была ощутима, ему пришлось для оттенения подстелить под них жесткий трехсложный метр: ритм без метра (точнее, без установки на метр) оказывался неощутим» [221, с. 458]. Думается, вопрос о том, где и чему метр «помогает», где и чему «мешает», невозможно решить однозначно для всех случаев. Считать его закрытым не приходится.
Перед революцией и сразу после нее Белый вовсю метризует и тексты нехудожественного назначения. Это мы видим на многих страницах статьи 1916 г. «Восток или Запад» [205, с. 167, 171, 172, 174–178, 180–190, 192, 193, 195–204, 206, 207, 209, 210], особенно там, где растолковывается смысл «Серебряного голубя» и «Петербурга» [205, с. 201–202]. Еще больше роль метризации в написанной после февраля 1917 г. брошюре «Революция и культура», весьма велика и в фантастически-лингвистической «поэме о звуке» «Глоссолалия», созданной осенью 1917 г. и опубликованной в 1922 г. в Берлине под искаженным названием «Глоссалолия». Не для всех, но для многих последующих не собственно художественных работ Белого метризация становится нормой.
Итак, в 1900–1910-х годах поэты и прозаики обращались к этой форме скорее всего независимо от Белого. Более чем вероятно
1 Подробнее см. [249].
98
его влияние только на Нину Петровскую, чьи рассказы «За гранью», «Последняя ночь» (ночь перед самоубийством героя), «Цветок Ивановой ночи» [275, с. 213–225] были написаны в 1903 и напечатаны в 1904 г. Правда, роман Белого и Петровской относится уже к году публикации этих рассказов, но второй из них имеет посвящение Андрею Белому. До половины их текста метризовано трехсложником и дольником и отчасти двусложником. Мистика и помешательство героев — от Белого, но любопытны совпадения: еще у Дельвига двусложниковой прозой начинается мистерия «Ночь на 24 июня» (как раз Иванова ночь), у Вельтмана метризация часто встречается в произведениях если не с сумасшедшими, то с придурковатыми, не видящими действительность в истинном свете, странными героями, а в «Двойной жизни» Каролины Павловой, где переходы от прозы к стихам в конце глав осуществляются с помощью метризации [см. 289, с. 99–100], рассказывается о героине с психикой, склонной к мистике, к «другой» жизни.
Небольшими элементами метризации обоих типов отмечены стихотворения в прозе Александра Галунова, изданные в 1904 г. [220]. В «Путевом альбоме» В. К. Станюковича, собранном из газетных публикаций и записей, «долго лежавших в столе» [292, с. 3], частично метризованы трехсложником предисловие и двусложником в значительной степени четыре лирических рассказа [292, с. 3–4, 73–75, 77–82]. Для лирики двусложниковая проза не характерна, это скорее отличие манеры данного автора. Оба типа метризации представлены еще в трех рассказах [292, с. 53, 83–84, 85–86], преимущественно в «Кариатиде» (о статуе на носу корабля, который в конце тонет). Метризация сконцентрирована в последней четверти книги; видимо, она появилась примерно в одно время с предисловием, в 1906 или 1907 г. Одна из ее функций — создание «античного» колорита. То же в дольниковых пассажах в одну или несколько строк (почти исключительно прямая речь) в «Подвигах великого Александра» М. А. Кузмина («Вторая книга рассказов», 1910) [250, с. 387, 389, 390].
Местами слегка метризована двусложником [200, с. 230–233] и совсем чуть-чуть трехсложником [200, с. 234] ответственная первая картина драмы Л. Н. Андреева «Анатэма» (1909) с сатаной у врат, знаменующих предел умопостигаемого мира. В 1909–1915 годах использовал метризацию в пяти своих драматических произведениях В. В. Хлебников [297, с. 413–415, 417, 419–422, 425]. «Будетлянин», ниспровергатель традиций, он тем не менее в драмах, абсолютно непохожих на традиционные стихотворные, ямбические пьесы, сохранил «память» о них в виде главным образом двусложного, а не трехсложного прозаического метра. Уже заголовки — «Маркиза Дезес», «Аспарух» и др. — говорят о разного рода экзотике, органической для метризованной прозы вообще, но о Хлебникове не так просто сказать, что́ у него не экзотично.
99
В книге «Стихотворения Авенира Чемерзина», изданной в 1911 г., только одно настоящее стихотворение, в четверостишиях 4Я. Большинство «стихотворений» — прозаические, философская сказка «Девушка о двух головах» открывается двумя трехсложниковыми фразами [300, с. 29]. Две вещи выполнены трехсложниковой «мнимой прозой» [300, с. 39–40, 59–60], но первая из них, «Счастье», может интерпретироваться и как 2Анап, и как 4Анап (с двумя перебоями), и как в общем единая последовательность стоп (ярко маргинальная форма): «На Альпийских горах, на могучей скале, где гнездились орлы, где лежали снега, распустился цветок несравненной красы /…/» [300, с. 39]. Миниатюры «Любовь и смерть», «Слава» и маленькую тетралогию, посвященную четырем древнегреческим философам [300, с. 43–44, 47, 85, 89, 93, 97–98], А. Чемерзин написал расчлененной двусложниковой прозой, подобно «Человеку» Горького. Ямбическая основа отчетлива, но это не «мнимая проза»: во всех миниатюрах меньший, чем в «Человеке», процент преобладающей ритмической единицы — колонов 5Я (кроме кратчайшей миниатюры «Фалес», где больше всего колонов 6Я — 6 из 13, или 46,2%). Их процент уменьшается от миниатюры к миниатюре, хотя и непоследовательно: 18 пятистопников из 34 колонов — 52,9%, 14 из 23 — 60,9%, 60 из 112 — 53,6%, 8 из 24 — 33,3%, 15 из 43 — 34,9%. Автор весьма умеренных способностей, Чемерзин стремится с помощью прозаического метра «повысить» стиль опусов, претендующих на философичность.
В первой книге сочинения Алексия Быкова «Чертополох» — «Жизнь Якова Вико» (1911), — повести о неверующем и пострадавшем за свои убеждения художнике, короткие и сверхкороткие версэ воплощают переживания тонко и остро чувствующего человека. Чрезвычайно эмоциональные рассуждения Вико метризованы по большей части чистым, особенно если учесть расчлененность прерывистой речи, трехсложником [215, с. 14, 89, 100–101, 104–105, 109–110, 113–118, 120–122, 168, 174–175], хотя в нескольких из отмеченных мест есть только элементы метризации. Многие короткие строки — совершенно стихотворные, но соседствуют с абзацами вполне прозометрическими.
Одно из философских размышлений героя (о людях, боящихся «древа» жизни) метризовано двусложником, также включая короткие строки [215, с. 60]. В 1913 г. А. Быков выпустил вторую книгу «Чертополоха» — «книгу последнюю» — под названием «Жизнь Людмилы Белорозовой». Там совершенно другой сюжет и другой герой-повествователь, влюбленный юноша-авантюрист, натура вовсе не художественная, хотя личность не бездарная. Никаких намеков на метризацию нет. Значит, в первой книге Быков однозначно связывал метризацию с возвышенным характером творческого, талантливого и глубоко несчастного человека, выброшенного из своей естественной жизни, с родины и потерявшего любовь.
100
В. Б. Шкловский в маленькой книжечке 1914 г. «Свинцовый жребий» рассказывает о начавшейся мировой войне, о своем прощании с мирной жизнью перед уходом в действующую армию. Вероятно, большой эмоциональностью этой вещи определяются элементы трехсложниково-дольниковой метризации в прозе-версэ — именно элементы, поскольку нигде метр не стабилизируется на сколько-нибудь протяженных отрезках текста. Приведем две трети 7-й ненумерованной страницы: «Недвижным, придавленным к грязному дну, лежит море мечтая о смерти…
Братья, свежий ветер сорвал с неба мокрый холст туч, с бурей встаем мы под свежеющим небом, с бурей несемся мы и на бегу целуем края ее белой одежды» [304]. «Морская» образность уже традиционно сопровождает метр без деления на строки.
Традицию Вельтмана — Лескова объективно продолжил Е. И. Замятин в короткой легенде из цикла «Чудеса» «О святом грехе Зеницы-девы. Слово похвальное», написанной в 1916 г. Ее язык архаизирован соответственно воспроизводимой эпохе дохристианского средневековья. С самого начала местами выступает столь характерная для легенд Лескова трехсложнниково-тактовиковая метризация: «Зеница-дева была млада и прекрасна, — всякого прекословия кроме — волосы же имела, как венец златый отрожденный, из злата червлена. Отец ея был муж нарочитейший словом и делом, у него много коней, и рабынь много, и бисера много бесценного» [232, с. 528]. Реализуя свою любимую идею еретичества, Замятин в «Чудесах» создавал оксюморонные ситуации «святого греха». Видимо, сочетание архаизированного слога с новейшей, но также условно архаизирующей метризацией было для него таким же оксюморонным соответствием формы содержанию. После революции в лекциях «Техника художественной прозы», критикуя А. Белого и Горького как автора «Человека», Замятин заявлял, что «точный метр в прозе — есть преступление» и недопустим «даже частично», что он «особенно часто /…/ попадается у писателей малокультурных, начинающих», но в строго определенных ситуациях (как, видимо, в своем «чуде») допускал частичное приближение к нему: «Лишь в редких случаях, когда это оправдывается содержанием, уместны и даже хороши метризованные фразы. Пример: Ремизов «О безумии Иродиадином» — «Белая тополь, белая лебедь, красная панна»… («Лимонарь», с. 15, 16, 17)» [233, с. 94–95, 97].
У Анастасии Цветаевой трехсложником и дольником метризованы отдельные, как правило небольшие пассажи в автобиографической и автопсихологической повести «Дым, дым и дым» (1916), посвященной сестре Марине [298, с. 507–508, 510, 513, 515, 517–523, 526, 527, 529, 531, 532, 534–538, 544, 547, 553, 580]. В 1-й главе даже не сочетания слов, синтаксически незавершенные, как было у А. Быкова, а отдельные слова записаны обособленными строчками [298, с. 507–508], но это не стихи (тем более что тут же и абзацы
101
средней величины), а именно выделение слов (как в другом месте — градации «что все неважно, / что все возможно, / что все пройдет!…») [298, с. 524], попытка придать вес каждому из них, наделить их большим — конечно, субъективным — значением, сохранив вместе с тем единую линию метризации, например: «Медленный / начал / смычок / по струнам / туго натянутым / свой медлительный танец / легкий!» [298, с. 507]. Но строки подлинне́е выглядят как верлибр в сочетании с прозой (ниже первый абзац) и непоследовательно метризованной прозой (последний абзац):
«И вспомните Вы тогда, если сможете, наши давнишние разговоры.
Ваш юмор, Вашу сатиру,
мой вздох,
Ваши критерии всех вещей
и мое знаменитое «озорство»
и то, как подолгу я слушала Вас, во всем несогласная с Вами, не споря! — Но не вспомните Вы, так как этого не узнаете, как какой-то озноб тоски несся по мне!» [298, с. 519].
В 10-е годы к метризованной прозе обращались пролетарские писатели А. К. Гастев и П. К. Бессалько. Гастев начиная с 1913 г. печатал в периодике публицистически-лирические («по-пролетарски» антиличностные) стихотворения в метризованной прозе: «Звоны», «Эти дни», «Мы идем!», «Башня», «Рельсы» (трехсложник), «Осенние тени» (двусложник). Метр выдержанный. Собственно прозаические произведения Гастева тоже иногда метризуются понемногу тем или другим способом [222, с. 64, 128, 175, 185, 186, 192, 204] либо смешанно [222, с. 195, 205], как и произведения Бессалько, главным образом на экзотические темы [211, с. 247, 249–252, 281, 283–285, 289, 291, 292, 297, 229, 237–240, 243; 212, с. 17, 24]. Больше всего отчетливой метризации на трехсложниковой основе в легенде «Хромоногий Гефест», вошедшей в сборник Бессалько «Алмазы Востока» (1916) [211, с. 267–281]. Легенда популярно перелагает греческие мифы с богоборчески-революционным уклоном. Метризация, попадающаяся в шести главках из девяти (I, II, V, VI, VIII, IX), определенно намекает на гекзаметр.
Завершается история метризованной прозы 10-х годов1 отнюдь не пролетарским писателем. В 1919 г. в занятом белыми Ростове-на-Дону вышла книжка И. А. Леухова «Музыка масок», включающая 43 стихотворения в прозе, датированных 1915–1918 годами. «Среди озверелых масок людских, среди диссонирующих форм жизни, хотелось видеть светлые лики Элизиума, хотелось слышать звучную мелодию форм гармоничной жизни…» — говорится в предисловии [258,
1 Среди не охарактеризованных авторов метризованной прозы этого периода должны быть упомянуты А.А.Кондратьев и Василиск Гнедов.
102
с. 6]. Подчеркивается тургеневская традиция, две миниатюры называются «”Senilia” Тургенева» и «Вечный Лемм».
Особенно акцентируя в разных «стихотворениях» тему музыки, Леухов вместе с тем разрабатывает мотивы прекрасной ночи и звезд (причем в миниатюрах «К звездам», «Сумерки», «Череп червонный» и «Вечный Лемм» [ 258, с. 11, 16, 51–51, 66] легко найти прямые параллели к свободным стихам Ф. Н. Глинки — с ним, конечно, случайные — и А. А. Фета, см. 5-ю главу настоящей книги) и моря («Море») [258, с. 23], привычные для метризованной прозы. Метризовано ликование земли после рождения Христа в миниатюре «Над вечной книгой» [258, с. 13]. Тут можно усмотреть отдаленную перекличку с любителем апокрифов Ремизовым. Еще более традиционно упоминание Эллады в стихотворении «Труба золотая» (1917): «В ней грустящая радость светлой Эллады, и суровая скорбь готических храмов…» [258, с. 30]. Но вообще в рамках тематики сборника ограничителей для метризации нет. В большей или меньшей степени трехсложниково-дольниковая организация речи присутствует в 29 «стихотворениях» [258, с. 11, 13, 16, 19–20, 23, 25–26, 28, 30–32, 39, 40, 44–52, 54, 57–59, 62–67, 72, 73, 75]. Кавычки в иных случаях необязательны: много очень коротких строк, рефренов.
Столь различной лирикой — А. Гастева и И. Леухова — отмечен переход к 20-м годам. И еще одна «переходная» вещь, датированная 1915–1917 годами, но напечатанная в 1922 г., — «Агатовый Ага (Отрывок о чале)» Тихона Чурилина, описание «действа» чала — крымско-татарского оркестра. Это в точном смысле слова рифмованная метризованная проза, записанная в строчку, как в симфониях Белого, но еще более усложненная переменной интонацией, подражающей чалу, и обилием аллитераций, инверсий и сложных неологизмов, например: «Хор твой! с гор ликующий звон? стон ли серебрянночистый лиющийся флейт, бубна бой, дудок гуд — к худу ль? — волнующий, мечущий медь, сеть тонкую звонкостелющий звуков своих, срывов, боев, гиков — великий, волнующий грустный и хмельновеселый, голый, как полдень, чудесночервонный твой чал!» [302, с. 15]1.
- 1920–1930-е годы. В эволюции метризованной прозы период 20–30-х годов непосредственно продолжает период 1900–1910-х годов, но имеет свои особенности. Во-первых, прозаическая метризация уходит из лирики, малых жанров, хотя в повествовательной
1 Выразительна характеристика Т. В. Чурилина (1885–1946) в книге М. Л. Гаспарова «Русские стихи 1890-х — 1925-го годов в комментариях» (с. 268): «/…/ коммунист-анархист; в 1919–1920 гг. — крымский подпольщик; футурист вне групп, нищий, дикий, отчаянный, подолгу страдавший приступами буйного помешательства. М. Цветаева в стихах сравнивала его с Рогожиным и безоговорочно называла гениальным. После 1930 г. — тщетный подражатель Маяковского».
103
прозе функцию лиризации отступлений метр может сохранять. Во-вторых, возможно, с легкой руки А. Белого, он распространяется не только на художественную прозу. Ю. Б. Орлицкий в докладе на XXIII конференции стиховедов в ИМЛИ (1991) констатировал спонтанную метризацию, «непроизвольное метроиспускание» в первых абзацах многих писем С. А. Есенина. Тот же стиховед обнаружил трехсложниковую метризацию в одной из книг (1924) философа Л. П. Карсавина, кстати, связанной с ночной образностью. В первом отрывке чисто лирические излияния — «Ты со мною, Любовь, когда вместе я с милой и нежные руки держу /…/» — переходят в обоснование Любви к Единому Богу. Другой отрывок, завершающий книгу, меняет традиционную для свободного стиха XIX в. и метризованной прозы «светлую» символику ночи на несколько более «темную», но со светлым итогом: «/…/ Вот он, день мой, рожденный молчаньем таинственной ночи. Радостный день, как немолчный поток — с безмерною силой гремящий в душе. Эта ли сила не сломит страданий и горя? Ей ли страшна еще дальняя темная ночь?» [239, с. 110, 200].
В-третьих, и в художественной прозе 20-х годов метр уже определенно связан с влиянием А. Белого, перешедшего теперь во многих вещах к почти сплошной метризации.
Не стоит, однако, видеть это влияние в драматургическом двусложнике, тут традиция более глубокая. Среди прозаических агитпьес А. С. Неверова, писавшихся в 1919–1921 годах, выделяется сплошным двусложниковым ритмом «Стена», где безымянные персонажи-маски — агитируемые странником массы народа под руководством кузнеца — в конце разрушают стену, отделяющую их от светлой жизни, передние победно идут вперед к свету, а оставшиеся стонут, рычат и изрыгают проклятья в кромешном мраке. Ко́лоны в основным ямбические, но хореические тоже есть. Немало коротких, практически стихотворных, строк-реплик. Инверсии — как в стихах.
«СТРАННИК. Одна дорога нам — чрез эту стену. Сломаем — попадем.
ПОСЕЛЯНЕ (хором). Смеется он.
Мы не ломать пришли» [271, с. 218].
Еще одна драматургическая по форме вещь 20-х годов с метризацией прозы, больше трехсложниковой, — «сверхповесть» В.В.Хлебникова «Зангези»(1920–1922) [297, с. 474–477, 483–485, 489], где, как пишет Вяч. Вс. Иванов, каждая из «частей («плоскостей», или «повестей», по терминологии самого Хлебникова) выдержана в особом стилистическом ключе, написана особой языковой формой или имеет свой «устав». Чередуются подражания птичьему щебету, «язык богов», славянские новообразования и т. п.» [236, с. 342]. Здесь же игра с цифрами и математическими формулами, истолкование смысла отдельных звуков, их олицетворение и прочие экспериментаторские выдумки. Смеси всевозможных содержательных
104
(или «формалистических») элементов соответствует прихотливое разнообразие ритмического оформления речи. «Сверхповесть» написана вперемежку прозой и стихами, преимущественно свободными, так что проза, в которую проникает метризация, иной раз оказывается ритмичнее стиха.
В комедии Н. Р. Эрдмана «Самоубийца» (1928), состоящей в окончательной редакции из четырех актов, с середины 3-го акта, когда подходит время намеченного самоубийства Подсекальникова, разглагольствования персонажей вдруг обретают былинную велеречивость: речь часто членится на соизмеримые по величине колоны с внутренней упорядоченностью в расположении ударных и безударных слогов (в наиболее отчетливом варианте — 4Анап), с доминирующими или по крайней мере весьма заметными дактилическими окончаниями, которые разделяют колоны резче других (два безударных слога в клаузуле и столько же в анакрузе). «В идеале» это «мнимая проза», но полного равенства колонов отнюдь нет, границы между ними не всегда однозначно определяются, и это делает, такую речь чем-то переходным между «мнимой» и непоследовательно метризованной прозой, например, в монологе Подсекальникова: «Боже мой! Все могу. Боже мой! Никого не боюсь. В первый раз за всю жизнь никого не боюсь. Захочу вот, пойду на любое собрание, на любое, заметьте себе, товарищи, и могу председателю… язык показать. Не могу? Нет, могу, дорогие товарищи. В том все и дело, что все могу. Никого не боюсь. Никого. Все равно умирать. Все равно умирать. Ой, держите, а то я плясать начну. Я сегодня над всеми людьми владычествую. Я диктатор. Я царь. Все могу. Что хочу, то и сделаю. Что бы сделать такое? Что бы сделать такое со своею сумасшедшей властью, товарищи! Что бы сделать такое… для всего человечества?.. Знаю! Знаю! Нашел! До чего это будет божественно, граждане. Я сейчас, дорогие товарищи, в Кремль позвоню. Прямо в Кремль. Позвоню… И кого-нибудь там… изругаю. Что вы скажете? А?» [305, с. 213]. В таком и более упорядоченном ритме выдержана большая часть оставшегося текста пьесы [305, с. 210–224], хотя на тех же страницах те же персонажи говорят и обычной прозой.
Но основная сфера использования метризованной прозы в 20–30-е годы — повествовательные жанры. В 1921 г. вышел «Голый год» Б. Пильняка [276, с. 29 (35) — 184]. По степени метризации он несопоставим с романами Белого, но все же эта особенность речи заметна. Функции ее весьма широки. Она возникает в цитатах из летописца и рукописи «серенького попика», в нестрашной сцене обыска и в страшном сообщении о трупах, оставленных в городе покинувшими его белыми, в некоторых диалогах, описаниях и повествовательных моментах. Максимальный объем разом охваченного ею текста — 10 предложений разной длины при первом использовании этого приема [276, с. 45]. В дальнейшем трехсложником, дольником или тактовиком охватываются обычно одна-две или несколько фраз [276, с. 54–
105
60, 62, 63, 65, 80–86, 92, 94, 97, 104, 120, 121, 123, 127, 129, 130, 139, 141, 161–164, 166, 168, 173, 177–179, 181, 184]. Расположение по главам неравномерное: I — 39 фраз, II — 16, III — 12, IV — 18, V — 3, VI — 10 или 9, если одну обособленную строчку рассматривать как моностих в прозе (что при наличии метризации прозы не совсем правомерно, если нет какого-то дополнительного обособления): «— Милый, единственный, мой!» [276, с. 168], заключение — 10 или 11 фраз (последние слова романа в этом смысле сомнительны). Не все фразы метризованы целиком. В рядом находящихся фразах автор может заботиться о чистоте метра: «/…/ черные лики икон пред лампадами хмуро молчат» — и пренебрегать ею: «В келии же сыро, прохладно» [276, с. 85]. В двух эпизодах, связанных с почитающим черта и озабоченным мыслью о спасении России Семеном Матвеевым Зилотовым, возникает и двусложниковая метризация [276, с. 58, 134].
В повести Ю. Н. Либединского «Неделя» (1922) [259, с. 15–84] из девяти глав более или менее выделены метрически 1-я и 5-я, в них так или иначе затронуты трехсложниково-дольниковой в основном метризацией соответственно 25 и 22 фразы, в 5-й — коротких. Только в этой главе и можно подозревать функциональную значимость метризации: здесь чекист Горных сообщает Стальмахову и Климину о своих подозрениях насчет готовящегося контрреволюционного мятежа. Но самые напряженные эпизоды с гибелью большинства героев метром не выделены. Всего в тексте повести 48 полностью и 24 неполностью метризованных фразы, раскиданных довольно хаотично, что говорит отнюдь не о мастерстве автора. Впоследствии А. И. Овчаренко называл ритм Либединского вычурным и искусственным, уже традиционно отмечая в повестях «Неделя» и особенно «Завтра» подражание Пильняку и Белому (хотя в той же книге критик приветствовал «Женщину» Э. Межелайтиса из отмеченной Ленинской премией книжки «Человек», где кроме стихов использована, судя по переводу С. И. Кирсанова, двусложниковая метризация без разделения на стихи) [273, с. 101, 105–106, 240] и вряд ли догадываясь о первоисточнике высказываемого им от своего лица суждения. Гонитель Андрея Белого («Его ритмическая проза ужасна») [295, с. 51] Л. Д. Троцкий говорил: «А вот тов. Либединский, недруг «попутчиков», сам подражает Пильняку и даже Белому. /…/ Последняя повесть Либединского «Завтра» представляет собою диагональ параллелограмма, одной стороной которого является Пильняк, а другой — Андрей Белый». Но Троцкий был гибче, чем А. И. Овчаренко. Он замечал, что Либединскому «нужно учиться и расти. И вот оказывается, что Пильняк нужен…» [294, с. 178]. Александру Овчаренко Пильняк нужен не был.
В патетическом рассказе А. Неверова «Великий поход» (1922) [270, с. 107–110] люди, получив зерно в общественном магазине, сообща его посеяли и сообща выжили в голодный год, хотя самый самоотверженный старик все же умер. Трехсложниково-дольниковая
106
метризация охватывает примерно треть рассказа, почти исключительно локализуясь во второй его половине, ближе к «победе». Самый большой и четкий метризованный отрезок — бодрая и торжественная речь оратора. Правда, умирающий старик ее не расслышал, «но ясно слышал голос, радостью сердце наполняющий» [270, с. 109]. Ю. Н. Тынянов в статье «Литературное сегодня» (1924) иронизировал над романом И. Г. Эренбурга «Жизнь и гибель Николая Курбова» (написан в 1922 г.), который «покрыт тушью ритма, наскоро взятого из Белого. На ритмических рессорах читатель вернее доходит до благополучного трагического конца» [296, с. 155]. В той же статье отмечен у А. Я. Аросева «в “Барабанщике рыжем” — ритм — опять ритм! — от “Николая Курбова”, в котором ритм, в свою очередь, от Андрея Белого» [296, с. 159]1. Влияние Белого более чем вероятно, но заимствование не было буквальным. В романе Эренбурга [306, с. 222–384] метризация встречается в большем или меньшем объеме почти на каждой странице, иногда охватывая страницу практически целиком. В первой половине произведения ее значительно больше, чем во второй (с 17-й главы [306, с. 288] — всего в романе 34 главы), хотя ближе к концу объем метризации опять возрастает. На трех страницах ее совсем нет [306, с. 301, 323, 351]. Сначала это расшатанная трехсложниковая метризация, но уже со второй страницы текста появляются вкрапления двусложниковой, тоже расшатанной (вообще в тексте немало хореических колонов, метр расчленен окончаниями на колоны в высшей степени непредсказуемо; впрочем, иногда используются приемы, заведомо направленные на сохранение метра, например, сильная инверсия: «Теперь же белизна давно невиданная каравая ударила в небесные глаза») [306, с. 284]. Со второй половины 5-й главы [306, с. 267] трехсложник полностью вытесняется двусложником, несвойственным Белому. Встречаются ситуативные рифмы [306, с. 238, 250, 279, 307, 339, 340, 362, 375, 379, 381]. Роман, отличающийся довольно взвинченной манерой письма, рассказывает о чекисте, который «гибнет из-за трагического неприятия любви, нэпа, быта /…/» [296, с. 154].
Метризация (на трехсложниковой основе) реже, чем у Эренбурга, но гораздо чаще, чем в «Неделе» Либединского, встречается в
1 В первой половине рассказа Аросева метризации нет, впечатление ритмичности создают лишь обильные инверсии. В середине произведения метризация появляется, но очень неотчетливая, напоминающая то о трехсложнике, то о двусложнике [201, с. 373–374], а далее до конца устанавливается как раз весьма отчетливый, хотя и с отступлениями, двусложник [201, с. 374–376], в одном месте переходящий в «горьковский» 2Я (нечто вроде песни о косьбе): «И как косили! Артель к артели, сосед к соседу, мужик друг к дружке!» — и т. д. [201, с. 375]. Метризация маркирует сюжетно-композиционный перелом: автор выделяет не тот момент в сюжете, когда герой рассказа стал барабанщиком, а тот, когда он стал солдатом революции.
107
повести «Перемена», написанной в 1922–1923 годах «давним другом» А. Белого [227, с. 157] М. С. Шагинян. Но и у нее эта форма претендует на функциональную универсальность. Почти целиком метризована глава, как будто выводящая на «исконный» — «античный» ореол и к тому же декларирующая задачу лиризации текста, — «Глава XVI, лирическая. Плач по Эвклидову миру» [303, с. 113–116]. Но в следующей главе [303, с. 116–120] метризация тоже в общем преобладает. М. Горький, не раз отрицательно высказывавшийся о зависимости Б. Пильняка от Белого и Ремизова [260, с. 311, 385, 469–470, 472, 645], по поводу особенностей речи Шагинян написал В. А. Каверину: «За ее роман «Перемена» ей следовало бы скушать бутерброд с английскими булавками» [260, с. 178–179].
Видимо, Горький никак не соотносил двусложниковый ритм своего «Человека» с трехсложниковым, распространившимся в 20-е годы в повествовательной прозе. Осудил он и «гегзаметр» С. А. Клычкова в «Сахарном немце» (1925). «Нередко ритмическая проза Ваша, — учил Горький Клычкова, — заставляет Вас допускать не точности: «…вальком по рубахам колотит, а сама, то и дело, под юбку глядит». Надо-ли беременной женщине глядеть под юбку себе? Глядит она на брюхо, этого достаточно» [242, с. 669]. Но с точки зрения метра абсолютно все равно, глядеть ли под юбку или на брюхо. В «мотивировке» Горького просто сквозит неприязнь к прозаическому метру.
После этого Клычков в следующем романе, «Чертухинский балакирь» (1926), несколько сбавил объем метризации; заметно усиливается она при описании заячьего праздника — виде́ния Петра Кирилыча [242, с. 334–335], т. е. при нереальности изображаемого. Элементов ирреального много как в этом романе, так и в третьем — «Князь мира» (1927). Там метризации больше в начале, где действует черт в облике солдата, но закрепить только за началом романа, за данным образом какие-то очевидные ритмические приемы не удается. Действие от романа к роману у Клычкова отодвигается в прошлое, но метр не служит условным средством исторической маркировки, поскольку крестьянская жизнь, изображаемая писателем, меняется мало1.
Новокрестьянский поэт, ученик Брюсова, «перевалец» Р. М. Акульшин в цикле миниатюр «Солнце на завалинке», написанном в 1926 г., слегка метризовал как трехсложником, так и двусложником начало и (что более сомнительно) самый конец [197, с. 154, 155, 174] — пожалуй, единственный в 20-е годы случай по отношению к такому жанру, не только объединяющему малые формы в среднюю, но и не чисто художественному, скорее художественно-публицистическому.
1 Подробнее о метризации у А. Гастева, П. Бессалько, Ю. Либединского и С. Клычкова см. [247].
108
В эксцентрическом романе К. К. Вагинова «Труды и дни Свистонова» (1929) встречаются отнесенные к персонажам коротенькие, но отчетливые двусложниковые пассажи [216, с. 224, 285, 290] и один дольниковый с инверсиями [216, с. 261].
А. Белый в 20–30-е годы метризует самые разные тексты: статьи, путевые заметки, автобиографическую и художественную прозу. В путевой прозе он уже в начале 20-х годов тяготеет к чистоте и нерасчлененности трехсложного метра, например, в книге «Офейра»: «/…/ тунисская уличка: издали — белая; если приблизиться — пестрая уличка. Комнатка пестрая тоже; она — желтосиняя; и желтосиний букетец на столике; скатерть, как все, желтосиняя: в шашечку; ногу просунувши в красную туфлю, брожу через шашечек /…/» [208, с. 121; 227, с. 138]. В «Ветре с Кавказа» (1928) метр поддерживается разными средствами вплоть до «озвучивания» инициалов: «/…/ Чехов, поэт пролетарский, иль Гете, иль Блок, иль В. Э. Мейерхольд, независимо от убеждений художественных, от эпохи, от стиля, — скликаются в том, что верны они почве искусства /…/» [203, с. 68; 227, с. 148]. Универсальная метризация Белого стала именно «независимой от стиля». Но большие различия наблюдаются в графике и синтаксисе. Например, главы из повести «Возвращенье на родину», изданные в 1922 г. [204], метризованы сплошь, однако не чистым трехсложником — ритм очень неровен и напоминает ритм «Котика Летаева» [309, p.97]. Может быть, в порядке компенсации, тоже как в «Котике» и даже более изощренно, располагаются строчки на странице. Здесь и самые разнообразные уступы, и всевозможные поля, и столбики в одно и несколько слов, и тире под тире, объединяющие разорванные уступом строки, и обособленные слова из одной буквы, и разрыв слов, и т. д. и т. п. — ничего не осталось от простых версэ симфоний и обычных абзацев «Серебряного голубя», но нет еще и противоположной ориентации на сплошной поток речи почти без абзацев, как у Гоголя, которая будет характерна для трехтомных воспоминаний «На рубеже двух столетий» (1930), «Начало века» (1933), «Между двух революций» (1934), где метризовано далеко не все, зато метризованные места оказываются длиннейшими сложными предложениями из сплошных, нерасчлененных рядов правильных трехсложных стоп. В романах «Москва» (1926) и «Маски» (1932) сравнительно сложная графическая разбивка еще используется как признак принадлежности произведения к художественным жанрам, но она уже значительно проще, чем в «Котике Летаеве» или «Возвращенье на родину». В «московских» романах Белый добивается сплошной метризации. В исследовательской же книге «Мастерство Гоголя» (1934) или написанной незадолго до смерти (1933) статье «О себе, как о писателе» он определенно полагает метризацию неуместной,
109
хотя в последней специально обосновывает ее применение [207, с. 14–15]1.
Еще одна уникальная и последняя фигура в истории советской метризованной прозы 20–30-х годов — Л. И. Добычин (1896–1936). Он чаще всех в XX в. обращался к двусложниковой прозе, появившейся в его рассказах о провинциальной жизни с 1926 г. [231, с. 169, 170, 173–179, 181–183, 185–186, 188–208, 211–220]. Этот двусложник тяготеет к обильному пиррихированию и нерасчлененности, что, как мы помним по примеру И. Д. Арского, ведет к неузнаваемости метра, к невозможности «опознать» его без скандирования: «Блестел на колокольне крест. Флаг над гостиными рядами развевался. Тетка Полушальчиха кричала и потряхивала капитанниковскими костюмчиками» [231, с. 174]. Традиционное средство подчеркивания драматизма и патетики, здесь двусложник «обеспечивает» монотонную и корявую речь, одновременно не совсем естественную и заурядную. Это художественно создаваемая, искусно «сделанная» заурядность.
Добычин-рассказчик использовал также трехсложниково-дольниковую метризацию и соединение ее с обычной прозой и невыдержанным двусложником [231, с. 183–184, 187–188]. В романе «Город Эн» (1935), состоящем из 34 глав, писатель избегал метризации до 27-й главы или маскировал ее уже более чем успешно, зато в последних главах [231, с. 95–124] она возникает в трехсложниково-дольниковом варианте сначала через страницу, а потом на каждой странице. Здесь чисто добычинские особенности синтаксиса и акцентуации: «Рождество подходило. Съезжались студенты. Выскакивая на «большой перемене», мы видели их. Через год, предвкушали мы, мы будем тоже ходить в этой форме, являться к училищу против окон директора, стоя толпой, с независимым видом курить папироски» [231, с. 117]. Возможно, для романа на автобиографической основе Добычин выбрал трехсложник не без воздействия автобиографических вещей А. Белого, но без его непомерно затянутых и усложненных фраз2.
1 В 30-е годы А. Г. Архангельский написал прозаическим трехсложником пародию на А. Белого — «Мокроплясы прозыбкали в озимь (Отрывок из эпопеи “Колхозные мороки”)» [Архангельский А. Пародии, эпиграммы. 1988. C. 38].
2 Гораздо более полная характеристика метризованных произведений Добычина дана в статьях: Кормилов С. И. Метризованная проза Л. Добычина на фоне традиции русской метризованной прозы первой трети XX века // Вторые Добычинские чтения. Даугавпилс, 1994. С. 27–44; Орлицкий Ю. Б. Метр в прозе Леонида Добычина // Там же. С. 44–50. Но и в них не учтена повесть «Шуркина родня» [Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1990 год. СПб., 1993. С. 214–268], опубликованная после чтений, состоявшихся в 1992 г.
110
После самоубийства затравленного критикой Добычина метризованную прозу в советской литературе как ножом обрезало. Однако она существовала и в литературе русского зарубежья.
А. М. Ремизов в заметке 1923 г. знаменательно развернул краткую метризованную формулу «Крестовых сестер»:
« — Что есть человек человеку?
— Человек человеку бревно — человек человеку подлец — человек человеку дух-утешитель» [278, с. 729].
В ремизовской «Взвихрённой Руси» (закончено в 1924 г.) метризация, главным образом в первой половине повествования, преимущественно выделяет исполненные драматизма лирические отступления и сны автора. Трехсложниковая метризация разной степени выдержанности [278, с. 139, 140, 154, 155, 157–160, 175, 177, 179, 180, 182–185, 187, 197, 240–241, 257] резко преобладает над двусложниковой [278, с. 140, 180, 188]. Используются повторы, очень короткие строки, в том числе синтаксически незаконченные, другие эксперименты с графикой, например, обособление короткой строчки наподобие моностиха, и эпизодическая рифма. Изменчивая внешняя форма буквально соответствует изображаемому (революционному времени) и душевному состоянию мятущегося автора.
Трехсложниковой метризацией начинается ностальгический «краткий рассказ» И. А. Бунина «Муравский шлях» (1930) [213, с. 427]. В романе Б. Ю. Поплавского «Аполлон Безобразов» (закончен в 1931 г.) некоторые фразы обнаруживают двусложниковую [277, № 1, с. 5, 6] или трехсложниковую структуру [277, № 2, с. 47, 53], а замыкающий его «Дневник Аполлона Безобразова» [277, № 2, с. 54–56] включает весь спектр организации речи при линейном графическом оформлении: «мнимую прозу» разных видов (ее больше всего), рифмованную и нерифмованную обычную и метризованную прозу, версэ.
Блестящий стилист В. В. Набоков был противником метризации, считая необходимым ее «преодоление». Герой «Дара» (1938) писатель Федор Константинович, учась у боготворимого Пушкина, «доводил прозрачность прозы до ямба и затем преодолевал его, — живым примером служило:
«Не приведи Бог видеть русский бунт
бессмысленный и беспощадный» [266, с. 102].
В романе высмеяны участники литературных вечеров, один из которых читает на ломаном русском языке темную по смыслу «философскую трагедию» (древнегреческие проститутки разговаривают двусложниковой прозой об учениях их посетителей-философов [266, с. 73] — словно впрямую спародированы популяризаторские «стихотворения Авенира Чемерзина»), а другой, пишущий под псевдонимом
111
Ростислав Странный1, — рассказ о «романтическом приключении в городе стооком, под небесами чуждыми», где «раз десять повторялось слово “сторожко” (“она сторожко улыбку роняла”, “зацвели каштаны сторожко”)» [266, с. 98]. По цитатам видно, что инверсии и подобие рефрена здесь связаны с хотя бы частичной дольниковой метризацией. Наконец, дана пародия непосредственно на метризацию А. Белого, названную «капустным гекзаметром автора “Москвы”» [266, с. 157]2.
4. 1960–1990-е годы. В советскую прозу метризация вернулась на рубеже 50–60-х годов, но отнюдь не возвратила себе прежней солидной роли. Она используется лишь в очень небольших произведениях и вставках.
В адресованном подросткам «Сказании о кентавре Хироне» Я. Э. Голосовкера3 песня Окирроэ — необычная, неклассическая «мнимая проза» [226, с. 39–40], диалог Хирона с Актеоном и Язоном и эпизод спасения Актеоном козленка от барса — двусложниковая проза [226, с. 12–13], а в речи кентавра Пиррия-Гнедого элементы двусложника перемешаны с преобладающим трехсложником [226, с. 50]; тут и там мелькает эпизодическая рифма. В авторской речи прозаическим дольником и тактовиком описывается сбор лапитов [226, с. 51].
Ю. Н. Куранов с начала 60-х годов объединяет в книги свои лирические миниатюры, «стихотворения в прозе», которых не было в «эпизированной» советской литературе— 20–30-х годов. Шире всего в этих вещах представлены мотивы русской природы, отчасти поэзия деревенской жизни, переживания по поводу красоты жизни вообще. Встречается и двусложниковая метризация, и главным образом довольно раскованная трехсложниковая, наиболее строгая в миниатюре «Праздник» [253, с. 53], целиком выдержанной в этой форме; бо́льшая часть стихотворения в прозе «Бывает…» [252, с. 75–76] охвачена как двусложником, так и трехсложником. В других вещах метризация возникает более или менее спорадически [251, с. 82, 123, 134–135, 157–158, 163–164; 252, с. 68–70, 73; 253, с. 32–33, 53–54, 104, 107–108, 141, 147, 154–155], однако в большинстве отсутствует. Например, в сравнительно объемистом сборнике 1982 г. «Пир на
1 Вспомним «Странника» Вельтмана и его воздействие на литературу.
2 Среди авторов, обращавшихся к метризованной прозе, назовем также Дон-Аминадо, Б. К. Зайцева, И. С. Шмелева (о последнем см.: Орлицкий Ю. Б. Статус и функции метра в русской прозе первой трети ХХ в. // И. С. Шмелев и русская литература XX века. III Крымские Шмелевские чтения. Тезисы докладов /…/. Алушта, 1994. С. 70).
3 Первое издание «Сказаний о титанах» Я. Э. Голосовкера появилось еще в 1957 г.
112
заре» 103 миниатюры, из них метризация как-либо представлена в 10-ти.
В 70-е годы оба вида метризованной прозы краткими вставками представлены в «Золотой нашей железке» (закончено к 1973 г.) и «Поисках жанра» (напечатано в 1978 г.) В. П. Аксенова [195, № 6, с. 13, 15, 16; № 7, с. 41, 42, 43; 196, с. 120, 133, 158; см. 247]1, а двусложниковая — в эмоциональных монологах Савонаролы и Макиавелли в книге Ф. М. Бурлацкого «Загадка и урок Никколо Макиавелли» (1977) [214, с. 21, 93], причем в той же функции выступают и стихи [214, с. 53–54, 79–80].
В 80-е годы интерес к прозаической метризации демонстрируют пишущие по-русски писатели других национальностей. Ч. Айтматов без особого художественного эффекта дважды применил двусложник — в романах «И дольше века длится день» (легенда о Раймалы-аге и Бегимай) и «Плаха» (последняя речь Иисуса о привидевшемся ему конце света) [193, с. 150–156; 194, с. 116–117].2 В повести Анатолия Кима «Лотос» с экзистенциальными переживаниями художника Лохова связывается сцена с лисой на могиле его матери. Здесь возникают представления о переселении душ (мать — лисица). Метафора «частичка солнца — рыжая лиса» [240, с. 490] благодаря мифологизации разрастается в бытийственный символ. Эпизод выделен пробелом и отчетливым двусложным метром [240, с. 489–494], впрочем, допускающим 27 раз не оправданные синтаксисом перебои типа «/…/ и ледяные пятки океана покрыты трещинами и снежным прахом» [240, с. 490] и др. Ассоциации с этим эпизодом порождают метризацию небольших отрезков текста и в дальнейшем [240, с. 503, 504, 508, 509, 518]. Повесть выдержана в исключительно серьезном тоне, метризованные места — как бы наисерьезнейшие.
Напротив, О. Сулейменов в прозаическом прологе к «Глиняной книге» (вторая часть стихотворного по преимуществу сборника «Трансформация огня») использует двусложный метр шутки ради, но с серьезной подоплекой, — в эпизодах искушения чабана, а позже студента Ишпакая неким ироническим Духом и осуществления им грубой мистификации, благодаря которой он делает блестящую карьеру ученого-историка [293, с. 124, 125, 129, 131, 132]. Ишпакай фабрикует якобы скифскую надпись, отождествляя ее с огузской
1 Один фрагмент есть и в романе начала 80-х «Скажи изюм!» (Рига, 1991. С. 279–280).
2 Немного метризации есть также в начале речи Иисуса о молве: «— Ты в чем-то прав, правитель римский, но прежде я хотел бы отделить молву от истины. Молва об истине — великая беда. Молва — как ил в воде /…/» — и во внутреннем монологе Авдия, как бы отговаривающего Учителя (того же Иисуса) от его подвига: «О бедный, о наивный мой Учитель, бежим со мной на Волгу, на Оку, на тот уединенный островок /…/. Опомнись, неужто путь, Тобою избранный, единственно возможный путь?» [194, с. 113, 123].
113
(скифы приравниваются к огузам). «Ода написана ямбом, что свидетельствует о скифском происхождении этого популярного в наши дни стихоразмера» [293, с. 128], — дурачится Сулейменов, высмеивая, однако, действительные попытки националистически настроенных «историков» везде и всюду в истории видеть своих предков («… Много лет назад молодой аспирант Ишпакай стал патриотом» [293, с. 129], — сообщает автор). Отзвуки этого «скифского ямба» и фигурируют в диалогах Ишпакая с Духом, разумеется, отнюдь не «повышая» стиль1.
Метризованная проза, имеющая столь давнюю традицию, не чужда вместе с тем авторам-антитрадиционалистам. В «стихах на карточках» Льва Рубинштейна «На этот раз…», опубликованных в 1989 г., использованы и расшатанная трехсложниковая метризация (6-я карточка), и двусложниковая (20-я, 24-я, 28-я, 40-я), и амбивалентная форма — то ли метризованная, то ли «мнимая проза» (карточки 32-я и 36-я). На 41-й, 42-й и 43-й карточках метризованы короткие фразы перед цитатами из стихов, записанных также в строчку. Есть и обычные стих и проза [288, с. 26–27]. А в «Появлении героя» (см. главу 3-ю) одна из прозаических карточек содержит двусложниковый текст [182, с. 28].
Современное русское зарубежье также не игнорирует метризацию. Здесь она может взаимодействовать с экстравагантностью особого рода. В скабрезном парижском альманахе «Мулета В» (1985) Константин Кузьминский, по характеристике Александра Очеретянского — «поэт-нудист-заумник-нервотреп» [265, с. 241], во 2-й части («Майя») своего романа «Hotel zum Тюркен» неровным трехсложником «опоэтизировал» смачные описания [265, с. 57, 70–71] и «заумную» ремарку к читателю в финале, где перепутано побольше разного и ни с того ни с сего упоминается «цапля белая», которая «торчит» в самом неподходящем месте [265, с. 93]. В том же альманахе А. Очеретянский прозаическим расшатанным двусложником описывает бал-маскарад в Америке, упоминая ряд лиц, в том числе автора статьи о метризованной прозе А. Белого профессора Джерри Янечека, затем сообщает о Кузьминском [265, с. 240–241] и уже без метра рассказывает о скандале, когда тот голым направился к хозяйке усадьбы (прилагаются фотографии).
Скабрезностью отличается и «Палисандрия» Саши Соколова (фрагмент опубликован в 1990 г. в сборнике «Соло», изданном Союзом театральных деятелей РСФСР, полностью в СССР роман напечатан в 1991 г. в журнале «Октябрь», №№ 9–11). Произведение, написанное от лица сексуального гиганта Палисандра Дальберга и
1 Типичнейший образец восточной прозы на русском языке (по-разному метризованной и ритмизованной, в очень большой степени рифмованной), хотя и с русской темой, — «Смерть Пушкина» Тимура Зульфикарова [Независимая газета. 1993. 5 мая. C. 5].
114
являющееся пародией широкого плана, во многих местах пронизано трехсложниково-дольниковой метризацией (отнюдь не сплошной, хотя и способной распространяться почти на целую страницу) [290, с. 83] без какого-либо определенного функционального обоснования [290, с. 63, 64, 66–73, 75–77, 79–92]1. В том же сборнике опубликованы иронические рассказы Дмитрия Добродеева. Шесть из восьми включают двусложниковую метризацию. В рассказе «Русский пирог» метризована только середина [230, с. 33–35], главным образом отступление (действие происходит в 1919 г.), героем которого становится маркиз де Сад. Сюжеты пяти рассказов по полторы-две страницы, метризованных почти целиком [230, с. 44–53], приурочены к 1913–1916, 1937, 1940 и к совсем недавним годам, однако манера автора в общем едина, идет ли речь об аресте, убийстве или внезапной смерти в машине. Можно провести некую параллель с Л. Добычиным, но у Д. Добродеева парадоксальная манера резче и определеннее, ближе к традиционной сатире, хотя распространяется на нетрадиционные для нее предметы; комическое обнаруживается в том, что вне художественного творчества было бы крайне мрачным.
Метризованная проза представлена также в «Антологии русского верлибра» 1991 г. миниатюрами авторов, действительно пишущих и верлибром. «Вид с деревьями» Геннадия Айги2 — невыдержанный трехсложник. У Александра Иванникова — дольник, «Мои недавние леса» Юрия Могутина — тактовик, «Я был» Михаила Орлова — проза с элементами трехсложниковой метризации. У Виктора Райкина одна миниатюра из цикла «Опыты» — тактовик, другая — расчлененный трехсложник и проза [149, с. 23, 229–230, 369, 425, 479]. У Эльмиры Котляр невыдержанный двусложник, у Иры Новицкой двусложник, начатый прозой [149, с. 265, 395]. У Алексея Ольгина и дольниково-тактовиковая миниатюра, и двусложниковая, в третьей три фразы-абзаца — дольника, обычной прозы и неясного строения, в четвертой проза, но последняя строка двусложниковая [149, с. 408–409]. Сравнительно большое заумное сочинение Виктора Сосноры «Из романа “Дом дней”» [149, с. 539–551] написано прозой
1 Немного расшатанного и порой сомнительного прозаического трехсложника (помимо «мнимой прозы») [291, с. 130, 141, 151, 169, 175] и двусложника [291, с. 139, 150] есть в романе Саши Соколова «Школа для дураков» (1976). Гораздо больше метризованной прозы в его романе «Между собакой и волком» (1980), но, во-первых, это часто тоже расшатанный и сомнительный трехсложник, а во-вторых, то и дело сбивающийся на имитацию фольклорного склада с дактилическими окончаниями [291, с. 16, 18, 133–153, 155–163, 181–182, 185, 187]; встречаются, как у А.Белого, ситуативные рифма и консонанс [291, с. 136, 140, 148–149. В двух романах, изданных вместе в СССР в 1990 г., раздельная пагинация].
2 У Г. Айги это не единственный случай обращения к метризованной прозе. Он же — автор моностихов.
115
с очень короткими вкраплениями метризации как на двусложниковой [149, с. 539, 544, 546, 549], так и на трехсложниковой основе [149, с. 540, 542, 548, 550]. Большинство этих авторов (А. Иванников, Э. Котляр, И. Новицкая, А. Ольгин, М. Орлов, В. Райкин) выступают в антологии и с обычными стихотворениями в прозе, без метризации. Отмеченные примеры свидетельствуют о том, что свободный стих, метризованная проза, а также моностих, системно родственные в XIX в. [246, с. 23–26], к концу XX в. вновь, на новом витке спирали сближаются друг с другом и с обычной прозой.
Большинство авторов, обращающихся к метризации прозы в 70–90-е годы (это часто прозаики, а не поэты), использует ее двусложниковый вариант (Ч. Айтматов, В. Аксенов, Ф. Бурлацкий, Д. Добродеев, А. Ким, Э. Котляр, И. Новицкая, А. Очеретянский, О. Сулейменов) или оба варианта (А. Ольгин, В. Соснора, предпочитающий трехсложник Ю. Куранов, предпочитающий двусложник Л. Рубинштейн) — весьма значительное отличие современного периода в развитии данной формы. Наряду с малым и сверхмалым объемом метризованных текстов это доказывает, что традиция А. Белого здесь ни при чем.
5. Метризованная проза в переводах. Русская метризованная проза началась в XVIII в. с перевода М. Н. Муравьева из Э. Х. Клейста, но дальше развивалась как оригинальное явление. Даже фрагменты из западноевропейских авторов (Гете, Макферсона), содержавшие метризацию, переводились не эквиметрично1 [246, с. 21–22]. Лишь в 1912 г. С. Г. Займовский передал, да и то непоследовательно, дольник хоров на отпевании Миньоны в «Годах учения Вильгельма Мейстера» [224, с. 506–507]. Однако в XX в. метризация представлена в переводах с самых разных языков. Иногда это эквиметричные переводы, иногда — весьма условно передающие ритм оригиналов, написанных на языках, чрезвычайно отличных от русского; или же метризация создает некий вообще экзотический колорит. В 20-е годы Н. И. Конрад и его сотрудники Г. О. Монзелер, А. Е. Глускина, Е. М. Колпакчи довольно широко представили как трехсложниковую (первоначально с ориентацией на гекзаметр) [245, с. 544–545; 246, с. 26], так отчасти и двусложниковую, не всегда выдержанную, метризацию в сборнике комментированных старояпонских текстов [245, с. 75–82, 99, 158–174, 260–262, 271–277, 297, 317]. В 1923 г. Н. И. Конрад напечатал полный перевод книги X в. «Исэ моногатари», переизданный в 1979 г., где широчайше использовал неровную
1 Ю. Д. Левин пишет о попытке Карамзина «вслед за Макферсоном ритмизовать свою прозу» [254, с. 30] в переводе «Картона» («Хвала Герою»), осуществленном еще в 1791 г.: «Кто идет так страшно от шумного моря, как туча с грозою и смертью во мраке? Трепещет жизнь в его руке; как огнь, как пламя взор его!/…/» [238, с. 31]. Но это не оссианический дольник в прозе, а «мнимая проза» с регулярным чередованием спаренных 4Амф и 4Я.
116
метризацию обоих видов, сочетающихся иногда даже в одной фразе: «И, несмотря ни на что, приятной ему была она. Часто ходил к ней он, и все же беспокоился сильно; однако перестать ходить не в силах был/…/» [237, с. 73]. В 40-е годы В. М. Алексеев аналогично (вплоть до смешения трехсложника и двусложника) переводил классическую ритмическую прозу Китая. Часть его переводов была издана в 1958 и переиздана в 1959 г. [241]. Позже Ал. Ревич в старовьетнамских «Пространных записях рассказов об удивительном» Нгуен Зы с подстрочника М. Ткачева перевел стихотворные вставки трехсложниками и дольниками разной длины, в том числе значительно превышающей обычную стихотворную: в стихи как бы вставлялись абзацы метризованной прозы [269, с. 43, 84–87, 145–146].
Ближе к подлинникам можно было передавать арабо-персидский садж — частично рифмованную и частично метризованную прозу нескольких разновидностей [24, стлб. 594]. Но такой традиции не возникло. В переводы приникали лишь отдельные элементы саджа. Например, в переводе «Алпамыша» Л. М. Пеньковского мелькают эпизодические рифмы в прозе [198, с. 79]1, может встретиться короткий отрезок прозаического двусложника или нечто похожее на трехсложник [198, с. 129, 127]. Неровным дольником метризованы некоторые места узбекской сказки «Богатырь солнечной страны» в переводе А. Мордвилко [218, с. 39, 41–45, 47–49, 51–55]. Передать всю сложность саджа попробовала только Алла Ахундова в новом переводе огузского героического эпоса «Книга отца нашего Коркута» (1989). Разнообразная метризация сочетается здесь с богатством звукового оформления. Встречаются частично рифмованная «мнимая проза», чисто рифменные прозаические конструкции, частично рифмованные и по-разному ритмизированные отрезки одной фразы, недорифмованный расчлененный прозаический дольник и тактовик, «просто» трехсложниково-дольниковая проза [243, с. 32, 57, 125, 61,70, 187, 154 и др.].
Отдельные элементы метризации трехсложникового тита присутствуют в повести Наири Зарьяна «Давид Сасунский», переведенной с авторского подстрочника Н. М. Любимовым, — особенно в конце эпилога (предание о том, что дважды в году Мгер выходит из заключившего его утеса) [234, с. 261].
Эквиметрично переводились А. Гатовым, В. Буричем, Н. Пановым, Д. Седых небольшие произведения и вставки метризованной прозы с украинского — из П. Тычины и А. Левады; представлена горизонтальная метризация и в переводах С. Кирсанова, Б. Залесской и Г. Герасимова, П. Вегина, Л. Беринского из Э. Межелайтиса (с литовского), а у Л. Беринского также из М. Шагала (с идиш) [247]. В. Невский (1911–1968) некоторые стихотворения латышского поэта
1 Рифмованная проза встречается уже в переводе Корана, осуществленном в 1878 г. Г. С. Саблуновым.
117
Александра Чака переводил длинными метрическими, иногда с отступлениями в дольник, абзацами [299, с. 37, 38, 49–50, 53–58], более длинными, чем потом появились в переводах Ал. Ревича из Нгуен Зы, — до 24 иктов (стихотворение «Асфальтируют улицу») [299, с. 57], хотя есть и абзацы по 6–9 иктов. «Моя бабуся» — двусложник с абзацами протяженностью от 12 до 30 стоп [299, с. 31–32]. Другие переводчики А. Чака передают его длинные абзацы иначе: В. Андреев («Сантим» [299, с. 316–317]) совсем без метризации, Л. Азарова (четыре стихотворения [299, с. 324–328]) — с намного более раскованной метризацией, чем у Невского. Разные формы используются Ольгой Петерсон при переводах из современного латышского поэта Улдиса Берзиньша, склонного к передаче потока сознания; горизонтальная метризация представлена здесь и двусложником (он постоянно перебивается, но повторяющимися словами), и трехсложником, и дольником, и тактовиком с графическими разрывами в середине строк [210, с. 9–11]1.
Западноевропейскую метризацию переводчики XX в. стремятся сохранять. Еще в 1924 г. Я. Л. Гордон напечатал очень точный, как отмечено в предисловии А. Белым [287, с. 66–67], перевод «Песни о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» Райнера-Марии Рильке (1906) с ее сложнейшим строением, которое включает дольниковую прозу, переходящую в неполностью рифмованный стих, рифмованную трехсложниковую прозу (М. Л. Гаспаров проводит типологическую параллель с «рифмованной прозой» Белого [221, с. 453]), двусложниковую и обычную прозу [287, с. 70–83]. Н. Касаткина воспроизвела метризованные пассажи из романов Гете [225, т. 6, с. 89–94; т. 7, с. 475–476, 478], Ю. Левин профессионально перевел «Поэмы Оссиана» Дж. Макферсона [262], а С. Олюнин — несколько «поэм» из первой оссианической публикации Макферсона (1760) — «Отрывки старинных стихотворений, собранные в горной Шотландии и переведенные с гэльского или эрского языка» [261, с. 178–184]. Переводы С. Олюнина вместе с его статьей о литературных мистификациях напечатаны журналом «Человек» под рубрикой «Маргиналии»2.
1 В предисловии к другой подборке переведенных О. Петерсон стихотворений У. Берзиньша (где как персонаж фигурирует Чак и использованы как неровная трехсложниковая, так и двусложниковая метризация прозы) сообщается, что Берзиньш и сам переводил, в частности «Книгу моего деда Коркуда» — так первоначально было принято передавать название огузского эпоса (см.: Берзиньш У. Размышления на улице 13 января // Даугава. 1992. № 6. С. 75–78].
2 Известный автору материал затронут не полностью. В частности, существуют метризованные, на более или менее отчетливой трехсложниковой основе, но с использованием элементов двусложника, а также рифм переводы С. П. Кондратьева из Горгия, Лонга, Цицерона и М. Л. Гаспарова из Цицерона же.
118
ГЛАВА ПЯТАЯ
СВОБОДНЫЙ СТИХ ЭПОХИ ГОСПОДСТВА СИЛЛАБО-ТОНИКИ
1. Системно-историческая характеристика. В отличие от большей части материала предыдущих глав ранний свободный стих привлекал внимание исследователей. О нем говорилось в серии статей А. Л. Жовтиса [333–335], коллективной статье по истории свободного стиха [310, с. 89–94], книге О. А. Овчаренко [273, с. 66–72]. Но природа этого явления определена недостаточно, ибо оно не рассматривалось как маргинальная система. К нему применялся тот же формально-типологический подход, что и к основным системам стихосложения. Поэтому, например, О. А. Овчаренко без колебаний называет верлибром переложения псалмов, выполненные А. П. Сумароковым в 70-е годы XVIII в. дисметрическими строчками разной длины, а свободный стих А. А. Фета и Я. П. Полонского, в котором преобладает вольный ТВА, именует специально изобретенный ею термином «свободник» [273, с. 47–49, 66–72]; и хотя «свободник», по О. А. Овчаренко,. «следует считать не верлибром, а переходной от силлабо-тоники к свободному стиху формой», ставится вопрос о связи «между верлибрами А. Сумарокова и достаточно близкими к свободному стиху опытами А. Фета и Я. Полонского /…/. Значит ли это, что традиция русского верлибра прерывалась почти на семьдесят лет или просто этот этап истории русской поэзии недостаточно исследован с точки зрения наличия свободного стиха, сказать трудно. Каждый год приносит что-то новое как в изучении общих закономерностей верлибра, так и в открытии конкретных материалов» [273, с. 72, 66].
Нет, стиховедами этот этап истории поэзии исследован достаточно. Но главное, никакой традиции тут и быть не могло, поскольку с системно-исторической точки зрения сумароковские псалмы [см. 9, с. 73–75; 310, с. 89] и свободный стих XIX в. не имеют между собой ничего общего. В 1770-е годы на периферии словесности еще жила силлабика, а новый силлабо-тонический стих ощущался как новый, хотя уже и господствующий. Он вводил русскую поэзию в число европейских литератур, делал ее аналогичной почитаемой античной поэзии. «Освобождаться» от него никому и в голову не приходило. «Верлибры» Сумарокова для сознания XVIII в. были не чем-то еще более новым по сравнению с новой силлабо-тоникой, а реставрацией досиллабической старины, оправданной жанрово-стилистически. Так старомодная деталь в одежде, пока она «жива», воспринимается не как крик моды, а только как старомодность и лишь отойдя в область предания, может обрести кричащий оттенок новизны в стиле «ретро».
119
Впрочем, вряд ли эти псалмы соотносились и с досиллабическим стихом: во-первых, он был рифмованным, во-вторых, в высокой поэзии его уже давно не употребляли1. Возможны параллели с аналогичными формами лапидарного слога — т. е., строго говоря, не со стихом. Сумароков не читал Тынянова и вряд ли полагал, что одна разбивка на строки уже превращает текст в стихи. А если превращает, то в «библейские стихи», т. е. реально (поскольку Библию знали по переводам [273, с. 49, 57–58] и о древнееврейской просодии не имели понятия) опять-таки в прозу, только со строчками вместо абзацев. Конечно, это дробление усиливало речевой ритм, однако ритм еще не есть стих. Псалмы Сумарокова — не в большей мере стих, чем разбитые на строчки у Жуковского или кого бы то ни были переложения «Слова о полку Игореве». Определенные черты стиха налицо, но в общем это некая особая маргиналия. То, что Сумароков другие псалмы переводил рифмованной силлабо-тоникой, ни о чем не говорит: как прозу начиная с Тредиаковского перелагали стихами, так и стихи прозой, в 1770-е годы уже бесспорно.
Хотя в книге О. А. Овчаренко проблема «верлибр и древнерусская литература» оценивается если не скептически, то относительно осторожно [273, с. 43–47], экскурс в область сербского «верлибра» XIII–XVIII веков [273, с. 60–65] призван подкрепить более «патриотическую» концепцию происхождения русского верлибра, чем исходящие из его заимствованности: автор книги отвергает любую теорию, которая «не учитывает диалектического единства саморазвития и зарубежного влияния в истории русского верлибра и отказывается от поисков его национальных истоков» [273, с. 59].
Но была ли какая-либо средневековая традиция (в чистом, не стилизованном виде) авторитетной для поэтов XVIII–XIX веков, когда между древней и новой культурой ощущался разрыв? В стихе, во всяком случае, господствовала безусловная ориентация на греко-римскую античность и опыт современных литератур Запада, мыслившийся как продолжение опыта античности, а, скажем, «народный стих» существовал на периферии — признаваемой, даже уважаемой, но все-таки периферии. Ритмическое ощущение поэтов второй половины XVIII–XIX веков было силлаботонизировано. Им было проще писать силлабо-тоникой, чем как-то иначе. Поэтому если для реализации определенной задачи требовалось отступать от метра, но остаться в пределах стиха, отступление это бывало по современным меркам очень невелико, а ощущалось как весьма значительное.
1 Низовая словесность XVIII в. пользовалась им очень широко (автору об этом напомнил М. Л. Гаспаров). Но с высокой поэзией низовая не слишком-то соотносилась. Кроме того, не всегда ясны, но могут быть значимы различия между собственно досиллабическим стихом (литературным) и раешником фольклорного происхождения.
120
Чисто формальный, фактурный подход неприемлем по отношению к таким понятиям, как величина или свобода, по природе своей имеющим смысл только в данной системе отношений. С точки зрения древнерусской эстетики «все наиболее значимое и красивое представляется большим, монументальным, величественным» [339, с. 41], в том числе Успенский собор московского Кремля [346, с. 48–50], имеющий в высоту 38 метров с крестом, но в XIX в. и даже в XVIII и XVII грандиозность постройки представлялась в более значительных масштабах, а в XX столетии русские средневековые здания вообще не воспринимаются как огромные, не функционируют в таком своем качестве (идейно и эстетически важнейшем и объективно существовавшем в свое время), как величественность, грандиозность. Чтобы оно ощущалось и сейчас, необходимо отрешиться от наивно-непосредственного восприятия, проникнуться тем временем.
В стихе свобода тоже относительна и исторична. Допускалась она на фоне образца, когда сам образец, как казалось, ее допускал. Русский свободный стих эпохи господства силлабо-тоники возникал преимущественно под эгидой античных гимнов и хоровых партий, воспринимаемых обычно через немецкое посредничество. Их исконно логаэдическая природа и западноевропейским поэтам XVIII в. зачастую была неясной, стопная упорядоченность была давно утрачена вместе с квантитативным принципом [99, с. 74–75; 332, с. 14; 1, с. 254–255]. Возможно, Ф. Клопшток пришел к своему свободному стиху, позволив себе рассечь дактило-хореический гекзаметр ради «лирической страстности» [333, с. 101–102], а Гете, ориентировавшийся непосредственно на гимны и хоры, понимал их как нечто бесформенное, лавинообразное — так, Пиндара он сравнивал (не только из-за стиха) с лавиной, низвергающейся с гор в долину [361, S. 4–5]1. Это отчасти отразилось на образности свободного стиха и его переводов. Например, в «Песни духов над водами» Гете, переведенной в 1831 г. Н. В. Станкевичем, душа человека сравнивается с волнами, с ручьем, который бежит «с крутой скалы»: «Крутые ль утесы / Ему подставляют / К паденью препоны — / Нетерпеливый, / Он пену вздымает / И льется по ним, / Как по ступеням, / В бездну» [336, с. 194]. Или в стихотворении Ф.-Л. Штольберга «Горный поток», по-разному переведенном М. П. Загорским (1804–1824) в 1820-е годы и М. Л. Михайловым в 1847 г.:
1 У Гете — реминисценция слов Горация о Пиндаре (указано М. Л. Гаспаровым, считающим, впрочем, что это — ни к чему не обязывающая метафора).
121
М. П. Загорский
О ты, вечно юный!
Ты мчишься, исторгшись
Из бездны скалистой,
И смертное око
Не зрело могучей
Твоей колыбели,
Не слышало ухо,
Как ты лепетал, благородный,
В клубящемся, бурном истоке.
О, как ты прекрасен
В кудрях серебристых!
О, как ты ужасен
Гремящий по звонким утесам!
Ты трепет наводишь на сосны:
Ты их исторгаешь
С стволом и корнями,
Тебя убегают утесы /…/
[343, с. 140]
М. Л. Михайлов
О юноша вечный! Ты мчишься
Из мрака ущелий…
Не зрело смертного око
Твоей колыбели, могучий!
И ухо ничье не внимало
Великого детскому лепету
В шумном потоке.
О, как ты прекрасен в кудря́х серебристых!
Как страшен в громе отзывном
Окрестных скал!
Трепещет сосна пред тобою —
И со́сну ты повергаешь
С главой и корня́ми.
Боятся утесы тебя /…/
[342, с. 52]
Возможно, первоисточником этой образности было сравнение Аякса Теламонида с рекой в «Илиаде» (песнь 11, ст. 492–495):
Словно река наводненная в поле внезапная хлынет,
Бурно упавшая с гор, отягченная Зевсовым ливнем;
Многие дубы иссохшие, многие древние сосны
Мчит и, крутящиесь, ил свой взволнованный в море бросает /…/
[328, с. 326]
Такие авторитеты, как Гете и «стоявшие за ним» древние, оправдывали свободный стих в глазах поэтов больше, чем, например, дольник, в качестве формы классической, но не обрусевшей и потому довольно редкой. Появившийся во второй половине 1820-х годов цикл Г. Гейне «Северное море», написанный в основном свободным стихом, стал новым источником аналогичных форм в русской поэзии.
«Прямых свидетельств о том, что на эксперименты А. Фета и Я. Полонского как-то воздействовали freie Rhythmen или их переводы, не сохранилось», — утверждает О. А. Овчаренко [273, с. 67]. Как же не сохранилось, если Фет переводил и «вольные ритмы» Гете, и свободный стих Гейне и эти переводы ритмически вполне аналогичны его собственным опытам в этом плане? Предлагая Н. В. Гербелю для издания перевод «Границ человечества» Гете (1877), Фет писал, что он «силится передать тот тонкий античный каданс и строй, которым
122
цветет оригинал» [98, с. 832]. Есть и недвусмысленное высказывание И. С. Тургенева в пародии на свободный стих Фета — «/…/ тем размером, / Который с легкой руки / Гете и Гейне / Привился у нас и сугубо / Процвел под перстами / Поэта, носящего имя: / Фет!» [353, письма, т. V, с. 263].
Процесс развития русского свободного стиха в XVIII–XIX веках не был однозначным, но то, что это была маргинальная система, оправданная «стыком» с иной и весьма авторитетной культурой, материалом вполне подтверждается. У истоков русского свободного стиха стоят державинские перевод из Арифрона Сикионского «Богине здравия» (с немецкого текста, 1795) и «Дифирамб» из «Сретения Орфеем солнца» (1811) [28, т. 1, с. 468; т. 3, с. 61]. Тематическая ориентация того и другого очевидна. Строки античного оригинала [28, т. 1, с. 469] Державиным разделены пополам, поэтому стихи в переводе короткие; возможно, Державин сделал с немецким переводом то же, что Клопшток с античным гекзаметром. «Сретение Орфеем солнца» было написано для встречи Александра I на открытии «Беседы любителей русского слова», к гимну Бортнянский сочинил музыку [28, т. 3, с. 52] — ничего противного «русскому слову» в неровном, не собственно силлабо-тоническом стихе никто не обнаружил. Все было сделано «под античность»1 и тем не менее казалось своим, русским.
Несколько особняком, как и вообще в истории стиха, стоит фигура А. Х. Востокова. В 1805 г. он оплакал 70-ю неравными, почти совсем не ориентированными на силлабо-тонику (совпадения случайны и неустойчивы) строками смерть малоизвестного тогда в России Ф. Шиллера [317, с. 403] («При известии о смерти Шиллера») [317, с. 191–193]. Лишь семь стихов подряд (40–46-й) явно ориентированы на трехсложник, как у Державина, и напоминают краткострочные гетевские «вольные ритмы». Запись не «немецкая», с одинаковыми полями слева, а «французская», с отступами разной величины в зависимости от длины строки, строго симметричная, как в лапидарной фигурной прозе или в элогиуме. Проще всего было бы отнести востоковский текст к ораторской прозе. Но Востокову не был присущ пиетет перед силлабо-тоникой, он признавал стихотворным и текст без намека на стопы. Сам немецких кровей, он и немецкий стих усваивал более адекватно, чем русские авторы, приближавшие немецкие образцы в своих переводах и оригинальных стихах к силлабо-тонике. «При известии о смерти Шиллера» — единственное произведение раннего свободного стиха, которое при формально-типологическом
1 Надо отметить, что в промежутках между этими опытами, в 1801 и 1805 годах, Державин переводил Пиндара лишь с очень условным намеком на стих оригинала (ср. в новейшем издании державинский перевод «Пиндарова олимпическая первая песнь» — 4Д и 3Д без рифм — и современный эквиритмичный перевод М. Л. Гаспарова [179, с. 382–387, 139–144]).
123
подходе можно было бы поставить в один ряд с верлибром XX в. Но это значит, что востоковское стихотворение не принадлежит к той системе свободного стиха, которая сложилась в XVIII–XIX веках. Державин и те, кто фактически шел за ним, отталкивались от силлабо-тоники, позволяли себе свободу на ее основе, имели силлабо-тоническое ритмическое ощущение. Востоков же почти полностью абстрагировался от нее. Но его стих тоже маргинальный. Во-первых, востоковский плач полон античной образности, которая подключает его к антично-немецкой традиции свободного стиха. Во-вторых, не исключен и контакт с лапидарным слогом.
Однако к возобладавшей впоследствии трехсложниково-дольниковой традиции раннего русского свободного стиха нужно отнести бо́льшую часть востоковского стихотворения «Листопад и цветень» (1804), сроки с 11-й по 33-ю (1–10-я и 34–37-я — упорядоченный разностопный дактиль). Разница только во «французской» форме записи [317, с. 169–170]. Прямой апелляции к античности здесь нет, но развивается тема «Прекрасных Фантазии дщерей» — Надежды и Памяти. Это олицетворение в антично-классицистическом духе. В полиметрическом переводе 1805 г. «Пир Александра, или могущество музыки. Драйденова Кантата, на день Цецилии, изобретательницы органов» [317, с. 181–187], помимо разных отступлений от силлабо-тоники, выделяются семь тирад в духе свободного стиха XVIII–XIX веков (стихи 130–166), причем именно Востоков привел эту форму к «свободе», так как не смог передать рифмы Драйдена. Он переводил с немецкого перевода без рифм и только сличил свой результат с английским оригиналом, но за точное соблюдение «английского стопосложения» ручался [317, с. 401]. В сущности, здесь говорить о подлинно свободном стихе нельзя. Востоков был органичен и музыкой, и оригиналом, и текстом-посредником. С точки зрения творческого процесса он создал ситуативный маргинальный логаэд, недаром же говорил именно о «стопосложении». Такую характеристику должны получить и внешне «свободные» хоры и арии в карамзинском переводе оратории «Творение (Сочинение Гайдена)» (1801) [40, с. 271, 273–275]. Но и эти переводы с немецкого создавали «оправдательный» и даже «поощрительный» фон для маргинального раннего свободного стиха. Они тоже как бы освящали отход от силлабо-тоники ореолом глубокой древности.
Непосредственно продолжил немецко-державинскую традицию А. А. Дельвиг переводом «Плача Кассандры» из трагедии И. Г. Коллина («Хор из Колиновой трагедии “Поликсена”», 1819 или 1820) [329, с. 135–136]. Он не только ритмически, но отчасти и текстуально близок к державинскому стиху. Скорее всего тут типологическая близость ритма и тематико-стилистического ореола, но не стоит игнорировать и замечание Пушкина о читательских интересах молодого
124
Дельвига: «С Державиным он не расставался» [73, т. VII, с. 216]. Свой перевод Дельвиг не печатал до 1829 г., в котором вышел перевод «Илиады» Гнедича, резко повысивший интерес к античным формам в поэзии. Так, Пушкин в 1830 г. написал шесть стихотворений элегическим дистихом. Дельвиг же постоянно пользовался античными размерами, 41 его стихотворение имитирует разные размеры античного стиха, из них 12 написано в 1811–1817 годах, 23 в 1818–1828 (в среднем по два в год) и пять в одном только 1829 г. Но нет оснований считать, что до 1829 г. он не решался выступить с версификационной «новинкой»: его медлительность в отношении своих замыслов и публикаций общеизвестна.
Античная подоплека в ее немецком варианте очевидна в переводах «вольных ритмов» Гете М. А. Дмитриева (1830) и А. Н. Струговщикова (рубеж 30–40-х годов), описанных А. Л. Жовтисом [333, с. 92–100]. Если Дмитриев передал «вольные ритмы» с помощью традиционной условности — белым вольным ямбом — и ТВА с двумя лишь кратчайшими строками, строение которых может рассматриваться и как ямб, и как дольник («Луна и звезды / Блестят равно!») [331, с. 127], а иначе расшатывал трехсложник только утяжелениями, то Струговщиков, также использовавший вольный ямб и ТВА, переходит уже к «зыбкому метру» (по В. Е. Холшевникову) [61, с. 36], смешивая трехсложники с ямбами и хореями [350, с. 54–59, 63–64, 74–76, 80–81]; при коротких, преимущественно двухиктных размерах они сочетаются достаточно гладко. Лишь один стих в ямбическом контексте резко выделяется своей несиллаботоничностью, да и длиной: «И сокровищницу любви испил до дна» [350, с. 56]. Цитированный же перевод Станкевича (1831) имеет, как и тексты Державина и Дельвига, трехсложниково-дольниковое строение за исключением восьмистрочной тирады 2Я с одним стихом 3Я; из остальных 24 стихов четыре или пять («А в зеркальном море» — где ударение?) не трехсложниковые (16,7 или 20,8 %).
В 1830 г. экспериментатор Ф. Н. Глинка опубликовал первое самостоятельное непереводное стихотворение свободной формы (у Державина и Востокова были вставки в полиметрических композициях) — «К синему небу» [326, с. 52; 310, с. 90]. Здесь ничто не намекает на античность: в свободный стих вводится «ночная», «звездная» тема, которая потом станет любимейшей у Фета. Как раз в этом году Пушкин заявил: «Изо всех наших поэтов Ф. Н. Глинка, может быть, самый оригинальный» [73, т. VII, с. 84]. Есть еще необработанное стихотворение Лермонтова «Слышу ли голос твой…», состоящее из 12 двухударных строчек разного строения (1837 или 1838) [51, т. 2, с. 110], — не исключено, что оно «ответвилось» от «гетевского стиха», для которого характерно преобладание двухударности, во всяком случае, это не менее вероятно, чем параллели с «народным» стихом, которые иногда проводятся [см. 257, с. 510–511; 44, с. 15].
125
Но наверняка первым сознательно стал осваивать короткий «гетевский» стих в оригинальном творчестве Фет. Его стихотворения 1840 г. «Когда петух…», «Художник к деве» и «Вакханка» [98, с. 225–226, 386–387] аналогичны по строению двум переводам из Гете 1877 и 1885 годов [98, с. 626–630]. Уже в 1842 г. Фет перешел к более длинному и сложному свободному стиху «гейневского типа». Русский «гетевский» стих трудно считать свободным. Господство двухударных стихов ведет к их совпадению с тем или иным размером (со времен Тредиаковского известно, что короткие стихи ритмичнее длинных). В «гейневском» стихе размерной доминанты нет. Фет в 1842 г. перевел «Посейдона» Гейне — раньше многих, так как масса переводчиков набросилась на «Северное море» во второй половине 40-х — 70-е годы [см. 319], — и написал подобно ему стихотворения «Я люблю многое, близкое сердцу…», «Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь!..» и «Ночью как-то вольнее дышать мне…» На первый взгляд, античность тут ни при чем. Но все три стихотворения были позднее включены поэтом в цикл «Вечера и ночи» в почти сплошном окружении элегического дистиха и гекзаметра (восемь стихотворений, в том числе похожие на одно из свободных «Каждое чувство бывает понятней мне ночью, и каждый…» и «Любо мне в комнате ночью стоять у окошка в потемках…») [98, с. 209, 210], остальные стихотворения цикла сконцентрированы во второй его половине и обособляют первую, хотя вообще Фет не любил ставить близко друг к другу стихи одного размера [313, с. 71]. Самое свободное по ритму его стихотворение — «Нептуну Леверрье» (1847) [98, с. 229–230] вместе с первым «гетевским» — «Когда петух…» включено в цикл «Антологические стихотворения» при отсутствии видимых оснований для «гетевского».
Остальные «гейневские» стихи Фета представлены переводом «Эпилога» из «Северного моря» (1857?) и слабой вещью «Мой ангел» (1847), не вошедшей в основное собрание и, кстати, недалеко отходящей от силлабо-тоники [98, с. 662–663, 432–433]. Хороший знаток античности, Фет проецировал в нее свободный стих так же, как и другие. И не случайно первая пародия Тургенева — на «гейневский», а не на короткий «гетевский» стих — в письме к Е. Я. Колбасину (1859) напоминает расшатанный гекзаметр с отдельными короткими строками («Это письмо написано мною / В фетовском стиле, его же размером. / Пребезобразный размер! /…/») [353, письма, т. III, с. 323], а предыдущее письмо Колбасину, тоже в шутку, написано гекзаметром [353, письма, т. III, с. 317–318]. Сам Фет для своего времени был единственным поэтом, много писавшим гекзаметром, причем М. Л. Гаспаров отмечает «вызывающе неровные
126
ритмы его обильных переводов» [24, с. 192]1. Крайне расшатанным гекзаметром писал и друг Фета Я. П. Полонский («В степи», 70-е годы) [80, с. 423], автор свободных стихов «Ночь в горах Шотландии» (1844) и «За городом» (1861) [347, с. 54–55, 344–345]2.
После опытов Фета появился такой переводчик свободного стиха, как М. Л. Михайлов. Его цитированный выше перевод из Штольберга (1847) принципиально отличается от перевода Загорского (до 1824 г.). У Загорского варьируется Амф234, анакруза неизменна, клаузулы только мужские и женские с преобладанием последних. Стихи одного размера собираются пучками и создают «кусковую композицию», подчеркнутую «французским» способом записи. В то время, когда трехсложники сами по себе были еще редкостью, такая форма казалась, должно быть, очень свободной. Иное дело в эпоху Некрасова и Фета. У Михайлова строки колеблются по длине от 4 до 13 слогов, преобладают односложная анакруза — 30 случаев, но в 13 стихах она нулевая и в одном двусложная; 8 дактилических клаузул в неупорядоченном смешении с мужскими и женскими уничтожают всякую стандартность; наконец, 31,8% строк нетрехсложны и создают несиллаботонические, принципиально неповторяемые сочетания. Способ записи «немецкий», без отступов, подчеркивающий функциональную приравненность неравных строк — основной признак свободного стиха.
Ассоциации с античностью имели место и у других переводчиков «Северного моря». Сам Гейне постоянно использует, пусть в травестийном плане, античные образы и связан с традицией хоть по принципу отталкивания. То, что его свободные стихи качественно отличны от «вольных ритмов», доказывается и совершенно разными подходами к тем и другим русских переводчиков. Но какие-то ассоциации остаются очень живучими. М. А. Дмитриев, который переводил «вольные ритмы» Гете разностопной силлабо-тоникой, в 1845–1846 годах, переводя семь ритмически более сложных стихотворений из «Северного моря», счел наилучшим эквивалентом для них не что иное, как гекзаметр [330, с. 57–65]. Н. П. Греков перевел «Сумерки» регулярным Анап54 с отступами в более коротких стихах [320, с. 137–138]; сравнительно протяженные размеры и одни только женские окончания тоже ассоциируются с гекзаметром или элегическим дистихом (другие переводы Грекова из «Северного моря» сделаны силлабо-тоникой уже без этой ассоциации) [320, с. 139–155]. По всей видимости, на гекзаметр ориентировался и переводчик «Вопросов» Н. М-в (Н. А. Мельгунов?). Он взял за основу длинный 5Амф с женскими
1 В стихотворении «Друг мой, бессильны слова, одни поцелуи всесильны…» Фет называет свой расшатанный элегический дистих «вольным размером» [98, с. 207].
2 На Украине весьма расшатанным гекзаметром [см. 307, с. 174–175] писала автор свободных стихов Леся Украинка.
127
клаузулами; есть 6-ударные стихи и только одна 4-ударная [340, с. 63]. Вообще переводчики «Северного моря» нередко допускают 6-ударные 17-сложные стихи, для оригинала не характерные. У Михайлова 72 5-ударных и 15 6-ударных стихов против 31 и 1 у Гейне [310, с. 93].
Длиннострочные трехсложники использовались и в переводах других произведений. Ф. Н. Берг перевел «Сумерки» Г. Х. Андерсена вольным дактилем и амфибрахием с одними лишь женскими окончаниями, причем в первой половине перевода тон задает 5Д [348, с. 173–174]; «Пустыня» того же автора переведена теми же метрами при женских клаузулах, но размеры покороче и ассоциация с гекзаметром гораздо слабее [348, с. 171–173]. Даже значительно позднее, по словам М. Л. Гаспарова, «в переводах Бальмонта из Уитмена отчетливо слышится такой же гексаметрический ритм, как в михайловских (и иных) переводах «Северного моря» Гейне» [24, с. 237].
Свободный стих «античного» типа использовался и в переводах драматургии. Русский драматургический стих вообще отличался раскованностью по сравнению с эпическим и лирическим со времен Сумарокова и Державина, что отмечал Л. И. Тимофеев [351, с. 370–371]. Надо и здесь выделить переводы Фета. В 1844 г. свободный стих представлен в некоторых местах перевода двухактной пьесы Шиллера «Семела» [355, с. 36–37, 49–50], в 1883 г. — в партиях хора пленных троянок в III акте («Перед дворцом Менелая в Спарте») второй части «Фауста» Гете [325, с. 232–233, 235–238, 241–24, 252–253, 266–269, 271, 283–284, 288–289, 297–299, 316–317]: всего 321 стих — в полтора раза больше, чем объем всех «гейневских» стихов Фета, или 2/3 «гетевских» и «гейневских», вместе взятых. Этот переводный драматический стих гораздо свободнее лирического, как оригинального, так и переводного. Впрочем, в лирическом свободном или ориентированном на него стихе Фета общих закономерностей в отношениях с силлабо-тоникой нет. В переводе «Посейдона» (1842) 29,4% строк разной длины не совпадают ни с какими метрами (максимум для Фета-лирика), но позднейший перевод «Эпилога» (1857?) — просто вольный ТВА; в оригинальных стихах «гейневского» типа соответственно 21,6%; 0; 0; 27%; 12,5%. В целом нельзя сказать, чтобы переводность в лирике Фета стимулировала повышенную свободу стиха. По отношению к XVIII–XIX векам вполне можно сопоставлять русский оригинальный и переводный свободный стих, методологической ошибки в этом не будет. Ориентация на античность и на немцев была нужна для самого обращения к свободному стиху, но при реализации намерения одолевала национальная (историческая) приверженность к силлабо-тоническому строению стиха. Это может быть утешением российским Ишпакаям, поборникам «патриотических» теорий происхождения свободного стиха XIX в.
В близкородственной украинской литературе, несмотря на традицию весьма раскованного ритма дум (фольклорная и литературная
128
традиции на Украине тоже не всегда сближались), свободный стих такого типа, как в России, появился лишь в 90-е годы у Леси Украинки, тоже в связи с античными и другими экзотическими мотивами, и «несиллаботоничность» шести ее неравнострочных нерифмованных стихотворений еще меньше, чем в среднем у русских авторов: 0; 22%; 15; 18,5; 6,25; 11,1% [см. 358].
Как у Леси Украинки, так и у ее русских предшественников «экзотическая» мотивировка необязательно должна была быть именно античной. Неутомимый выдумщик Вельтман в романе «Светославич, вражий питомец» (М., 1835. Ч. 1. С. 190) дал свободным стихом «строфу пророчеств», призванную передать не античный, а скандинавский, но оттого не менее экзотический колорит. В пьесе 1842 г. «Колумб» он написал свободным стихом католическую молитву: первую часть на латинском языке, вторую на русском [315, с. 103–104]. «Ночь в горах Шотландии» Полонского вполне могла вызывать в памяти «Поэмы Оссиана». Ведь когда Макферсон писал в примечании: «Военная песнь Уллина выделяется в поэме своею версификацией», — он фактически намекал на то, что шотландский «оригинал» является или исконно был стихотворным. Продолжена же сноска так, что не может не напомнить о свободном стихе XVIII–XIX веков: «Она ниспадает, как горный поток /…/» [262, с. 47]. Несколько ранее к фразе о вихре на снежной вершине Гормала в другой сноске Макферсона приведены параллели из «Илиады» — процитированные выше строки о реке, «бурно упавшей с гор», — и из «Энеиды» Вергилия: «С горных срываясь высот, покрытые пеною реки / Гул издают и бегут на равнину, и каждая путь свой / Опустошает» [262, с. 22]. Источники образности настолько известные, что в осмысленности определенных ассоциаций как у немцев, так и у русских сомневаться не приходится.
Мы оказываемся перед парадоксальным на первый взгляд фактом системной родственности свободного стиха и метризованной прозы, ориентированных, казалось бы, полярно.
Кто мог отказаться от горизонтального ритма или ослабить его (в свободном стихе), сохранив сами строки, тот мог поступить и сходным, но вместе с тем диаметрально противоположным образом: сохранить метр, отказавшись от стихотворных строк. И в самом деле, первые опыты свободного стиха и прозостиха осуществляют одни и те же авторы. Правда, Г. Р. Державин не писал прозостихом, но у него есть моностихи, а это также форма сугубо горизонтального ритма, как бы предельно краткий прозостих. Моностих, прозостих и хотя бы переводный (в оратории Гайдна) внешне свободный стих есть у Карамзина. У Дельвига — прозостих и свободный стих в переводе с немецкого же. М. Н. Муравьев свободным стихом не писал, но третьим после Тредиаковского и Сумарокова употребил в русской поэзии дактило-хореический гекзаметр, причем в лирике
129
(«Роща»1, 1777). Глинка был создателем первого вполне оригинального, не апеллирующего к иноязычным образцам прозостиха на трехсложниково-дольниковой основе и первого цельного непереводного и неподражательного опыта в свободном стихе на той же трехсложниковой основе (правда, в наименьшей мере свободном именно из-за отсутствия опоры на авторитет; но в прозостихе Глинка также по-своему робок: его текст — самый короткий в том и в другом случаях). Вельтман много писал метризованной прозой, пробовал и свободный стих. В одном из набросков «Эскандера» прозостих прямо переходит в гекзаметр; знак препинания, их разделяющий, — точка с запятой. Гекзаметром написано три строки, размер не выдержан: во второй строке пять стоп вместо шести, во второй и третьей анакруза не нулевая, а односложная [217, с. 193], т. е. гекзаметр тяготеет к неравносложному и неравноударному стиху, типологически близкому к свободному.
Определенную общность функциональной группы, в которую входили как родственные явления свободный стих, другие античные или, точнее, псевдоантичные формы и метризованная проза2 (а также и лапидарный моностих), подтверждает пример Леси Украинки. В 1900 г. она пишет произведение метрической прозой: «Завджи терновий вінець буде кращим, ніж царська корона, завжди величніше путь на Голгофу, ніж хід тріумфальний; так з передвіку було і так воно буде довіку, поки житимуть люди і поки ростимуть терни». И т. д. Затем она сокращает этот текст и печатает в форме свободного стиха. Вот конец стихотворения:
Ліпше б вона на обличчі
краскою втіхи заграла,
очі комусь звеселяючи
десь на навпинному святі.
[359, с. 281–283]
Текст напечатан с отступами. Если сложить строки попарно, то почти всюду получится нормальный гекзаметр. В прозостиховом варианте колоны, идентичные дактило-хореическому гекзаметру, также в большинстве случаев выделяются отчетливо. По существу Леся Украинка проделала с гекзаметром то же, что Клопшток, создавая зачаточные формы свободного стиха, но сверх того вычленила его первоначально из метрической (или «мнимой») прозы, наглядно продемонстрировав структурное и генетическое родство этих трех
1 А также «несколько строк перевода из Гомера, отрывок из Вергилия «Ты почиваешь, Титир, под листвием дуба широким» /…/» [18, с. 218].
2 Прозостих и верлибр при всей их противоположности имеют в некотором смысле и формально-типологическое сходство: то и другое — ритм безразмерный, лишенный выдержанного принципа количественного измерения ритмических единиц (размера).
130
форм. Правда, тематика в данном стихотворении Леси Украинки не античная, а евангельская и близкая к ней, но ведь требуемый ореол легко создавался разными историко-мифологическими мотивами.
Как мы помним, метризованная проза не только в XIX, но и в XX в. не раз превращалась в стих, а иногда и вызывала ассоциации с гекзаметром, в том числе в переводах (Н. И. Конрада и его группы из японской литературы, В. М. Алексеева из китайской, С. П. Кондратьева и М. Л. Гаспарова из античных).
В свете сказанного возможно уточнение представлений о генезисе как прозостиха, так и свободного стиха, генезисе в принципе едином. Жюль Легра едва ли безосновательно отвергал идею о том, что верлибр «Северного моря» Г. Гейне восходит к «вольным ритмам» юношеских пиндарических од Гете, отдавая в этом смысле предпочтение прозостиху «Гимнов Ночи» Новалиса (в «Гимнах» есть и обычный классический стих, но в гейневском цикле он также встречается; Легра устанавливает другие параллели) [360, с. 164–168]. «Нет полной уверенности, — писал Легра, — что сам Гейне рассматривал свои вольные ритмы как стихи; следует отметить, что мы могли бы их без труда записать как прозаические строчки, и поэт, вне всякого сомнения, охотно признал бы это. Итак, очень возможно, что эта ритмическая проза вдохновлена таковой Новалиса» [360, с. 165]. Тынянов иронизировал над этим рассуждением [93, с. 64], однако в 1859 г. лучший переводчик «Северного моря» М. Л. Михайлов не обинуясь писал: «Точно ли верно название «стихи» для этих кадансированных строк без определенного количества стоп и ударений, даже без постоянного ритма, не стану разбирать. Дело не в названии. /…/ за ними в оригинале признается достоинство стройности, благозвучия и поэзии». «Право гражданства» этой формы закрепляется Михайловым путем ссылки на авторитет Гете [342, с. 559]. В 1863 г. анонимный рецензент перевода «Северного моря», сделанного А. И. Сомовым [323], усмотрел в нем (впрочем, конечно, не только из-за версификации) «рубленую прозу» [312, с. 47], хотя из 1059 «свободных» стихов этого перевода лишь 18 (1,7%) не совпадали с каким-либо метром. Тургенев в письме к А. А. Фету и В. П. Боткину (1864) расположил двумя параллельными колонками пародийный «свободный стих»1, обращенный к А. А. Фету, и обычный прозаический
1 Пародийный, шуточный «свободный стих», ставящий свободу стиха под сомнение, тем самым уже и не может безоговорочно называться стихом. Проза, шутки ради записанная Н. М. Языковым после стиха, записанного прозой [356, с. 425], — безусловно не свободный стих. М. Горький, приводя в рассказе «О первой любви» (1923) свой шуточный свободный стих «Сударыня! / За ласку, за нежный взгляд…», комментирует его: «Конечно, это едва ли стихи, но это было сделано с веселой искренностью» [228, т. 16, с. 223]. К. Симонов в 1976 г. сочинил антиверлибровый «Опыт верлибра», где, в частности, писал о «потоке сознания»: «Взяв его за основу, / Остается только разбить / Все, что придет в голову, / На строчки разной длины. / Вот вам и верлибр!» [61, с. 525].
131
текст, обращенный к Боткину, т. е. как бы поставил то и другое на одну доску, и в «фетовской» части заявил: «Размер этот легок — / Но и коварен: / Как раз по горло / Провалишься в прозу, / В самую скудную прозу — / И сиди в ней, / Как грузные сани / В весенней зажоре!» [353, письма, т. V, с. 264]. Так что ритмическое ощущение XIX в. весьма отличалось от тыняновского.
Это не значит, что свободные стихи XIX в. «не могли не удивлять современников своей «раскованностью», метрической свободой» [314, с. 106], как думал Б. Я. Бухштаб, или всегда строились «в нарушение традиции» [90, с. 61], как писал Б. В. Томашевский, который в 20-е годы вместе с Г. А. Шенгели называл свободным стихом практически все, что не относилось к силлабо-тонике [90, с. 59–60; 354, с. 103–104, 107–108]. В отношении современников к свободному стиху XIX в. наблюдается дифференциация. Свободный стих с четкой вывеской заимствования «проходил» беспрепятственно, легче, чем дольник. Белинский в рецензии на «Стихотворения Александра Струговщикова, заимствованные из Гете и Шиллера» [311, с. 276–282] ни словом не обмолвился о «зыбком метре», очевидно, приняв его как должное. Тот же Михайлов не боялся свободного стиха, а равнострочного дольника избегал (хотя один его перевод дольником найден) [см. 335, с. 338]. И это позиция не одного Михайлова. Дольник был более странен, неклассичен. Точно так же католики терпимее к иностранцу-мусульманину, чем к соотечественнику-протестанту, и «чем родственнее секта, тем сильнее ее ненавидят» [327, с. 227]. Да и Томашевский, говоривший в 20-е годы о нетрадиционности свободного стиха, впоследствии в предисловии к стихам Дельвига обратил внимание на гекзаметр, псведоантичные логаэды, имитации народных песен [329, с. 55–56], но не на свободный стих, т. е. не заметил, казалось бы, наиболее заметного. Ведь это перевод.
И Михайлов беспрепятственно печатал свои переводы из Гейне, но перевод свободного стиха Штольберга, посланный в 1847 г. в «Литературную газету» — без оговорки о переводности текста — вместе с двумя размерно-метрическими стихотворениями, в отличие от последних в печать тогда не попал [342, с. 517]1, а теперь ошибочно печатается в качестве оригинального стихотворения Михайлова. Тургенев, известный как противник метрических нарушений Тютчева, неточных рифм А. К. Толстого и составных рифм Некрасова, в шуточном послании А. А. Бакунину (1842) нарочито изломал
1 Приведем пример, относящийся уже к 1897 г. М. Волошин свое стихотворение «Человек» [114, с. 263–264], написанное в основном 2–3-ударным свободным стихом (скорее «гетевского» типа), «послал в письме к матери, занимавшейся, как и сам Волошин, переводами с немецкого (Волошин в те годы переводил Уланда, Гейне, Фрейлиграта /…/). Волошин при этом выдал свое оригинальное произведение за перевод из Г. Гейне…» [114, с. 394].
132
метр на манер раешника, чтобы подчеркнуть, «что глупо оно» [353, соч., т. 1, с. 357], но он же в 1843 г. один из всех переводчиков сумел воссоздать сложную ритмику последней сцены 1-й части гетевского «Фауста» [353, соч., т. I, с. 30–37], не боясь согрешить против стиховой «меры»1. А. Фет дерзает использовать стих Гете и Гейне в оригинальных произведениях — Тургенев пишет на него две эпистолярные пародии. А еще через несколько лет первым в России берется переводить Уитмена, бьется над ритмом «Листьев травы», много зачеркивает, но Уитмен оказывается настолько труден для системно-стилистического восприятия, что единственный сохранившийся перевод остается незавершенным [353, соч., т. XIII, с. 290–291, 515, 690–691]. Для узко-системного стихового мышления XIX в. все было допустимо, но только там, «где положено». И автор «Стихотворений в прозе» добивался вовсе не сближения стиха и прозы, а максимального соответствия стиха требованиям содержательно-стилевых систем, к которым в то или иное время он обращался.
Свободный стих в XVIII–XIX веках не мог широко распространиться не потому, что стих и проза якобы резко противостояли. Тут было две причины. Первая — сравнительно узкий ореол раннего свободного стиха. Вторая — меньшая выделенность стихового ряда, строки в ритмическом ощущении тех времен по сравнению с XX в. Стопа претендовала на универсальность в «правильном» литературном стихе. Лишь в начале XX в., когда равные права с силлабо-тоникой получило сразу несколько систем стихосложения, понадобилось осмыслить величину, объединяющую все эти виды версификации, и таковой закономерно стала строка, стих. Последовательным и осознанным (а не случайным и спонтанным, как ранее) выражением нового ощущения ритма и явилась классическая книга Тынянова 1924 г. Одновременно, в 1923 г., такой неклассический поэт, как Маяковский, перешел от записи «в столбик», размывавшей единство строки, к собранной «лесенке». А до этого сторонник верлибра В. Г. Шершеневич писал в предисловии к своему переводу брошюры Ш. Вильдрака и Ж. Дюамеля «Теория свободного стиха»: «Ярким примером /…/ неправильного понимания строки, как единицы, являются стихи Вл. Маяковского, разбивающего великолепную строку на две-три нерифмованные и куцые» [316, с. 29].
Тынянов полемизировал с Ж. Легра и его российскими коллегами-теоретиками А. Белым, Л. Гроссманом, Г. Шенгели, Н. Энгельгардтом и др., которым запись стиха прозой не представлялась неприемлемой [93, с. 64]. Теоретическое осознание происшедшего изменения запаздывало. Например, А. М. Пешковский, разделяя стихи и прозу «с лингвистической точки зрения», оставался на позициях XIX в. и
1 В 1868 г. Тургенев также перевел дольником 16-строчное стихотворение Гете «Перед судом» (1777), выправив, однако, его во второй половине в ямб (ср. перевод и оригинал) [336, с. 252, 253].
133
искал в стихе «Северного моря» равноударности, утверждая, что эту систему «всего вернее /…/ было бы назвать «мерной равнотактной прозой» [345, с. 162]. Вместе с тем переводы М. Михайлова, М. Прахова и В. Чешихина-Ветринского, весьма близкие к вольной силлабо-тонике, представлялись ему сделанными «размером подлинника» [345, с. 159]. Пешковский отказывал в стихотворности верлибру Блока «Она пришла с мороза…» и стихам Маяковского «Кто спросит луну? /…/» из «150 000 000», а о метрически построенных предложениях в прозе аксиоматически (не зная примеров?) говорил как об эстетическом недостатке, внесении «в одно искусство законов другого» [345, с. 166].
Наряду с этим Р. О. Якобсон уже в 1922 г. критиковал Брюсова-стиховеда за то, что метр и стих для него — «понятия равнозначащие» [357, с. 224].
Само собой разумеется, что А. Белый, до конца видевший в метризованной прозе стих [207, с. 14–15], наследовал в этом отношении столетию, в котором он еще ничего не написал.
2. Сравнительная статистическая характеристика. Рассмотрим образцы наиболее представительных трехсложниково-дольниковых свободных стихов XIX в. Это два текста Державина (1795 и 1811), 18 + 8 = 26 стихов; перевод Дельвига — непосредственного продолжателя Державина (1819 или 1820), 41 стих; «К синему небу» Ф. Глинки (1830), 10 стихов; пять оригинальных и два переводных «гейневских» стихотворения Фета (1842, 1847, 1857?), 195 стихов; «Ночь в горах Шотландии» и «За городом» Полонского (1844, 1861), 36 + 28 = 64 стиха; переводы М. Л. Михайлова из «Северного моря», изданные в 1859 г. [342, с. 321–329, 331, 332–352], 20 текстов, 1068 стихов; первый полный перевод «Северного моря», напечатанный М. В. Праховым в 1872 г. [322, с. 143–151, 153–177], 23 текста, 1105 стихов (см. таблицу. В нее не включен А. Х. Востоков как совершенно особая фигура).
Использовавшиеся методики позволяют либо анализировать только данное стихотворение, без выходов к статистическим обобщениям (А. Л. Жовтис, О. А. Овчаренко), либо, напротив, дают слишком общую картину, в которой индивидуальность конкретного ритма может быть раскрыта опять-таки только описательно (В. С. Баевский). Но в свободном стихе важны именно конкретные соотношения непосредственно корреспондирующих строк, которые и определяют его специфику.
Поэтому предлагается высчитывать расхождение среднесиллабическое и среднетоническое (РСС и РСТ) пар стихов путем деления суммы всех имеющихся в стихотворении расхождений на количество стиховых пар (оно всегда на единицу меньше числа стихов). Но РСС и РСТ интересны не сами по себе, а в отношении к среднесиллабической и среднетонической длине стиха (ССД и СТД): расхождение в
134

135
2 слога велико в 4–5-сложном стихе и мало́ в 12–14-сложном. Получаемые коэффициенты силлабической и тонической свободы (КСС и КТС) целесообразно записывать двояко: в виде конкретного соотношения РСС/ССД и РСТ/СТД, которое дает стиху достаточно полную индивидуальную характеристику, и в виде десятичной дроби, которая предоставляет единую меру для сравнения свободы любых стихов, длинных и коротких, похожих в большей или меньшей степени1. Можно выражать КСС и КТС и в процентах: КСС = 0,30 означает, что от полного равенства строк в парах текст отходит в среднем на 30% (в каких-то парах больше, в каких-то меньше).
Близкое совпадение КСС и КТС может свидетельствовать о большой метричности стиха, ибо в силлабо-тонике число ударений и слогов взаимозависимо. Но далеко не обязательно. Многое тут связано с каталектикой, которая влияет на силлабику и не влияет на тонику, и разного рода ритмическими ходами, например, одновременным стяжением слога и пропуском ударения.
Важнейшее значение имеет вопрос о несиллаботоничности свободного стиха XIX в. Формально-типологический подход показывает, что бесспорно несиллаботонических строк в нем бывает чаще всего процентов 25, не больше. Выше говорилось, что, несмотря на это, свободный стих все равно воспринимался не только как «неправильный» стих (хотя и вполне допустимый в качестве чужого), но и вообще не как стих. Однако на то были и некоторые формальные основания.
Стих — это соотношение. Силлабо-тоническая строка после тонических не вполне равна самой себе. В XIX в. тем более ассимилирующей силой обладают неординарные формы. И если допустить, что одна несиллаботоническая строка влияет только на одну силлабо-тоническую, то мы имеем уже не просто 25% неправильных строк, а процентов 50 неправильных парных соотношений. К тому же общая свободная установка резко актуализует значение сверхсхемных ударений и пропусков. Поэтому показатель «бесспорной» несиллаботоничности — цифра крайне условная и уж конечно не полная. Кроме того, «конгломеративный» подсчет строк скрадывает специфику их соотношений. Так, у Фета меньше несиллаботонических строк, чем у Михайлова, но неверно думать, что стих Михайлова поэтому непременно свободнее: Михайлов собирает свои неметрические строки пучками, оставляя большие куски сплошь силлабо-тоническими, а Фет относительно равномерно разбрасывает их по всему тексту, не давая силлабо-тонике стабилизироваться.
1 Фактически этот же подход использовал В. А. Никонов применительно к тоническому стиху, правда, без выведения последнего показателя [344, с. 98/. Но В. А. Никонов ошибочно делил сумму на количество строк, а не пар строк, которое на единицу меньше. Поэтому результаты его исследования не могли быть вполне точны.
136
Но пока вызывают сомнения способы измерения «монотонности» текста [25, с. 36], статистических приемов в этом плане мы не применяем.
Ритм самих строк — основной и первичный для свободного стиха. Но важен и вторичный ритм отдельных составляющих, прежде всего анакруз. Интересен общий показатель, но более интересно опять-таки соотношение. Тут могут существовать определенные тенденции. Так, в трехсложниках Лермонтова четко видна установка соединять амфибрахические строки с анапестическими, но не дактилическими: думается, потому, что дактиль строится на нисходящей интонации (от ударного к безударным), а оба других трехсложных метра — на восходящей, хотя и не адекватной [44, с. 17–19]. Лермонтов, таким образом, стремится гармонизировать саму неоднородность. В трехиктном дольнике XX в. замечено резкое преобладание анапестических зачинов, перед которыми дактилические и амфибрахические принципиально не различаются [318, с. 78]. Хотя наблюдение сделано на основе «конгломеративного» подсчета, ясно, что здесь действует совершенно иная тенденция.
По свободному стиху XIX в. мы приводим тоже «конгломеративные» данные. Главное здесь — неоднородность приравненных рядов (в том числе и анакрузная), а она самоочевидна. Но более детальный анализ, конечно, потребовал бы подсчета не анакруз вообще, а соположений разных анакруз, ибо три типа зачинов могут дать один тип соположений (одинаковые с одинаковыми в обособленных отрывках), а могут и шесть с определенной градацией разнородности.
Подсчет всех клаузул в свободном стихе малопродуктивен: варьирование наиболее частых из них — мужских и женских — в порядке вещей даже в метрическом белом стихе и не производит впечатления «освобожденности». На них важно обращать внимание лишь тогда, когда один какой-то тип явно господствует и создает в свободном стихе постоянный ритмический признак, весьма весомый на общем свободном фоне. Таково стихотворение Полонского «За городом», которое почти все держится на женских клаузулах. Факт преобладания последних существен и для объяснения несовпадений между КСС и КТС. Но в большинстве случаев целесообразно учитывать только редкую дактилическую и гипердактилическую каталектику. В таблице подсчет «конгломеративный», но следует признать, что нередко дактилические окончания скучиваются и потому в целом создают не столько свободное смешение клаузул, сколько «кусковые композиции».
В свободном стихе XIX в. проявляются и общий закон стихотворной компенсации [см. 25, с. 178, 421, 442–443, 452], согласно которому при ослаблении одного уровня ритма усиливается другой, и исторические закономерности стихового развития.
137
Зарождаясь, свободный стих еще нуждается в каких-то постоянно присутствующих дополнительных факторах ритма. Отсюда отчетливо видная в таблице тенденция к единству анакруз (Державин, Дельвиг, Глинка), избегание дактилической клаузулы (Державин, Глинка). Перевод Дельвига наиболее свободен в этом плане, так как свобода его оправдана окраской непосредственного заимствования, прямо отмеченного в заглавии. Ф. Глинка был, видимо, вполне оригинален, поскольку немцами интересовался вообще мало; поэтому он как бы синтезирует свободный стих с силлабо-тоническим: первая строка неметрична и имеет нулевую анакрузу, а дальше следует разностопный амфибрахий. Но последний не сразу воспринимается как силлабо-тоника, ибо первая строка задала свободную установку и две самых длинных, 4-стопных, строки имеют по два утяжеления. Все же в отношении горизонтального ритма и каталектики этот стих наименее свободен. Зато наиболее свободен его вертикальный ритм: у Глинки самые высокие КСС и КТС и расхождение между тем и другим. Это позволяет говорить о Глинке как о весьма решительном экспериментаторе.
В «гейневских» стихах Фета КСС варьируется от 0,28 до 0,42, КТС от 0,28 до 0,37, несиллаботоничность от 0 до 29,4%, если учитывать сильные утяжеления — от 4,5% до 33,3%. Наименее свободные по горизонтальному ритму стихи, кроме переводного «Эпилога» («Ночью как-то вольнее дышать мне…», «Мой ангел»), Фет, аналогично Глинке, начинает с метрически двойственной или нечеткой строки, задающей соответствующую инерцию.
Полонский в 1844 и 1861 годах пишет непохожие по ритму1 (и по содержанию) стихотворения. Строки в целом короткие, это нечто среднее между «гейневским» и «гетевским» стихом («За городом» больше тяготеет к последнему), как и «Мой ангел» Фета. Средний КСС — 0,33, КТС — 0,30, несиллаботоничность — 21,3%. Полонский чуть-чуть свободнее Фета на горизонтальном уровне, зато более скован на вертикальном — слоговом, тоническом, каталектическом.
Михайлов — КСС от 0,22 до 0,41, КТС от 0,27 до 0,42 (у Фета и Михайлова стихи больше похожи по ударности, чем по слоговой длине: диапазон тонических расхождений меньше диапазона слоговых), несиллаботоничность от 9,1% до 53,1% (горизонтально самый свободный стих XIX в. — перевод «Грозы»), в среднем довольно большой: напомним, что А. И. Сомов, который, по мнению А. Л. Жовтиса, переводил «Северное море» [323] «в общем в том же ключе» [335, с. 402], дает всего 18 неметрических строк из 1059, или 1,7%. Но если по количеству несиллаботонических строк Михайлов превосходит Фета, то он уступает ему в слоговой и тонической свободе, в расхождении между КСС и КТС и в частоте нулевых анакруз, обладающих
1 Неверно, будто они «построены единообразно» [80, с. 244], это видно из таблицы.
138
нисходящей интонацией в противовес всем остальным. При этом Фет оригинален и обратился к свободному стиху раньше Михайлова.
А. Л. Жовтис, сделавший много верных и глубоких наблюдений над свободным стихом XIX в., иногда бывает неточен. Он считает, что Михайлов мало использовал анапестические зачины и дактилические окончания во избежание ассоциаций с имитациями «народного стиха», для которых характерно то и другое [335, с. 399–400]1. Но, во-первых, почему тех же ассоциаций не боится более талантливый Фет? У него анапестические зачины употребляются чаще. Во-вторых, почему их мало у других переводчиков «Северного моря», нередко бездарных? Стремление к анапестическим анакрузам преобладает у одного лишь переводчика «Феникса» [352, с. 661–662] З. В. Тура (47%) да встречается в некоторых местах переводов П. И. Вейнберга [см. 324, с. 168, 171–172; 321, с. 391], а другие — Ф. Миллер, Н. М-в, Ф. Н. Берг, В. Д. Костомаров [341, с. 38–40; 340, с. 63; 349, с. 74–90], А. И. Сомов, отчасти М. В. Прахов — более или менее явно их избегают. Дело в том, что, в-третьих, двусложные зачины просто нетипичны для немецкого первоисточника. Даже у Фета в переводе «Эпилога» их нет; правда, сравнительно много в «Посейдоне» — 21,6%. В-четвертых, свободный стих XIX в. системно близок к прозе, а с точки зрения вероятностной модели анапест в русском языке вообще малоупотребителен [9, с. 43]. В-пятых, будь он даже равноправен с двумя другими метрами, он мог бы занять всего 1/3 текста, а для ассоциаций с «народным стихом» этого мало. В-шестых, даже большего абсолютного показателя недостаточно для такой ассоциации, ибо в имитациях народных песен двусложные зачины и двусложные окончания действуют вместе, в одном стихе, а в свободном стихе порознь, в разных. И, наконец, в-седьмых, ранний свободный стих обладал достаточной системно-стилистической обособленностью, чтобы его не смешивали с «народным стихом», обладавшим совершенно особыми системными свойствами.
М. В. Прахов стоит на плечах целого ряда предшественников. Поэтому у него в пределе КСС доходит до 0,53, КТС до 0,52. Но в среднем он даже более робок, чем те, кто обращался к свободному стиху за 20 и 30 лет до него. Нижняя граница КСС и КТС — 0,18 и 0,20: у Прахова тексты ритмически больше различаются между собой, чем, скажем, у Фета. Несиллаботоничность — от 12,5% до 37,7%. В «Морском привиденье» целая тирада из 17 строк написана даже не
1 Количество разных анакруз в статье определено: нулевых односложных — 719, двусложных — 42 (из общего числа стихов 1067). О числе дактилических клаузул сказано «всего около 120» [335, с. 399]. По нашим подсчетам, у Михайлова на 1068 стихов анакруз соответственно 350, 548 и 101 и еще 68 трехсложных и 1 шестисложная. Дактилических клаузул 177 и 7 гипердактилических.
139
трехсложником, а вольным ямбом; завершают тираду стихи амфибрахического типа. Анакрузы распределены сравнительно равномерно; в анакрузах и клаузулах Прахов как бы проводит среднюю линию между Михайловым и Фетом.
Имена Фета и Михайлова знаменуют переломный момент в истории русского свободного стиха XIX в. После них не только заметно возросло количество обращений к этой форме, но и произошло качественное изменение в отношении к ней. Хотя немецкий свободный стих в прежнем духе мог переводиться вольным ямбом (П. И. Вейнберг, Н. П. Греков и др.), русским эквивалентом его практически был признан трехсложниково-дольниковый вариант.
То, что Востоков стоит особняком, подтверждается решительно всем. Его тексты совершенно разные. Несиллаботоничность 70-строчного трена «При известии о смерти Шиллера» (1805) почти полная, но это не порождает компенсации на других уровнях. КСС = 3,67/8,54 = 0,43 (очень большой), КТС = 1,10/2,97 = 0,37 (тоже не самый маленький). Преобладающие односложные анакрузы и женские клаузулы (по 37 строк, или по 53%) все же не подавляют разнобоя остальных: нулевых анакруз 17 (24%), двусложных — 13 (19%), редких трехсложных три (4%); мужских клаузул 21 (30%), дактилических — 12 (17%), довольно заметная часть. Это подтверждает предположение, что сам Востоков мог относиться к этой вещи и как к прозаической.
Но строки 11–33 стихотворения «Листопад и цветень» (1804) вполне предвосхищают практику свободного стиха XIX в.: пять дольниковых строк из 23 — это 21,7% несиллаботоничности, КСС = 2,27/7,96 = 0,29, КТС = 0,64/2,91 = 0,22; господствует односложная анакруза (18, или 78%), нулевых четыре, двусложных нет, одна трехсложная — та же нулевая с облегчением («Как даровитая осень») [317, с. 170]; клаузулы только мужская и женская, последняя преобладает (65% против 35). Недаром эти строки окружены чистым дактилем.
Статистический анализ дисметрических и неравнострочных стихов таких значительных для литературного процесса рубежа XIX–XX столетий поэтов, как В. Я. Брюсов и А. А. Блок [338; 337], доказывает кардинальную смену системных принципов в версификации. Брюсов, представитель более старшего поколения, исходивший из теоретических представлений о стихе, всегда придавал решающее значение метру и в своих многочисленных опытах, казалось бы, ориентированных преимущественно на современный ему французский свободный стих, по существу, так и не создал подлинного верлибра XX в. Блок же, руководствуясь поэтической интуицией, дал классические примеры новой системы стихосложения — одной из нескольких основных (а не маргинальных), ставших неотъемлемой принадлежностью современной русской поэзии.
140
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Эта книга была написана в 1991 г. В ее основе — гораздо более пространная одноименная докторская диссертация, защищенная в начале 1992 г. Автору приходилось предельно сжимать текст. Так, полностью исключены первый раздел первой главы — «Формально-типологическая систематизация нового русского стиха» — и второй раздел пятой главы — «Переход к верлибру XX в. (Брюсов, Блок)», ужаты до нескольких страниц или даже строк два раздела второй главы («Аналоги и дериваты лапидарного слога в других нелитературных сферах», «Литературное использование лапидарного слога и его дериватов») и три параграфа главы третьей («Однострочия в составе сложного целого», «Ситуативный моностих», «Системная характеристика моностиха»), резко сокращен раздел о метризованной прозе конца XVIII–XIX веков, сняты параграфы о восприятии метризованной прозы в XVIII–XIX и XX веках. Вместе с тем автор старался включить в книгу интересные образцы новонайденных маргинальных явлений метрики.
Книга была написана с установкой на максимальный охват материала, ранее почти не затрагивавшегося стиховедами и литературоведами, в главах третьей-пятой — на полный, фронтальный его охват. Ради этого приходилось многое подавать в чисто информационном, порой даже перечислительном плане, жертвуя соображениями интерпретационного характера, рискуя значительно ослабить концептуальный аспект работы. Прошедшие годы показали, что русская версификационная культура таит в себе еще множество неожиданностей. С точки зрения материала особенно существенные добавления к работе можно было бы почерпнуть из вышедших после ее завершения книг Ю. Б. Орлицкого «Стих и проза в русской литературе. Очерки истории и теории» (Воронеж, 1991), хотя и не во всем удовлетворяющей современного литературоведа-теоретика (рецензию на нее автор опубликовал в журнале «Известия Российской академии наук. Серия литературы и языка». 1993. Т. 52. № 1), М. Л. Гаспарова «Русские стихи 1890-х — 1925-го годов в комментариях» (М., 1993), также отрецензированной автором настоящей книги (Вопросы литературы. 1994. Вып. VI), и С. Е. Бирюкова «Зевгма. Русская поэзия от маньеризма до постмодернизма» (М., 1994), содержащей слишком большое количество неточностей и опечаток, но приоткрывшей читателю, в том числе «широкому», массу неисследованных и почти не затронутых литературоведами явлений отечественной поэзии. Неизвестные ранее факты за это время обнаружил и автор «Маргинальных систем русского стихосложения». Частично они упомянуты в примечаниях к книге, но принцип фронтального охвата материала оказался нереализуемым. Монография дает лишь
141
большее или меньшее (неодинаковое в разных главах) приближение к нему.
Однако новизна большинства использованных примеров не перестала быть таковой, что позволило предложить книгу читателю в основном в том виде, в каком она была написана в 1991 г. Вынужденное самоограничение в отношении интерпретации материала, а отчасти и самого материала пришлось компенсировать не самым лучшим образом — ссылками на собственные публикации (в списке литературы и примечаниях). Несколько последних опубликованных работ назовем здесь: 1. Однострочные произведения и проблема их художественного (поэтического) статуса // Целостность художественного произведения и проблемы его анализа и интерпретации. Тезисы конференции. Донецк, 1992. С. 123–125; 2. Использование кратчайших метрических форм в эпиграфике, наглядной агитации, книгоиздании и журналистике // Северо-кавказские чтения (Материалы школы-семинара «Лиманчик-92»). Ростов-на-Дону, 1992. Вып. 3. С. 27–29; 3. Поэтические однострочия в составе сложного целого // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 1992. № 6. С. 3–12; 4. Издания российских некрополей рубежа XIX–XX веков и их роль как источников по истории стиха // Время Дягилева. Универсалии серебряного века. Третьи Дягилевские чтения. Материалы. Пермь, 1993. Вып. 1. С. 184–194; 5. «Лапидарный слог» в творчестве Державина (стиховедческие аспекты) // Творчество Г. Р. Державина: проблемы изучения и преподавания. Материалы /…/ конференции. Тамбов, 1993. С. 3–5; 6. Кратчайшие стихотворения многословного века (моностихи Державина и его современников) // Творчество Г. Р. Державина. Специфика. Традиции. Тамбов, 1993. С. 15–23; 7. Стиховые и стихопрозаические формы «лапидарного слога» в творчестве Г. Р. Державина // Кредо. Ежемесячный научно-популярный и литературно-художественный областной независимый журнал. Тамбов, 1993. № 7–8. С. 60–65; 8. Маргинальные стиховые и стихо-прозаические формы у Державина // Г. Р. Державин: личность, творчество, современное восприятие. Тезисы /…/ конференции. Казань, 1993. С. 24–26; 9. О некоторых маргинальных стиховых образованиях в творчестве Г. Р. Державина // Г. Державин. История и современность. Казань, 1993. С. 53–62; 10. Архаические и архаизированные стиховые формы в русской реальной эпитафии XVIII–XIX веков // Текст: грани и границы. Орел, 1995. С. 19–30. Ряд более обстоятельных работ находится в печати.
Поднятая в настоящей книге тема едва ли может быть закрыта. Она имеет не только стиховедческий смысл, но и историко-литературный, культурологический и, конечно, общетеоретический. Цель предпринятой работы — продвинуться в направлении создания современной синтетической теории литературы. Наша теория литературы, особенно связанная с именем Г. Н. Поспелова и «именами» его эпигонов, занималась лишь аналитической, разграничивающей
142
литературоведческие понятия работой: пыталась показать, чем род отличается от жанра, романтизм от романтики, реализм от правдивости, тематика от проблематики и т. д. Успехи на этом пути гораздо скромнее, чем казалось некоторым. Предмет исследования — многообразнейшая мировая литература — не укладывался в схемы, разрабатывавшиеся ради самих схем. И в значительной степени это происходило из-за игнорирования возможностей не только аналитической, но и синтетической теории литературы и культуры, теории, которая бы интересовалась тем, как творческий метод влияет на жанр, а жанр, тема и даже объем произведения модифицирует метод, как тема превращается в сюжет или сюжет в тему, как та или иная форма стиха сказывается на семантике слова и текста, а затем и на содержании, как меняется все представление о произведении в связи с изменениями стиховедческих представлений и т. д. В настоящей книге показаны на примере, казалось бы, простейших — стиховых — явлений весьма разнообразные взаимодействия многих сфер литературы и культуры, не всегда даже собственно художественной.
Маргинальные системы стихосложения — не маргинальная тема в литературоведении. Пока литературоведение не откажется от снобистского (и более легкого, удобного) принципа рассмотрения только «главных», «вершинных», «основных» явлений, оно не станет наукой в полном смысле, такой наукой, которой оно должно было бы стать в XX в., если бы ему столь многие столь энергично не мешали.
143
ЛИТЕРАТУРА
Принятые сокращения
Журналы:
ВЛ — Вопросы литературы. М.
ИАН — Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка. М. С 1992 г. — Известия Российской академии наук.
ЛО — Литературное обозрение. М.
ЛУ — Литературная учеба. М.
РЛ — Русская литература. Л.
ФН — Научные доклады высшей школы. Филологические науки. М.
Сборники:
ЛПРРК — Учебный материал по теории литературы: Литературный процесс и развитие русской культуры XVIII–XX вв. Таллин, 1982.
МЛПТЛ — Марксизм-ленинизм и проблемы теории литературы. Алма-Ата, 1969.
РС — Русское стихосложение. Традиции и проблемы развития. М., 1985.
RVT — Russian verse theory. Proceeding of the 1987 Conference at UCLA. UCLA Slavic studies. Volume 18. Slavica Publishers, 1989.
ОТ АВТОРА1:
1. Гаспаров М. Л. Очерк истории европейского стиха. М., 1989.
2. Кормилов С Завершение стиховедческой трилогии. (Рец. на [1]) // ВЛ. 1990. № 10. С. 250–260.
3. Лотман М. Ю. О системах стихосложения в русском стихе // ЛПРРК. С. 83–87.
4. Пыльдмяэ Я. Р. Системы эстонского стихосложения и черты развития силлабо-тонической системы XX века. Автореф. дис. … канд. филол. наук. Тарту, 1971.
5. Философский энциклопедический словарь. 2-е изд. М., 1989. С. 584–585.
1 Каждое произведение или научная работа называется в списке один раз. Отнесение к той или иной главе — по первому упоминанию. Внутри поглавных списков расположение по алфавиту.
144
ГЛАВА ПЕРВАЯ
6. Аверинцев С. Из духовных стихов // Новый мир. 1989. № 10. С. 150–152.
7. Артоболевский Г. В. Очерки по художественному чтению. М., 1959. С. 76–77.
8. Баевский В. С. Сквозь магический кристалл. Поэтика «Евгения Онегина», романа в стихах А.Пушкина. М., 1990.
9. Баевский В. С. Стих русской советской поэзии. Смоленск, 1972.
10. Белый А. Стихотворения и поэмы. М.; Л., 1966.
11. Библиотека для чтения. 1846. Т. 79. Ноябрь. Отд. V. Критика. С. 10.
12. Богданович И. Ф. Собр. соч. и переводов. В 3-х ч. 2-е изд. М., 1818.
13. Богомолов Н. А. Стихотворная речь. М., 1988.
14. Благой Д. Д. Тургенев — редактор Тютчева // Тургенев и его время. М.; Пг., 1923. Сб. 1. С. 142–163.
15. Брюсов В. Собр. соч. В 7-ми т. М., 1973–1975.
16. Былинин В. К. Русские акростихи старшей поры (до XVII в.) // РС. С. 209–243.
17. Вишневский К. Д. По-новому об известном // РЛ. 1973. № 4. С. 215–219.
18. Вишневский К. Д. Русская метрика XVIII века // Ученые записки Рязанского и Пензенского гос. пед. ин-та. Т. 123. Вопросы литературы XVIII века. Пенза, 1972. С. 129–258.
19. Вишневский К. Д. Становление трехсложных размеров в русской поэзии // Русская советская поэзия и стиховедение. М., 1969. С. 207–217.
20. Время Икс. Современный русский свободный стих. Составитель Карен Джагиров. М., 1989.
21. Гардзонио С. Стих русских поэтических переводов итальянских оперных либретто. XVIII век // RVT. P. 107–132.
22. Гаспаров М. Л. В поисках «настоящего верлибра» // ЛУ. 1980. № 6. С. 208–211.
23. Гаспаров М. Л. Оппозиция «стих-проза» и становление русского литературного стиха // РС. С. 264–277.
24. Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха. М., 1984.
25. Гаспаров М. Л. Современный русский стих. Метрика и ритмика. М., 1974.
26. Гаспаров М. Л. Тактовик в русском стихосложении XX в. // Вопросы языкознания. 1968. № 5. С. 79–90.
27. Гиршман М. М. Анализ поэтических произведений А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Ф. И. Тютчева. М., 1981.
28. Державин. Соч. с объяснительными примечаниями Я. Грота. 2-е академич. изд. / В 7-ми т. / СПб., 1868–1878.
145
29. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. В 30-ти т. Л., 1974. Т. 10. С. 106.
30. Еременко В. Сегодня, завтра, вчера… // Молодая поэзия 89. М., 1989. С. 390–406.
31. Жирмунский В. Теория стиха. Л., 1975.
32. Жовтис А. Верлибры или верметры? // ЛУ. 1980. № 6. С. 212–216.
33. Жовтис А. Л. К вопросу о границе между стихом и прозой // ФН. 1985. № 3. С. 65–68.
34. Жовтис А. Л. К вопросу о звуковой организации современной русской поэзии // МЛПТЛ. С. 59–61.
35. Илюшин А. А. Русское стихосложение. М., 1988.
36. Калачева С. В. Выразительные возможности русского стиха. М., 1977.
37. Калачева С. В. Стихосложение. М., 1970.
38. Калачева С. В. Эволюция русского стиха. М., 1986.
39. Каменский В. Стихотворения и поэмы. М.; Л., 1966.
40. Карамзин Н. М. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1966.
41. Кирсанов С. Поэзия и палиндромон // Наука и жизнь. 1966. № 7. С. 75–77.
42. Коган П. С. Поэт деревни. Литературно-критич. очерк // Радимов П. Деревня. Стихи. Живопись. М., 1926. С. 7–19.
43. Кормилов С. И. К формально-типологической систематизации нового русского стиха // Филология. М., 1977. Вып. 5. С. 134–150.
44. Кормилов С. И. Неклассический стих Лермонтова. Дискуссионные проблемы ритмологии // Вестник Московского университета. Филология. 1982. № 4. С. 11–21.
45. Кормилов С. И. О критериях художественности // Принципы анализа литературного произведения. М., 1984. С. 51–71.
46. Кормилов С. И. Художественный историзм и поэтика литературы нового времени (принцип единства динамического многообразия) // Литературный процесс. М., 1981. С. 145–174.
47. Куприянов В. Заметки о свободном стихе // День поэзии. 1981. М., 1981. С. 134–136.
48. Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 434–435.
49. Левин Ю. Д. Русские переводчики XIX века и развитие художественного перевода. Л., 1985.
50. Левый И. Искусство перевода. М., 1974.
51. Лермонтов М. Ю. Соч. в 6-ти т. М.; Л., 1954–1957.
52. Лесков Н. С. Собр. соч. В 11-ти т. М., 1956–1958.
53. Литературная энциклопедия. Словарь литературных терминов. В 2-х т. М.; Л., 1925.
54. Ломоносов М. Избранная проза. 2-е изд., доп. М., 1986.
55. Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста. Л., 1972.
146
56. Маяковский В. Полн. собр. соч. В 13-ти т. М., 1955–1961.
57. IV международный съезд славистов. Материалы дискуссии. М., 1962. Т. 1.
58. Минералов Ю. И. О статусе «исключений» в поэтике ( из истории русской рифмы) // РС. С. 155–167.
59. Минералов Ю. И. Эмайыги. Книга стихов. Таллин, 1979.
60. Минский Н. М. Полн. собр. стихотворений. В 4-х т. 4-е изд. СПб., 1907.
61. Мысль, вооруженная рифмами. Поэтическая антология по истории русского стиха. Составитель, автор статей и примечаний В.Е.Холшевников. 2-е изд., испр. и доп. Л., 1987.
62. Назаренко В. Язык искусства. Л., 1961.
63. Николаев С. И. Элогиум и проповедь (проблемы изучения перевода «Adverbia moralia» С. Х.Любомирского 1730 г.) // XVIII век. Сб. 13. Проблемы историзма в русской литературе. Конец XVIII — начало XIX в. Л., 1981. С. 205–218.
64. Овчаренко О. Верлибр в русской советской поэзии // ЛУ. 1980. № 6. С. 205–208.
65. Озмитель Е., Гвоздиковская Т. Метрический репертуар современной лирики и традиции русского стиха // МЛПТЛ. С. 64–66.
66. Орлицкий Ю. Б. О природе русского свободного стиха (к постановке вопроса) // РС. С. 306–325.
67. Осипов К. Александр Васильевич Суворов. М., 1950.
68. Островский А. Н. Собр. соч. В 10-ти т. М., 1959–1960.
69. Панаева (Головачева) А. Я. Воспоминания. М., 1986.
70. Панченко А. М. Русская стихотворная культура XVII века. Л., 1973.
71. Перетц В. Н. Историко-литературные исследования и материалы. Т. III. Из истории развития русской поэзии XVIII века. СПб., 1902.
72. Поспелов Г. Н. Художественная речь. М., 1974.
73. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. В 10-ти т. Л., 1977–1979.
74. Пушкин в воспоминаниях современников. Б.м., 1950.
75. Пщоловска Л. Стих переводной и национальной литературы (На материале переводов из русской поэзии) // RVT. P. 253–274.
76. Руднев В. П. История русской метрики XIX — начала XX вв. в свете проблемы «литература и культурология» // ЛПРРК. С. 91–93.
77. Руднев В. П. Стих и культура // Тыняновский сборник. Вторые Тыняновские чтения. Рига, 1986. С. 227–239.
78. Руднев П. А. Из истории метрического репертуара русских поэтов XIX — начала XX в. // Теория стиха. Л., 1968. С. 107–144.
79. Руднев П. А. О некоторых дискуссионных проблемах современной теории русского стиха // ЛПРРК. С. 82–83.
80. Русское стихосложение XIX в. Материалы по метрике и строфике русских поэтов. М., 1979.
147
81. Сквозников В. Д. Лирика // Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. Роды и жанры литературы. М., 1964. С. 205–206.
82. Сковорода Г. Соч. В 2-х т. М., 1973. Т. 2.
83. Слово о полку Игореве. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950.
84. Стеллецкий В. К вопросу о ритмическом строе «Слова о полку Игореве» // РЛ. 1964. № 4. С. 27–40.
85. Страхов Н. Н. Заметки о Фете // Фет А. А. Полн. собр. стихотворений. В 3-х т. Под ред. Б. В. Никольского. 2-е изд. СПб., 1910. Т. 1. С. XLV–XLVI.
86. Тимофеев Л. И. Основы теории литературы. 5-е изд., испр. и доп. М., 1976.
87. Тимофеев Л. И. Слово о стихе. М., 1982.
88. Толстой А. К. Собр. соч. В 4-х т. М., 1963–1964.
89. Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. В 2-х т. Б.м., 1955. Т. 1. С. 471.
90. Томашевский Б. В. О стихе. Статьи. Л., 1929.
91. Томашевский Б. В. Стих и язык. М.; Л., 1959.
92. Трифонов Ю. Нетерпение // Новый мир. 1973. № 5. С. 61.
93. Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка. Статьи. М., 1965.
94. Учебный материал по литературоведению. Русский стих. Составление и примечания М. Л. Гаспарова. Таллин, 1987.
95. Федотов О. И. Проблема происхождения русского литературного стиха. Автореф. дис. … докт. филол. наук. М., 1985.
96. Федотов О. И. Стиховедение — наука строгая (критические заметки) // РЛ. 1981. № 4. С. 122–129.
97. Федотов О. И. Фольклорные и литературные корни русского стиха. Владимир, 1981.
98. Фет А. А. Полн. собр. стихотворений. Л., 1959.
99. Харлап М. О стихе. М., 1966.
100. Ходасевич В. Стихотворения. Л., 1989.
101. Штокмар М. П. Ритмическая проза в «Островитянах» Лескова // Ars poetica. М., 1928. Вып. 2. С. 183–211.
102. Эренбург И. Собр. соч. В 9-ти т. М., 1967. Т. 9. С. 88–89.
103. Эткинд Е. Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушкина. Л., 1973.
ГЛАВА ВТОРАЯ
104. Альбац Е. Прощание с иллюзиями // Московские новости. 1991. № 4. 27 января. С. 9.
105. Белецкая Е. А., Верхотурова Г. В., Иванов В. Н., Сошнина Н. К. Научно-исследовательский музей архитектуры. Путеводитель. М., 1962.
148
106. Берггольц О. Избранные произведения. Л., 1983.
107. Бинев А. Митинги, митинги… // Аргументы и факты. 1991. № 9. С. 1.
108. Богуславский Г. А. Вечным сынам Отчизны. Памятники Великой Отечественной войны. М., 1975.
109. Богуславский Г. А. Память России. М., 1969.
110. Бурич В. Тексты: Стихи. Удетероны. Проза. М., 1989.
111. В бронзе и камне воспетые. Автор-составитель В. П. Марков. М., 1990.
112. Виленский православный некрополь. Архимандрита, ныне епископа Иосифа. Вильна, 1892.
113. Вишневский К. Д. Традиции и новаторство в стихотворной технике М. Ю. Лермонтова // Ученые записки Пензенского гос. пед. ин-та. Т. 78. Язык и стиль произведений М. Ю. Лермонтова. Пенза, 1969. С. 78–88.
114. Волошин М. Стихотворения и поэмы. В 2-х т. Париж, 1984. Т. 2.
115. Народный депутат СССР Аркадий Вольский: «Смотреть открытыми глазами…» // Неделя. 1990. № 36. С. 6.
116. Воронов Н. Люди, события, памятники. М., 1984.
117. Герцен А. И. Собр. соч. В 30-ти т. М., 1954. Т. 1. С. 106.
118. Евгений (Болховитинов), митрополит. Словарь русских светских писателей, соотечественников и чужестранцев, писавших в России. В 2-х т. М., 1845.
119. Иркутская летопись (Летописи П. И. Пежемского и В. А. Кротова) // Сибирь. 1990. № 4. С. 129.
120. Кока Г. М. Камнетесным стилем // Нева. 1961. № 2. С. 180–183.
121. Кока Г. М. «Примечание о памятнике…» (из журнальной полемики 1836 года) // РЛ. 1969. № 2. С. 129–134.
122. Кормилов С. И. Метризованная проза в русском лапидарном слоге // Эстетический дискурс и историческое развитие литературы. Новосибирск (в печати).
123. Кормилов С. И. Российский лапидарный слог. Маргинальные метро-ритмические формы // ВЛ. 1991. № 11–12. С. 182–205.
124. Кормилов С. И. Русский лапидарный «удетерон» и моностих// ИАН. 1991. Т. 50. № 2. С. 124–134.
125. Криворучко М., Мишин П., Смирнов И. Москва — героям Великой Отечественной войны. Путеводитель. 2-е, доп. изд. М., 1981.
126. Криворучко М., Скотников Ю. Боевая слава Подмосковья: В огне 1941 года. Мемориал на рубежах великого сражения. В бронзе и камне воспетые. М., 1986.
127. Кудрявцев А. И., Шкода Г. Н. Александро-Невская лавра. Архитектурный ансамбль и памятники некрополей. Л., 1986.
128. Лисаевич И., Бетхер-Остренко И. Скульптура Ленинграда. Л.; М., 1963.
149
129. Марков В. Одностроки. Трактат об одностроке. Антология одностроков // Воздушные пути. Нью-Йорк, 1963. Альманах III. С. 242–257.
130. Московский некрополь. В 3-х т. СПб., 1907–1908.
131. Некрополь Крымского полуострова. Составил почетный член Московского Археологического института, член разных ученых обществ В. И. Чернопятов. М., 1910.
132. Нетунахина Г. Д., Удимова Н. И. Музей городской скульптуры. Краткий путеводитель. 2-е, перераб. и доп. изд. Л., 1972.
133. Новиков Н. И. Избранное. М., 1983.
134. Павлов А. Описание Свято-Троицкой Александро-Невской Лавры, с хронологическими списками особ, погребенных в церквах и на кладбищах лаврских. СПб., 1842.
135. Петербургский некрополь. В 4-х т. СПб., 1912–1913.
136. Пыляев М. И. Старый Петербург. М., 1990.
137. Ремизов А. М. Повести и рассказы. М., 1990.
138. Русский некрополь за границей. Составил /…/ Виктор Ильич Чернопятов. М., 1908. Вып. 1; б.г. Вып.3.
139. Русский провинциальный некрополь. М., 1914. Т. I.
140. Топоров В. Н. Материалы к русской стихотворной эпитафии // Балто-славянские этнокультурные и археологические древности. Погребальный обряд. М., 1985. С. 115–124.
141. Царькова Т. С. К изучению стихотворных надписей // РЛ. 1990. № 3. С. 115–129.
142. Шатров М. Так победим! Шесть пьес о Ленине. М., 1985.
143. Щебальский П. Екатерина II, как писательница // Заря. 1869. Февраль. С. 99–146.
144. Яковлева Т. Памятник в школьном дворе // Куранты. Историко-краеведческий альманах. М., 1987. Вып. II. С. 85, 91.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
145. Айги Г. Василиск Гнедов // В мире книг. 1989. № 2. С. 30–31.
146. Алдарова М. Отсрочьте суд! Стихи. М., 1988.
147. Александров А. «Правдивый писатель абсурда» // Хармс Д. Проза. Л.; Таллинн, 1990. С. 7.
148. Античная лирика. М., 1968.
149. Антология русского верлибра. Составитель Карен Джангиров. М., 1991.
150. Ахметьев И. Миниатюры. Сборник стихов. Мюнхен, 1990.
151. Батюшков Ф. Д. Валерий Брюсов // Русская литература XX века (1890–1910). Под ред. профессора С. А. Венгерова. М., б.г. С. 119–134.
152. Бер Т. Афоризмы и стихотворные миниатюры. М., 1990.
153. Брик Л. Ю. Из воспоминаний // Альманах с Маяковским. М., 1934. С. 59–79.
150
154. Валерий Брюсов в автобиографических записях, письмах, воспоминаниях современников и отзывах критики. Составил Н. Ашукин. М., 1929. С. 79, 80, 85–88, 130.
155. Брюсов В. Неизданные стихотворения. М., 1935. С. 308.
156. Бурлюк Д. Энтелехизм. Нью-Йорк, 1930. С. 19.
157. Вермель С. Из цикла «Tristia» // Московские мастера. Журнал искусств. М., 1916. С. 13–14.
158. Вишневский В. Московская прописка. Стихи. М., 1990.
159. Вишневский В. Одностишия // Юность. 1990. № 2. С. 96.
160. Вишневский В. Подписка о взаимности. Стихотворения. М., 1988.
161. Вознесенский А. Аксиома самоиска. / М. /, 1990.
162. Вознесенский А. Собр. соч. В 3-х т. М., 1984. Т. 3. С. 232, 235, 236.
163. Волохонский А. Шкура бубна. Иерусалим, 1986. С. 25, 39, 47, 48.
164. Волошин М. Лики творчества. Л., 1989.
165. Гильен Н. Избранное. М., 1982. С. 303.
166. Глаголев Ан. Короче не скажешь // Правда. 1990. 23 сентября. С. 3.
167. Глазков Н. Избранное. М., 1989. С. 429.
168. Гнедов Василиск. Смерть искусству. Пятнадцать (15) поэм. Предисловие Ивана Игнатьева. / СПб. /, 1913.
169. Греческая эпиграмма. М., 1960.
170. Измайлов А. Литературный Олимп. М., 1911. С. 395.
171. Квятковский А. Поэтический словарь. М., 1966.
172. Клименко Н. Стихи // Горизонт (Кишинев). 1989. № 9. С. 31.
173. Кормилов С. И. Брюсов и моностих серебряного века // X Брюсовские чтения. Тезисы докладов /…/. Ставрополь, 1994. С. 17–19.
174. Малеин А. Марциал. Исследования в области рукописного предания поэта и его интерпретации. СПб., 1900.
175. М. В. Марциала эпиграммы в переводе и с объяснениями А. Фета. М., 1891. Ч. I–II.
176. Марциал Марк Валерий. Эпиграммы. Перевод с латинского Ф. Петровского. М., 1968. С. 218, 226.
177. Молодая поэзия 89. Стихи. Статьи. Тексты. М., 1989.
178. Панкеев И. «Жизни взгляд ответный…» (Рец. на [158–160]) // ЛО. 1990. № 12. С. 56–57.
179. Парнас. Антология античной лирики. Составление, предисловие и комментарии С. Ошерова. М., 1980.
180. Петровский Ф. А. Латинские эпиграфические стихотворения. М., 1962.
181. Поздняя латинская поэзия. Перевод с латинского. Составление и вступительная статья М. Гаспарова. М., 1982.
182. Рубинштейн Л. Появление героя // Театральная жизнь. 1989. № 6. С. 27–28.
151
183. Сельвинская Т. Посвящение. М., 1989.
184. Сельвинский И. Избранные произведения. Л., 1972.
183. Сельвинский И. Я буду говорить о стихах. М., 1973.
186. Сидорина Н. Мироколица. Стихотворения и поэмы. М., 1987. С. 79.
187. Сильман Т. И. Семантическая структура лирического стихотворения ( к проблеме «модели жанра» ) // Philologica. Исследования по русскому языку и литературе. Л., 1973. С. 418.
188. Солнцев Р. Возвращение. Стихи разных лет. М., 1984. С. 20.
189. Субботин В.Стихотворения. М., 1976. С. 40.
190. Сумерки человечества. Лирика немецкого экспрессионизма. М., 1990. С. 158, 159, 164, 267.
191. Тяпков С. Русские футуристы и акмеисты в литературных пародиях современников. Иваново, 1984. С. 70, 72–74.
192. Хемницер И. И. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1963.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
193. Айтматов Ч. И дольше века длится день // Новый мир. 1980. № 11. С. 150–156.
194. Айтматов Ч. Плаха // Новый мир. 1986. № 8. С. 113, 116–117, 123.
195. Аксенов В. Золотая наша железка // Юность. 1989. № 6. С. 10–35; № 7. С. 15–44.
196. Аксенов В. Поиски жанра // Новый мир. 1978. № 1. С. 105–192.
197. Акульшин Р. Солнце на завалинке // Перевал. / М. /, 1927. Сб. V. С. 154–174.
198. Алпамыш. Узбекский народный эпос. Перевод Л. М. Пеньковского. Л., 1982.
199. Алпатов А. В. «Оскорбленная Нетэта» — незавершенная историческая повесть Н. С. Лескова // Замысел, труд, воплощение… М., 1977. С. 204–205, 208.
200. Андреев Л. Пьесы. М., 1959. С. 230–234.
201. Аросев А. Я. Белая лестница. Роман, повести, рассказы. М., 1989. С. 371–376.
202. Арский И. Д. По рельсам и по шпалам!.. Поэма в прозе. Харьков, 1900.
203. Белый А. Ветер с Кавказа. М., 1928.
204. Белый А. Возвращенье на Родину (Отрывки из повести). М., 1922.
205. Белый А. Восток или Запад. 1916 // Эпоха. / 1918. / Кн. 1. С. 163–210.
206. Белый А. Золото в лазури. М., 1904. С. 175–210.
207. Белый А. О себе, как о писателе // Неделя. 1967. № 13. С. 14–15.
152
208. Белый А. Офейра. Путевые заметки. М., 1921.
209. Белый А. Старый Арбат. Повести. М., 1989.
210. Берзиньш У. / Стихотворения. / Перевела Ольга Петерсон // Родник (Рига). 1989. № 8. С. 9–11.
211. Бессалько П. Кузьма Даров. М.; Л., 1929. С. 227–298.
212. Бессалько П. Песни садовника. Пб., 1921.
213. Бунин И. А. Собр. соч. В 9-ти т. М., 1966. Т. 5. С. 427.
214. Бурлацкий Ф. Загадка и урок Никколо Макиавелли. Драматургические, исторические и социологические новеллы. М., 1977.
215. Быков А. Чертополох. СПб., /1911./ Кн. 1.
216. Вагинов К. Козлиная песнь. Труды и дни Свистонова. Бамбочада. М., 1989.
217. Вепьтман А. Ф. Странник. М., 1978.
218. Волшебный цветок. Узбекские народные сказки. Ташкент, 1986.
219. Воронский А. Искусство видеть мир. М., 1987. С. 94–96, 230, 232, 248, 250, 316, 359, 360.
220. Галунов А. Ad lucem. Стихотворения в прозе. М., 1904.
221. Гаспаров М. Л. Белый-стиховед и Белый-стихотворец // Андрей Белый. Проблемы творчества. М., 1988. С. 444–460.
222. Гастев А. Поэзия рабочего удара. М., 1971.
223. / Гершуни Г. А. / Разрушенный мол. Ростов-на-Дону, / 1905/.
224. Гете И. В. Года учения Вильгельма Мейстера. Перевод С. Г. Займовского. Пермь, 1959. С. 506–507.
225. Гете И. В. Собр. соч. В 10-ти т. М., 1978. Т. 6. С. 89–94; т. 7. С. 475–476, 478.
226. Голосовкер Я. Сказание о кентавре Хироне. М., 1961.
227. Гончар Н. А. Путевая проза Андрея Белого и его очерк «Армения» // Литературные связи. Т. 2. Русско-армянские литературные связи. Ереван, 1977. С. 131–171.
228. Горький М. Полн. собр. соч. Художественные произведения. В 25-ти т. М., 1970. Т. 6; 1973. Т.16.
229. Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 211–212.
230. Добродеев Д. Рассказы // Соло. Издание Союза театральных деятелей РСФСР. / М., 1990 /. № 1. С. 30–59.
231. Добычин Л. Город Эн. Рассказы. М., 1989.
232. Замятин Е. Избранные произведения. Повести. Рассказы. Сказки. Роман. Пьесы. М., 1989. С. 528–531.
233. Замятин Е. Техника художественной прозы // ЛУ. 1988. № 6. С. 94–100.
234. Зарьян Н. Давид Сасунский. Повесть по мотивам армянского эпоса. Перевод с армянского Николая Любимова. М., 1972.
235. Златовратский Н. Н. Устои. История одной деревни. М., 1951.
153
236. Иванов Вяч. Вс. О воздействии «эстетического эксперимента» Андрея Белого (В. Хлебников, В. Маяковский, М. Цветаева, Б. Пастернак) // Андрей Белый. Проблемы творчества. М., 1988. С. 338–366.
237. Исэ моногатари. Перевод, статья и примечания Н. И. Конрада. М., 1979.
238. /Карамзин Н. М./ Разные повести, переведенные Н. Карамзиным. М., 1816. Ч. 1. С. 1–49.
239. Карсавин Л. Noctes Petropolitanae. Пг., 1924. С. 110, 200.
240. Ким А. Собиратели трав. Повести. М., 1983. С. 489–494, 503, 504, 508, 509, 518.
241. Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева. 2-е изд. М., 1959.
242. Клычков С. Чертухинский балакирь. Романы. М., 1988.
243. Книга отца нашего Коркута. Огузский героический эпос. Перевод Аллы Ахундовой. Баку, 1989.
244. Кондырева Н. Б. Садж // Краткая литературная энциклопедия. М., 1971. Т. 6. Стлб. 594.
245. Конрад Н. И. Японская литература в образцах и очерках. Л., 1927. Т. 1.
246. Кормилов С. И. О восприятии русской метризованной прозы в XIX в. (К исторической специфике ритмического ощущения) // ФН. 1991. № 3. С. 18–27.
247. Кормилов С. И. Поэтика метризованной прозы (советский период) // Поэтика русской советской прозы. Уфа, 1991. С. 127–144.
248. Кормилов С. И. Русская метризованная проза (прозостих) конца XVIII–XIX века // РЛ. 1990. № 4. С. 31–44.
249. Кормилов С. И. Русская метризованная проза 1900-х годов // ИАН. 1992. Т. 51. № 4. С. 27–39.
250. Кузмин М. Избранные произведения. Л., 1990. С. 387, 389, 390.
251. Куранов Ю. Белки на дороге. Рассказы и лирические миниатюры. / М. /, 1962.
252. Куранов Ю. Дни сентября. / М. /, 1969.
253. Куранов Ю. Пир на заре. Миниатюры и стихотворения в прозе. М., 1982.
254. Левин Ю. Д. Оссиан в русской литературе. Конец XVIII — первая треть XIX века. Л., 1980.
255. Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч. В 5-ти т. Под ред. Б. М. Эйхенбаума. М.; Л., 1936. Т. 1.
256. Лермонтов М. Ю. Полн. собр. соч. / В 4-х т. / М., 1953. Т. 1. С. 219–220, 381.
257. Лермонтовская энциклопедия. М., 1981.
258. Леухов И. А. Музыка масок. Ростов на Дону, 1919.
259. Либединский Ю. Избранные произведения. В 2-х т. М., 1980. Т. 1. С. 15–84.
154
260. Литературное наследство. Т. 70. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. М., 1963.
261. / Макферсон Дж. / Отрывки старинных стихотворений, собранные в горной Шотландии и переведенные с гэльского или эрского языка. Перевод с английского С. Олюнина // Человек. 1990. № 4. С. 178–184.
262. Макферсон Дж. Поэмы Оссиана. Издание подготовил Ю. Д. Левин. Л., 1983.
263. Мандельштам О. Соч. В 2-х т. М., 1990. Т. 2. С. 292–294.
264. Павел Степанович Мочалов. Заметки о театре, письма, стихи, пьесы. Современники о П. С. Мочалове. М., 1953.
265. Мулета В. Семейный альбом. Париж, 1985. С. 57, 70–71, 80, 93, 240–241.
266. Набоков В. Дар. Роман. М., 1990.
267. Нагорный В. Песня о земле и солнце. (Стихотворения в прозе). СПб., 1908.
268. Налин М. С. Сирень цвела… Томас, 1910.
269. Нгуен Зы. Пространные записи рассказов об удивительном. Старинная вьетнамская проза. Перевод с вьетнамского М. Ткачева. М., 1974.
270. Неверов А. Полн. собр. соч. / В 7-ми т. / Т. IV. Голод. М.; Л., / 1926 /. С. 107–110.
271. Неверов А. Собр. соч., не вошедших в семитомное издание «Земли и фабрики». Три тома. Т. 1. Измена. М., 1926. С. 215–235.
272. Овчаренко А. Новые герои — новые пути. От М. Горького до В. Шукшина. М., 1977. С. 101, 105–106, 240.
273. Овчаренко О. Русский свободный стих. М., 1984.
274. Папаян Р. А. Сравнительная типология национального стиха (русский и армянский стих). Ереван, 1980.
275. Петровская Н. За гранью. Последняя ночь. Цветок Ивановой ночи // Юлия, или встречи под Новодевичьим. Московская романтическая повесть конца XIX-начала XX века. М., 1990. С. 213–225.
276. Пильняк Б. Избранные произведения. Л., 1978.
277. Поплавский Б. Аполлон Безобразов. Роман // Юность. 1991. № 1. С. 2–17; № 2. С. 38–56.
278. Ремизов А. В розовом блеске. Автобиографическое повествование. Роман. М., 1990.
279. Ремизов А. За святую Русь. Думы о родной земле. /СПб., 1915/.
280. Ремизов А. Избранное. М., 1978.
281. Ремизов А. Лимонарь сиречь: Луг духовный. СПб., 1907.
282. Ремизов А. Пруд. Роман. СПб., 1908.
283. Ремизов А. Трагедия о Иуде принце Искариотском. Пб., 1919.
155
284. Ремизов А. Укрепа. Слово о русской земле, о земле родной, тайностях земных и судьбе. Пг., 1916.
285. Ремизов А. Чортов лог и полунощное солнце. Рассказы и поэмы. СПб., 1908.
286. Рерих. Текст Ю. К. Балтрушайтиса, А. Н. Бенуа, А. И. Гидони, А. М. Ремизова и С. П. Яремича. Десять сказок и притч Н. К. Рериха. Пг., /1916/. С. 81–105, 151–199.
287. Рильке Райнер-Мария. Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке. Перевод с немецкого Я. Гордон. Предисловие Андрея Белого // Свиток. Альманах литературного общества «Никитинские субботники». М.; Л., 1924. / Вып. /3. С. 63–83.
288. Рубинштейн Л. «На этот раз…» Стихи на карточках // Родник (Рига). 1989. № 10. С. 26–27.
289. Сапогов В. А. К проблеме типологии полиметрических композиций (О полиметрии у Н. А. Некрасова и К. К. Павловой) // Н. А. Некрасов и русская литература. Тезисы докладов и сообщений межвузовской научной конференции /…/. Кострома, 1971. С. 97–100.
290. Соколов Саша. Палисандрия (фрагмент) // Соло. Издание Союза театральных деятелей РСФСР. / М., 1990 /. № 1. С. 61–92.
291. Соколов Саша. Школа для дураков. Между собакой и волком. М., 1990.
292. Станюкович В. Путевой альбом. СПб., 1907.
293. Сулейменов О. Трансформация огня. Стихи. Алма-Ата, 1985. С. 32–33, 124–132.
294. Троцкий Л. / Выступление на совещании «О политике партии в художественной литературе» // ВЛ. 1990. № 3. С. 178.
295. Троцкий Л. Литература и революция. М., 1991. С. 51–52, 54, 76–78.
296. Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.
297. Хлебников В. Творения. М., 1986.
298. Цветаева А. И. Дым, дым и дым // Только час. Проза русских писательниц конца XIX — начала XX века. М., 1988. С. 505–583.
299. Чак А. Соловей поет басом. Стихи. Перевод с латышского. М., 1986.
300. Чемерзин А. Стихотворения. / СПб., 1911/.
301. Чехов А. П. Собр. соч. В 12-ти т. М., 1964. Т. 12. С. 534.
302. Чурилин Т. Агатовый Ага (Отрывок о чале) // Помощь (Симферополь). 1922. № 1. С. 15.
303. Шагинян М. Перемена. Быль. Л., MCMXXTV.
304. / Шкловский В. / Свинцовый жребий. Дар Виктора Шкловского Лазарету деятелей искусства. / Пг. /, б.г.
305. Эрдман Н. Самоубийца // Современная драматургия. 1987. № 2. С. 181–224.
306. Эренбург И. Необычайные похождения Хулио Хуренито. Жизнь и гибель Николая Курбова. М., 1991. С. 222–384.
156
307. Ковалевський В. Ритмичні засоби українського літературного вірша. Спроба систематики. Київ, 1960.
308. Goethe J.W. Wilhelm Meisters Lehrjahre. Kiew, 1940. S. 552–553.
309. Janacek G. Rhythm in Prose: The special case of Bely // Andrey Bely. A Critical review. Lexington, 1978. P. 86–102.
ГЛАВА ПЯТАЯ
310. Баевский В. С., Ибраев Л. И., Кормилов С. И., Сапогов В. А. К истории русского свободного стиха // РЛ. 1975. № 3. С. 89–102.
311. Белинский В. Г. Полн. собр. соч. В 13-ти т. М., 1955. Т. IX. С. 276–282.
312. Библиотека для чтения. 1863. Ноябрь. Отд. III. С. 47.
313. Благой Д. Мир как красота. О «Вечерних огнях» А. Фета. М., 1975.
314. Бухштаб Б. Я. А. А. Фет. Очерк жизни и творчества. Л., 1974.
315. Вельтман А. Колумб. Драматические сцены // Русский вестник. 1842. № 5 и 6. С. 85–132.
316. Вильдрак Ш., Дюамель Ж. Теория свободного стиха. Перевод и примечания Вадима Шершеневича. М., 1920.
317. Востоков. Стихотворения. / Л. /, 1935.
318. Гаспаров М. Л. Русский трехударный дольник XX в. // Теория стиха. Л., 1968. С. 59–106.
319. Генрих Гейне. Библиография русских переводов и критической литературы на русском языке. М., 1958. С. 267–285, 298–299.
320. Генрих Гейне в переводе Н. П. Грекова. М., 1863. С. 135–153.
321. Гейне Генрих. Полн. собр. соч. Под ред. Петра Вейнберга. 2-е изд. СПб., 1904. Т. 5. С. 149–160, 391.
322. Гейне Генрих. Северное море. Перевод М. В. Прахова // «Гражданин». Сборник. СПб., 1872. Ч. 1. / Отд. / 1. С. 143–177.
323. Гейне Генрих. Северное море. Стихотворение Генриха Гейне. Перевод А. Сомова. СПб., 1863.
324. Гейне. Соч. в переводе Петра Вейнберга. СПб., 1860. С. 163–178.
325. Гете. Фауст. Трагедия. Перевод, предисловие и примечания А. Фета. М., 1883. Ч. 2.
326. Глинка Ф. К синему небу // Северные цветы на 1831 год. СПб., 1830. Поэзия. С. 52.
327. Гольбах П. Галерея святых. М., 1962. С. 227.
328. Гомер. Илиада. Перевод Н. И. Гнедича. Б.м., 1935.
329. Дельвиг А. А. Полн. собр. соч. Л., 1959.
330. Дмитриев М. Картины моря. (Из Гейне) // Москвитянин. 1847. Ч. 1. С. 57–65.
331. Дмитриев М. Стихотворения. М., 1830. Ч. 1. С. 119–129.
157
332. Жирмунский В. М. О национальных формах ямбического стиха // Теория стиха. Л., 1968. С. 7–23.
333. Жовтис А. Л. Немецкие freie Rhythmen в ранних русских интерпретациях (20-ые — начало 40-ых годов XIX века) // Русское языкознание. Алма-Ата, 1970. Вып.1. Ч. 2. С. 89–105.
334. Жовтис А. Л. Свободный стих Фета // Русское и зарубежное языкознание. Алма-Ата, 1970. Вып. 3. С. 294–306.
335. Жовтис А. Л. У истоков русского верлибра (Стих «Северного моря» Гейне в переводах М. Л. Михайлова) // Мастерство перевода. М., 1970. Сб. 7. С. 386–404.
336. Золотое перо. Немецкая, австрийская и швейцарская поэзия в русских переводах. 1812–1970. М., 1974.
337. Кормилов С. И. Новаторская структура свободного стиха А. А. Блока // Вестник Московского университета. Филология. 1989. № 3. С. 12–20.
338. Кормилов С. И. Опыты свободного стиха в лирике В. Я. Брюсова // Брюсовские чтения 1983 года. Ереван, 1985. С. 67–79.
339. Лихачев Д. С. «Слово о полку Игореве» и культура его времени. Л., 1978. С. 41.
340. М-в Н. Вопросы. / Перевод из Г. Гейне/ // Русское слово. 1859. Май. Отд. III. Смесь. С. 63.
341. Миллер Ф. Ночь в каюте. Фантазия. (Из Гейне) // Москвитянин. 1849. Ч. 1. Отд. 2. С. 38–40.
342. Михайлов М. Л. Собрание стихотворений. Л., 1969.
343. Немецкие поэты в биографиях и образцах. Под ред. Н. В. Гербеля. СПб., 1877. С. 140.
344. Никонов В. Ритмика Маяковского // ВЛ. 1958. № 7. С. 89–108.
345. Пешковский А. М. Стихи и проза с лингвистической точки зрения // Пешковский А. М. Сборник статей. Методика родного языка, лингвистика, стилистика, поэтика. Л., 1925. С. 153–166.
346. По Кремлю. Краткий путеводитель. 3-е, доп. изд. М., 1964.
347. Полонский Я. П. Полн. собр. стихотворений. В 5-ти т. Издание просмотренное автором. СПб., 1896. Т. 1. С. 54–55, 344–345.
348. Поэты всех времен и народов. М., 1862. / Вып. / II. С. 171–174.
349. Сборник стихотворений иностранных поэтов. Переводы В. Костомарова и Ф. Берга. М., 1860. С. 74–90.
350. / Струговщиков А. / Стихотворения Александра Струговщикова, заимствованные из Гете и Шиллера. СПб., 1845. Кн. 1.
351. Тимофеев Л. И. Очерки теории и истории русского стиха. М., 1958.
352. Тур З. В. Из Гейне // Отечественные записки. 1857. Т. 111. Апрель. Разд. I. С. 661–662.
353. Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем. В 28-ми т. М.; Л., 1960–1968.
158
354. Шенгели Г. Трактат о русском стихе. 2-е изд., перераб. М.; Пг., 1923.
355. Шиллер. Собр. соч. в переводах русских писателей. Под ред. Ник. Вас. Гербеля. 4-е изд. Лейпциг, 1863. Т. 1. С. 36–37, 41, 49–51.
356. Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1964. С. 424–425, 673.
357. Якобсон Р. Брюсовская стихология и наука о стихе // Академический центр Наркомпроса. Научные известия. М., / 1922 /. Сб. 2. С. 222–240.
358. Кормілов С. І. Вільний вірш у Лесі Українки // Радянське літературознавство. 1979. № 9. С. 29–40.
359. Українка Леся. Поезії. Київ, 1961. Т. 1.
360. Legras J. Henri Heine poète. Paris, 1897. P. 82, 148–150, 157–168.
361. Wilamovitz-Moellendorff U. von. Pindaros. Berlin, 1922. S. 4–5.
159
ОГЛАВЛЕНИЕ
От автора 3
Глава первая. Функционально-генетический и исторический подход к стиху и понятие маргинальных систем стихосложения 6
Глава вторая. Лапидарный слог — межсистемная общность метро-ритмических форм 41
Глава третья. Кратчайшие стихотворения (литературный моностих) 71
Глава четвертая. Метризованная проза 86
Глава пятая. Свободный стих эпохи господства силлабо-тоники 118
Заключение 140
Литература 143
160
Оригинал-макет подготовлен Издательским центром филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.
Отпечатано в типографии ИПК «Запоріжжя», г. Запорожье (Украина). Заказ № 2311. Тираж 2000.