Вопросы литературы, 2013, №5
До сих пор поминаемый жупел вульгарного социологизма не должен препятствовать конкретно-социологическому изучению литературы вообще и художественного мира произведений в частности.
Чехов, которого критика долго не считала «социальным» писателем, на самом деле был социологически самым репрезентативным из классиков. «Оказалось, что в прозе Чехова живут и действуют почти восемь тысяч персонажей — восемь тысяч лиц в пятистах рассказах и повестях, написанных в 1880-1904 годах. Здесь с эпической полнотой представлены все без исключения слои русского общества во времена жестоких сдвигов в вековечном укладе бытия…»[1] Впрочем, исключение было — высший свет, придворное общество, круг героев Л. Толстого в «Войне и мире» и «Анне Карениной». Но прочие круги Чехов показал достаточно полно — от низов до очень солидных верхов, отмеченных знаками государственного и общественного престижа.
Внешним знакам социального престижа, в жизни подданных Российской империи игравшим огромную, хотя и понижавшуюся со временем роль, — чинам, орденам, титулам — наши классики уделяли далеко не одинаковое внимание. Те из них, кто был причастен к светской жизни, вращался в высших кругах общества, были аристократами духа и больше всего ценили личные достоинства человека, а не его социальный статус, достигаемый происхождением или карьерой. Для Грибоедова погоня за чинами и орденами неотделима от унижений, фамилии же титулованных особ звучат комически: князья Тугоуховские, графини Хрюмины, барон фон Клоц (что значит Чурбан). Пушкин, Лермонтов сравнительно редко называют конкретные чины и знаки отличия: сами не карьеристы, они и среди персонажей карьеристов не ищут. В произведениях Л. Толстого карьеристов предостаточно, но отношение к ним автора вполне определенно. Для него чины и ордена — мишура, ложные ценности. Говорит о них писатель чаще всего обобщенно (вообще офицер или штаб-офицер, вообще ордена, новый крестик и т. д.) и допускает в этом отношении разные ошибки, бывает непоследователен (произведенный в майоры Денисов вскоре опять именуется ротмистром, Николай Ростов в 1805 году награждается солдатским Георгиевским крестом, учрежденным два года спустя, одностепенной орден Андрея Первозванного упомянут как орден Андрея 1-й степени и т. д.[2]).
Гоголь или Достоевский не меньше ценили достоинство человека, причем изначально — человека простого, не только не знатного, но и ничем особенно не выдающегося. Аристократов провинциал Гоголь и сын лекаря Достоевский не любили. Достоинство их персонажей очень часто зависит от общественного положения, которого они достигли, а чаще не смогли достичь. Оттого и эти писатели не почитают чины и ордена, а Гоголь к тому же едко высмеивает их обладателей. Однако не уделять им внимания в произведениях с такими героями и такой проблематикой невозможно. В них в данном отношении почти всегда все точно, конкретно, обстоятельно.
Чехов захватил обе тенденции. В его раннем творчестве, в основном до середины 1880-х годов, наблюдается, условно говоря, гоголевская линия. В творчестве зрелом, более серьезном, — пушкинская, хотя на аристократизм как таковой он не претендовал никогда. Конкретных коллежских регистраторов, прапорщиков, титулярных советников потесняют вообще служащий, чиновник, офицер. Но уже в ранней «Смерти чиновника» (1883) Червяков назван только по должности — экзекутор («Экзекутором назначался чиновник, ведавший хозяйством и наблюдавший за порядком в учреждениях»[3]), без чина: перед лицом генерала любой низший чин делает человека пресмыкающимся «червяком». Не указан и чин полицейского надзирателя Очумелова в «Хамелеоне» (1884), обращение к нему — «ваше благородие» — было положено всем обер-офицерам. В «Лошадиной фамилии» (1885) приказчик предлагает страдающему зубами генерал-майору Булдееву написать в Саратов отставному акцизному чиновнику, чью фамилию не может вспомнить: «Его благородию господину Якову Васильичу… Васильичу…»[4] Для приказчика «благородие» вообще важнее, чем конкретный губернский или коллежский секретарь. В рассказе «Тоска» (1886) для извозчика Ионы, потерявшего сына, один из седоков — просто «военный»: ему не до чинов (да и разбирается ли он в них?), и сквозь снег он видит только шинель с капюшоном.
К мировому судье в «Унтере Пришибееве» (1885) не раз обращаются как к «вашему высокородию». Такое титулование полагалось статским советникам (5-й класс по Табели о рангах). Очевидно, это не условно-уважительное обращение: унтер-офицер, все время ссылающийся на «закон», в общественном статусе лиц должен хорошо разбираться. Но впоследствии, в «Палате № 6» (1892), Чехов в уста бывшего солдата Никиты трижды вложил обращение «ваше высокоблагородие» к земскому врачу Рагину, хотя земские служащие чинов не имели. Никита, своим обращением приравнивая доктора к штаб-офицерам, в собственных глазах повышает статус больницы, в которой служит[5]. Не назван чин Петра Дмитрича в «Именинах» (1888). Ольге Михайловне дядя Николай Николаевич говорит о ее муже: «Какие-то величественные жесты, генеральский смех, снисходительный тон! Да позвольте вас спросить: кто он такой? <…> Муж своей жены, мелкопоместный титуляр, которому посчастливилось жениться на богатой!» Но возможно, что титулярным советником (чин 9-го класса) Петр Дмитрич был ко времени женитьбы, а может быть, «титуляр» здесь — обобщенное презрительное обозначение чиновника невысокого ранга. Теперь среди гостей Петра Дмитрича и Ольги Михайловны их сосед, полковник Букреев с дочерьми. Полковник, как и другие, ест малину в саду и приглашает хозяев: «Пожалуйте <…> Тут самая спелая…» Но к его «одинаковым» дочерям в этом кругу относятся без особого почтения: это «Наталья и Валентина, или, как их все звали, Ната и Вата». Ольге Михайловне вспоминается «ее двоюродный брат, офицер, веселый малый». Какой офицер, неважно: она его знавала в разных чинах, и для нее гораздо существеннее веселый характер родственника.
В «Палате № 6» не назван чин почтмейстера Михаила Аверьяновича, сказано лишь, что он «когда-то был очень богатым помещиком и служил в кавалерии, но разорился и из нужды поступил под старость в почтовое ведомство». В рассказе «Страх» (1892) «Дмитрий Петрович Силин кончил курс в университете и служил в Петербурге, но в 30 лет бросил службу и занялся сельским хозяйством». Персонажи «Дамы с собачкой» (1899) принадлежат к высокому кругу, отмечено, что в Ялте среди публики «было много генералов», но в московских сценах не названы чины ни мужа Анны Сергеевны, ни знакомого Бурова — чиновника, заговорившего про осетрину с душком. Однако едва ли не самое характерное — отсутствие указания на чин «человека в футляре» (равно как и учителя Буркина, рассказывающего о нем). Федор Сологуб, параллельно создавая образ учителя гимназии Передонова в «Мелком бесе» (о Беликове говорят в тексте романа), дал своему антигерою довольно высокий чин статского советника. В 1954 году молодой критик Марк Щеглов проницательно заметил, что Чехов подвергает критике не общественное положение персонажа, а социальное явление: «Дело художественной сатиры — осмеивать явления, а не личности, и не должность тут важна <…> И кстати вспомним, что «человек в футляре», вместивший в себя дичь и гнет «безвременья», — это всего лишь учитель Беликов, «унтер Пришибеев» — отнюдь не шеф жандармов…»[6]
Сострадательное отношение к «маленькому человеку», в том числе к мелкому чиновнику, которое столь ярко проявилось у Гоголя, Достоевского, Некрасова, для Чехова анахронизм. Еще 4 января 1886 года он писал брату Александру: «Брось ты, сделай милость, своих угнетенных коллежских регистраторов! Неужели ты нюхом не чувствуешь, что эта тема уже отжила и нагоняет зевоту? <…> Реальнее теперь изображать коллежских регистраторов, не дающих жить их п[ревосходительст]вам…»[7] В последнем случае Чехов имеет в виду прежде всего свою «Смерть чиновника», где Червяков хоть и жертва, но жертва собственной трусости, глупости и занудства, ведь это он тиранит, хотя и неосознанно, «обрызганного» генерала, а не тот его. Если же чиновник хоть немного покрупнее, он может вырасти в грандиозный образ Беликова. «Среди персонажей Чехова много влиятельных лиц: генералы, губернаторы, тайные советники, миллионеры — всех не пересчитать. Но лицо, которое держит в руках весь чеховский город, лишь одно: Человек в футляре. Там, где властвует страх, владычествует ничтожество…»[8] И дело действительно не в чине.
Автор «Человека в футляре» (1898) не называет никаких чинов учителей, в том числе и чин Коваленко. Для Беликова, конечно, небезразлично то, что «Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь статского советника и имела хутор…». Важен чин хотя бы и покойного отца. Но сын того же статского советника заявляет коллегам: «Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке». К блюстителям порядка, зачастую подобным «хамелеону» Очумелову, в России относились плохо. Они должны были следить вообще за «порядком» в городах, в которых как правило не было общественных туалетов, и когда дежурный будочник отлучался, обыватели рады были использовать полицейскую будку отнюдь не по назначению, отсюда чеховский эвфемизм «кислятина». В этом оценочном ряду и слово «чинодралы». Завершается же «Человек в футляре» речью Ивана Иваныча со словами: «…сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и все это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, — нет, больше жить так невозможно!»
В ранних юмористических и сатирических произведениях Чехова действуют главным образом мелкие во всех отношениях люди[9]. Соответственно, чины и ордена у них невысокие, титулов, разумеется, нет. В зрелом творчестве появляются и персонажи высокого социального статуса, с большими чинами и орденами, с титулами, но таковые отнюдь не гарантируют счастья их носителям.
Подданные Российской империи должны были подписывать официальные бумаги и именовались в документах с указанием либо чина, либо титула, либо сословия, либо купеческой гильдии и т. д.: «титулярный советник Александр Пушкин» (тот же чин, что у гоголевского Акакия Акакиевича или Мармеладова в «Преступлении и наказании»), «крестьянин Симон Картинкин» (персонаж толстовского «Воскресения»). То есть чин, титул, звание как бы входили в состав имени человека, идентифицировались с его личностью. Вот почему, когда в 1884 году в армии были упразднены чины прапорщика и майора (только для продолжающих служить, которые автоматически получили чины подпоручика и подполковника), Чехов вывел в рассказе «Упразднили!» отставных прапорщика Вывертова и майора Ижицу (ижица — последняя буква в тогдашнем алфавите; прописать ижицу значило высечь[10] по заду — нижнему месту), которые почувствовали себя чуть ли не выброшенными из жизни, хотя они оба помещики. Вывертову землемер говорит: «- Я насчет того факта, что вас упразднили. Прапорщик хоть и маленький чин, хоть и ни то ни се, но все же он слуга отечества, офицер… кровь проливал… За что его упразднять?» Сам Вывертов мучительно недоумевает. «- Опять-таки я не понимаю… — выговорил Вывертов. — Ежели я теперь не прапорщик, то кто же я такой? Никто? Нуль? Стало быть, ежели я вас понимаю, мне может теперь всякий сгрубить, может на меня тыкнуть?» Он думает, что попал теперь в нижние чины, к которым армейский устав прямо предписывал обращаться на «ты»[11]. Жена (а жены именовались по чинам мужей, в данном случае жена была прапорщицей) его называет тряпкой. Он в ответ: «- А вот как останешься без звания и титула, тогда тебе и будет тряпка». У соседа Ижицы та же проблема, чего Вывертов уж совсем не понимает: «Майор ведь чин значительный!» А предводитель дворянства Ягодышев, действительный статский советник (чин 4-го, «генеральского», класса), вычитывает в газете «Новое время», что носители этого чина больше не будут «превосходительствами». Для него просто невероятна возможность утратить даже не чин, а генеральское титулование.
Вывертов не смеет прямо высказываться против властей, но по-своему хочет отстаивать свое достоинство. Он заявляет, что назло напишет бумагу какому-нибудь значительному лицу и подпишется: «прапорщик».
В первом опубликованном (или первом известном в этом качестве) рассказе Чехова, «Письмо к ученому соседу», автор письма комичен не только слогом и типом мышления, но и своим самым низким унтер-офицерским чином, с которым он официально подписывается: «Войска Донского отставной урядник из дворян». Это значит, что дворянин служил рядовым казаком и не только низшего офицерского, но и второго унтер-офицерского чина (старший урядник) не выслужил. Прямой его литературный предшественник — только Тарас Скотинин из фонвизинского «Недоросля», отставной капрал. Как и комедиограф XVIII века, юный Чехов смеется над дворянином, который не сумел выслужить ничего[12]. Зрелый Чехов, видевший вокруг оскудение множества дворян, в «Печенеге» (1897) поворачивает эту ситуацию драматической стороной. Там Жмухин — «отставной казачий офицер», чин не указан; но про сыновей жена Жмухина говорит: «У нас два сына, господин хороший, и давно пора отдавать их в ученье, а у нас никто не бывает и не с кем посоветоваться. А сама я ничего не знаю. Потому, если не учить, то их возьмут на службу простыми казаками. Не хорошо, господин! Неграмотные, хуже мужиков…» Она и сама к собеседнику обращается со словом «господин», как бы не чувствуя себя офицершей.
Молодой Чехов охотно высмеивает маленьких людей, имеющих низший классный чин, военный или чаще статский. В «Шведской спичке» якобы убитый Кляузов — «отставной гвардии корнет». Миниатюра 1883 года «Что лучше?» имеет подзаголовок «Праздные рассуждения штык-юнкера Крокодилова» (штык-юнкер — чин, в артиллерии XVIII века соответствовавший прапорщику[13]), «Торжество победителя» — «Рассказ отставного коллежского регистратора»: чиновник 14-го класса (как пушкинский Самсон Вырин) с упоением рассказывает про «его превосходительство» Алексея Иваныча. В сценке «Свадьба» отец невесты Дашеньки, Жигалов, — тоже «отставной коллежский регистратор», грека Дымбу, повторяющего, что «в Греции все есть», он чуть ли не в порядке самоутверждения, вынося себя на «мировой» уровень, спрашивает: «А коллежские регистраторы есть?» В раннем рассказе «Радость» коллежский регистратор Митя Кулдаров несказанно рад тому, что о нем написали в газете и теперь его имя вся Россия узнает: он в пьяном виде упал под лошадь (насколько иначе писал вроде бы о том же создатель образа Мармеладова!). В «Экзамене на чин» приемщик почтового отделения Фендриков, наделенный «говорящей» фамилией (фендрик — то же, что и прапорщик), еще только сдает экзамен на первый классный чин, добивается «прапорщицкого» статуса, а он уже «прослужил двадцать один год». Чехов безусловно склонен к комической литоте: до коллежского регистратора все-таки дослуживались гораздо раньше и в этом чине почти никогда в отставку не выходили, даже Акакий Акакиевич после него три чина получил (но выше титулярного советника Башмачкины, Девушкины, Мармеладовы не поднимались).
Конечно, у Чехова важен мотив чинопочитания. На нем построен «Хамелеон» (1884). В «Капитанском мундире» (1885) портной Меркулов по-своему хвастается: «Шили мы на господ военных да на особ первых четырех классов. Особа особе рознь… Ежели ты, положим, пятого класса, то ты — пустяки… Приходи через неделю и все готово — потому, окромя воротника и нарукавников, ничего… А ежели который четвертого класса, или третьего, или, положим, второго, тут уж хозяин всем в зубы, и беги в жандармский корпус». У статского советника (чин выше «полковничьего», но еще не «генеральский») шитья на мундире немного, и портной, обшивающий генералов, позволяет себе отзываться о нем почти пренебрежительно. Но это именно хвастовство. Потом оказывается, что всего лишь капитан Урчаев Меркулову за сшитый из его же материала мундир не платит и это для него в порядке вещей, даже вызывает восхищение: «- Сейчас видать настоящих господ!»[14] Важно держится и безграмотный, судя по его речи, капитан Соусов в «сценке из несуществующего водевиля» «Дура, или Капитан в отставке» (1883), разглагольствующий со свахой о том, что ему нужна жена-дура, но не всякая.
Разумеется, чинопочитанием отличаются чиновники — не один Червяков, который умер от того, что на него накричал генерал, хоть и «чужой», после того как он надоел занятому важному лицу своими извинениями. Например, когда в рассказе «Альбом» Кратеров поднес альбом действительному статскому советнику Жмыхову, тот «поцеловался с титулярным советником Кратеровым, который не ожидал такой чести и побледнел от восторга». Но здесь чинопочитание неотделимо от своеобразного холуйского самоутверждения. И особенно — в «Толстом и тонком». Тонкий — не «мелкий»[15], а средний чиновник, получивший первый (низший) орден: «Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею». Этим чином гордился «маиор» Ковалев в гоголевском «Носе». Тонкий допускает, что толстый уже до статского дослужился, а он тайный советник («генерал-лейтенант», в таких чинах и министры были) с двумя звездами, то есть высшими степенями двух орденов, поскольку же для получения высших степеней нужно было иметь низшие, получается, что орденов у толстого минимум шесть, а скорее больше[16]. Тонкий поражен, но чувствует себя отнюдь не униженным тем, что его школьный товарищ вышел в «вельможи». Ему и его семье доставляет радость постоять рядом с таким: «Все трое были приятно ошеломлены». Это синдром Бобчинского, который, ни на какие реальные блага не претендуя, просит Хлестакова просто сказать о его существовании петербургским вельможам, а если случится, то и государю, тогда он хоть чуть-чуть, хоть в чужом разговоре приобщится к их величию[17].
Для самых мелких чиновников не только генерал, но и коллежский асессор (как тонкий), особенно если он секретарь канцелярии, — «шишка». В рассказе «Оратор» Поплавский уговаривает своего приятеля Запойкина сказать прощальную речь над могилой якобы умершего коллежского асессора Вавилонова, секретаря в их канцелярии: «…канцелярский столп, некоторым образом. Неловко такую шишку без речи хоронить». Но это, конечно, не авторское отношение. В «Романе с контрабасом» жених княжны Бибуловой, надворный советник (это на чин выше, чем коллежский асессор, соответствует подполковнику), наделен «говорящей» фамилией Лакеич.
Полковничий же чин у Чехова — безусловный признак жизненного успеха и довольно высокого положения. В рассказе «Отец» (1887) один из сыновей спившегося и опустившегося старика, Саша, женился «на полковницкой дочке из аристократического круга, приданое взял…». За богатого 54-летнего полковника Ягича выходит молодая героиня рассказа «Володя большой и Володя маленький» (1893) Софья Львовна и даже несколько любуется мужем, хотя и изменяет ему. Солиден и полковник Букреев в «Именинах». Но в сценке «Дипломат» (1885) полковник Пискарев комичен в своих попытках «дипломатично» подготовить титулярного советника Кувалдина к известию о смерти его жены.
Мелкие служащие у Чехова не всегда разбираются в чинах, во всяком случае отставной коллежский регистратор Жигалов или телеграфист Ять — в чинах морских. В рассказе «Свадьба с генералом» адмирал был настоящий, но в сценке «Свадьба», переработанной из него, Нюнин приводит на свадьбу отставного капитана 2-го ранга. В ожидании «генерала» он прямо называет чин Ревунова-Караулова, однако комментирует это так: «Не генерал, а малина, Буланже[18]! Не пехота какая-нибудь, не инфантерия, а флотский! По чину он капитан второго ранга, а по-ихнему, морскому, это все равно, что генерал-майор, или в гражданской — действительный статский советник. Решительно все равно. Даже выше».
Ироническое отношение молодого Чехова к знакам социального престижа компактно выражено в каламбурной шутке 1883 года «Мои чины и титулы» («я» здесь отнюдь не авторское):
Я надворный советник. Каждое утро перед уходом на рынок я советуюсь на дворе с дворником по поводу текущих вопросов <…>
Я дворянин — это несомненно. По вечерам я прогуливаюсь по двору, летом люблю спать на дворе, часто беседую с дворником, и собаки мои называются дворняжками <…>
Я был особой IV, III, II и даже I классов, когда учился в гимназии <…>
Я кавалер, потому что имею Анну на шее… и какую Анну! Толстую, краснощекую, строптивую… <…>
Я тайный советник, потому что советуюсь с женой тайно от тещи.
Данный персонаж не только имел (якобы) чин 3-го класса (тайный советник) и более высокие, но и сейчас как бы имеет этот чин («генерал-лейтенантский»), одновременно будучи надворным советником (чин 7-го класса, «подполковничий»). Каламбур с «Анной на шее» впоследствии станет основой уже не юморески, а одного из классических серьезных рассказов Чехова.
«Почерк по чину, или Метаморфозы подписи Карамболева» (1884) — «факсимильное» воспроизведение кратких рукописных текстов чиновника, изображенного А. Лебедевым в три ряда — в разных возрастных и должностных ипостасях. Почерк становится все более неразборчивым, но обозначение повышающихся чинов везде прочитывается: губернский секретарь, надворный советник, действительный статский советник — классы 12-й, 7-й, 4-й.
Есть у Чехова и нейтральные упоминания чинов. Если Дымов в «Попрыгунье» (1892) имеет чин титулярного советника, то это скорее всего ни о чем не говорит: в 31 год титулярный — это не хорошо и не плохо, в общем, нормально, хотя при большом расположении со стороны начальника уже мог бы быть коллежским асессором (такая ассоциация все-таки возможна). В «Палате № 6» «Иван Дмитрич Громов, мужчина лет тридцати трех, из благородных, бывший судебный пристав и губернский секретарь», бросил университет после смерти отца, а из судебных приставов был уволен по болезни; естественно, что он не успел подняться выше второго классного чина. В начале «Душечки» (1898) слова «Оленька, дочь отставного коллежского асессора Племянникова» просто указывают на ее принадлежность к «среднему классу», как бы теперь сказали, — в провинции вырасти сверх чина 8-го класса было трудно. И тут ситуация обычная. В рассказе «Длинный язык» (1886) комический персонаж — побывавшая на курорте в Ялте жена статского советника, фактически пробалтывающаяся о том, о чем хочет умолчать, хотя муж и не думал подозревать ее в чем-то.
Персонажи в чинах выше тайного советника (генерал-лейтенанта), особы 2-го и 1-го классов, «их высокопревосходительства», — полные генералы и фельдмаршалы, действительные тайные советники и государственные канцлеры — в чеховских произведениях практически не встречаются. Исключение — отец Орлова в «Рассказе неизвестного человека» (1893), известный государственный человек с двумя рядами звезд на форменном фраке, а не просто обладатель двух звезд, как толстый (сам Орлов «надел черный фрак и орден, чтобы ехать к отцу поздравлять его с ангелом»), плюс упоминаемые особы 2-го класса в «Капитанском мундире». Но генералов пониже и генеральских родственников у Чехова немало. В «Дяде Ване» Войницкая — вдова тайного советника и мать первой жены профессора. Три сестры в одноименной драме — генеральские дочери. В большом деревенском доме Алехина («Крыжовник», 1898) «из золотых рам глядели генералы и дамы», видимо предки, но отец его наделал долгов, отчасти ради того, чтобы дать сыну образование, и тот живет теперь в деревне, занимаясь сельским хозяйством, чтобы с этими долгами рассчитаться («О любви», 1898). В «Скучной истории» Николай Степанович — тайный советник (по Табели о рангах в то время должности профессора соответствовал чин на два ранга меньший — статского советника[19], но в порядке награждения высокие чины часто давались и без повышения в должности[20]), он же представляет собой «иконостас» как кавалер многих орденов.
Однако на рубеже XIX-XX веков генеральство, тем более по родству, уже далеко не обязательно означает бесспорный жизненный успех, утверждаются другие критерии успеха. Названные персонажи отнюдь не блаженствуют. У всегда все забывающего тайного советника в одноименном рассказе 1886 года «нет свободных денег для поездки в Мариенбад», и его сестра дает ему три тысячи, чтобы он, ставший в тягость всем, уехал из ее поместья. Несчастный старичок-генерал выведен в «Скуке жизни» (1886). В глупом положении оказывается суеверный генерал в рассказе «Тайна» (1887), отразившем модные тогда увлечения спиритизмом. В рассказе «На святках» (1900) старый генерал совсем жалок, в водолечебнице он все время забывает, чтό находится в той или иной комнате. В «Моей жизни» (1896) фигурирует старая разорившаяся генеральша Чепракова. Работник Моисей лет двадцати пяти был любовником генеральши и распоряжался ее деньгами. «Сын генеральши, Иван Чепраков, служил кондуктором на нашей дороге. За зиму он сильно похудел и ослабел, так что уже пьянел с одной рюмки и зябнул в тени. Кондукторское платье он носил с отвращением и стыдился его, но свое место считал выгодным, так как мог красть свечи и продавать их». В «Рассказе неизвестного человека» из гостей Орлова вторым назван Кукушкин, действительный статский советник из молодых, а первым — Пекарский, молодой человек с совсем небольшим чином, «но влияние у него было громадное. Его визитной карточки или записки достаточно было, чтобы вас принял не в очередь знаменитый доктор, директор дороги или важный чиновник; говорили, что по его протекции можно было получить должность даже четвертого класса и замять какое угодно неприятное дело»[21]. И наоборот: уже в раннем рассказе «В Москве на Трубной площади» с учителем обходятся непочтительно, зовут его «ваше местоимение» несмотря на «немалый чин».
Отношение Чехова к генеральским детям определяется отнюдь не их происхождением. Ясно, что трем сестрам он сочувствует гораздо больше, чем их жалкому брату Андрею. В «Доме с мезонином» (1896) отец девушек Волчаниновых «когда-то занимал видное место в Москве и умер в чине тайного советника», у них «хорошие средства», но автор оценивает деловую и деспотичную Лидию и лиричную Женю-Мисюсь едва ли не противоположно. Сугубо отрицательный (как бы не совсем по-чеховски) персонаж — Ольга Дмитриевна в рассказе 1895 года «Супруга». Ее муж Николай Евграфыч, доктор, сын простого деревенского попа, рассматривает фотографию с родителями жены: «Тесть, бритый, пухлый, водяночный тайный советник, хитрый и жадный до денег, теща — полная дама с мелкими и хищными чертами, как у хорька, безумно любящая свою дочь и во всем помогающая ей; если бы дочь душила человека, то мать не сказала бы ей ни слова и только заслонила бы ее своим подолом». Это генеральское семейство у Чехова — единственное в своем роде. Он, с его принципиальным критицизмом в отношении общественных явлений, а не статуса представляющих их лиц, вовсе не склонен к разоблачению «сильных мира сего», которые на самом деле зачастую не такие уж сильные. Если отставной генерал-майор Булдеев в «Лошадиной фамилии» страдает только зубами, то тайный советник Николай Степанович в «Скучной истории» остро переживает свое старческое состояние и одиночество (29-летний писатель удивительно передал чувства и ощущения человека, теряющего жизненные силы и уже готового умереть). Пожалуй, не меньше авторского сочувствия, чем Николай Степанович, вызывает другой старик, другой генерал — действительный статский советник Сорин в «Чайке». И в веселых ранних рассказах особых претензий к генералам нет. Тайный советник в «Толстом и тонком» добродушен и не горд. Генерал в «Смерти чиновника» терпит занудство Червякова до последнего. На «хамелеона» Очумелова воздействует только имя генерала Жигалова, сам он в действии рассказа не участвует, так же как некий генерал в «Злоумышленнике», именем которого задним числом угрожает осужденный Денис Григорьев: «Судьи! Помер покойник барин-генерал, царство небесное, а то показал бы он вам, судьям…» Но зазнайство, да еще зазнайство человека, генеральских чинов пока не достигшего, претит и Чехову, и его персонажам. В «Именинах» и Ольга Михайловна возмущается своим мужем: «Откуда у тридцатичетырехлетнего человека эта солидная, генеральская походка?», — и ее дядя Николай Николаевич, говоривший про «генеральский смех» этого выскочки, соглашается в отношении к нему с графом, которого не любит: «…или он страдает манией величия, или в самом деле права эта старая, выжившая из ума крыса, граф Алексей Петрович, когда говорит, что теперешние дети и молодые люди поздно становятся взрослыми и до сорока лет играют в извозчики и в генералы!»
Персонажи «позднего» Чехова могут назвать чин неточно. В «Трех сестрах» Вершинин — подполковник, но педагог Кулыгин обращается к нему со словом «полковник», хотя он, надворный советник, находится в том же ранге, а Вершинин не возражает. Тут сказывается взгляд самого Чехова, не состоявшего на военной и вообще государственной службе. Разница между чинами полковника и подполковника была большей, чем между другими офицерскими чинами: в 1899 году первый получал в год 3900 рублей жалованья и 189 прибавки к жалованью, а второй соответственно 1740 и 360[22], в совокупности вдвое меньше. У Чехова в генеральском доме субординация не соблюдается. Там вспоминают, что Вершинина, когда он был молодым поручиком, «все дразнили почему-то майором…» или влюбленным майором, воздавая в шутку мнимые, не подобающие почести. Очевидно, интеллигентный псевдомайор относился к ним довольно спокойно. В «Крыжовнике» Иван Иваныч Чимша-Гималайский говорит о себе и своем брате Николае: «Наш отец Чишма-Гималайский был из кантонистов, но, выслужив офицерский чин, оставил нам потомственное дворянство и именьишко». Чехов, возможно, и не знал, что офицерство как таковое уже давно потомственного дворянства не давало: с 1845 года для этого нужно было дослужиться до майора, а с 1856-го — до полковника[23]. Из кантонистов выйти в полковники было делом почти невозможным, но в любом случае Иван Иваныч, ссылаясь на отцовское офицерство вообще, изъясняется неточно. Не следует, однако, считать ошибкой эпизод, когда в повести «Степь» (1888) купец Иван Иваныч Кузьмичов встречает своего маленького племянника Егорушку словами: «- А, господа дворяне!» Мать Егорушки, сестра Кузьмичова, — «вдова коллежского секретаря». Этот невысокий чин (10-го класса) никогда не давал потомственного дворянства, но «мамаша» любила «образованных людей и благородное общество» и «умолила своего брата, ехавшего продавать шерсть, взять с собою Егорушку и отдать его в гимназию». Кузьмичов, хотя он сам внешне больше похож «на чиновника, чем на купца», иронизирует над мнимым дворянством мальчика, а может быть, и желает ему через образование и службу выйти в настоящие дворяне.
В «Крыжовнике» чин Николая Иваныча не назван, сказано лишь, что он «тосковал в казенной палате». Но, очевидно, это был чин не ниже 8-го и не выше 6-го класса, так как в своем имении отставной любитель крыжовника «очень обижался, когда мужики не называли его «ваше высокоблагородие»». Брат Иван Иваныч явно этого не одобряет. Но отношение автора к персонажу зависит не только от его чиновнической спеси. В повести «Дуэль» (1891) доктор Самойленко — человек добрый, в обращении демократичный, а тем не менее падок на лесть (в данном случае это слабость, над которой автор снисходительно посмеивается): он «любил, чтобы фельдшера и солдаты называли его вашим превосходительством, хотя был только статским советником». Статскому советнику полагалось обращение «ваше высокородие», а «превосходительство» — действительному статскому и тайному советникам[24]. Вспомним, как в повести Ф. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» проходимец и демагог Фома Опискин принуждает добрейшего полковника Ростанева обратиться к нему со словами «ваше превосходительство», а у того язык не поворачивается: отслужившему офицеру субординация вошла в плоть и кровь. Но у писателя-врача и персонаж-врач ставит на первое место профессиональную гордость, а не сословную и чиновническую. После того как Лаевский резко потребовал от него «прекратить свое шпионство!», «- Я русский врач, дворянин и статский советник! — сказал с расстановкой Самойленко. — Шпионом я никогда не был и никому не позволю себя оскорблять!» Гордость доктора все же в первую очередь определяется именно тем, что он «русский врач».
Интересно, что молодой Чехов всех более или менее заметных современных ему писателей распределил соответственно «литературной табели о рангах» (1886). Получилась следующая иерархия.
Если всех живых русских литераторов, соответственно их талантам и заслугам, произвести в чины, то:
Действительные тайные советники (вакансия).
Тайные советники: Лев Толстой, Гончаров.
Действительные статские советники: Салтыков-Щедрин, Григорович.
Статские советники: Островский, Лесков, Полонский.
Коллежские советники: Майков, Суворин, Гаршин, Буренин, Сергей Максимов, Глеб Успенский, Катков, Пыпин, Плещеев.
Надворные советники: Короленко, Скабичевский, Аверкиев, Боборыкин, Горбунов, гр. Салиас, Данилевский, Муравлин, Василевский, Надсон, Н. Михайловский.
Коллежские асессоры: Минаев, Мордовцев, Авсеенко, Незлобин, А. Михайлов, Пальмин, Трефолев, Петр Вейнберг, Садов.
Титулярные советники: Альбов, Баранцевич, Михневич, Златовратский, Шпажинский, Сергей Атава, Чуйко, Мещерский, Иванов-Классик, Вас. Немирович-Данченко.
Коллежские секретари: Фруг, Апухтин, Вс. Соловьев, В. Крылов, Юрьев, Голенищев-Кутузов, Эртель, К. Случевский.
Губернские секретари: Нотович, Максим Белинский, Невежин, Каразин, Венгеров, Нефедов.
Коллежские регистраторы: Минский, Трофимов, Ф. Берг, Мясницкий, Линев, Засодимский, Бажин.
Не имеющий чина: Окрейц.
Здесь рядом стоят собственно писатели, с одной стороны, и критики и публицисты — с другой (для сознания XIX века это естественно). Как среди персонажей Чехова практически нет особ первых двух классов, так нет их и в «Литературной табели о рангах», даже Толстой не попал не только в «фельдмаршалы», но и в «полные генералы» и уравнен с давно переставшим писать значительные художественные произведения Гончаровым. Наверно, примешивался личный момент. 4 января 1886 года Чехов писал брату Александру: «Я был поражен приемом, к[ото]рый оказали мне питерцы. Суворин, Григорович, Буренин… все это приглашало, воспевало…»[25] Д. Григорович, чье восторженное внимание воодушевило молодого Чехова, по чьему совету он стал подписываться в печати настоящей своей фамилией[26], поставлен в один ряд с Салтыковым-Щедриным и выше Островского и Лескова, которым «генеральских» чинов уже не досталось. Может быть, Чехов в шутливой форме выражал все же не столько собственные оценки, сколько общественное мнение середины 1880-х годов. Боборыкин, Данилевский и некоторые совсем уж мелкие литераторы воспринимались на одном — «подполковничьем» — уровне с Короленко, а Случевский, ныне признаваемый одним из самых интересных поэтов второй половины XIX века, не дотягивал до «капитана» в отличие от беллетриста Златовратского. Еще здравствовавшего А. Фета Чехов, по-видимому, просто забыл. Низший классный чин получили среди прочих Минский, впоследствии один из первых русских символистов, и небезынтересный прозаик Засодимский. Относительно «не имеющего чина» комментарий сообщает: «О редакторе реакционного журнала «Луч» С. С. Окрейце, который и ранее служил Чехову предметом насмешек и был заклеймен им прозвищем «Юдофоб Юдофобович», см. также в рассказах: «Завещание старого 1883 года», «Елка», «Прощение», «Визитные карточки», «Письма»»[27].
За службу давали ордена. Иногда могли дать за благотворительность. Сам Чехов в 1899 году получил орден Станислава 3-й степени вместе с дворянством и значения этому не придавал[28]. У мелких чиновников и неслужащих в его ранних рассказах орденов нет или есть только низшие, как было и в реальности. Но жажда знаков отличия у них велика. В рассказе «Орден» коллежский регистратор (самым мелким чиновникам орденов обычно не давали) Лев Пустяков (контраст «царственного» или «геройского» имени и снижающей «говорящей» фамилии) выпросил низший орден св. Станислава у поручика Леденцова, чтобы надеть его на обед у купца Спичкина, который «страшно любит ордена и чуть ли не мерзавцами считает тех, у кого не болтается что-нибудь на шее или в петлице. И к тому же у него две дочери…». То есть богатые невесты. Увидев на обеде знакомого, учителя французского языка Трамбляна, Пустяков прикрывает на груди чужой орден. Но тот также прикрывает грудь рукой. Все-таки выясняется, что и у него — орден. «И то был не Станислав, а целая Анна!» Орден св. Анны 3-й степени давали чиновникам не ниже 10-го класса. Для коллежского регистратора (14-й класс) Анна — «целая». «Знай я такую штуку, — думал он, завистливо поглядывая на Трамбляна, беседовавшего со Спичкиным об орденах, — я бы Владимира нацепил. Эх, не догадался!» Орден св. Владимира 4-й степени обычно мог быть получен в чине не ниже 7-го (подполковничьего) класса.
В рассказе «Лев и Солнце» городской голова Куцын добывает у знатного перса орден.
Дело в том, что Куцын имел две медали, Станислава 3-й степени, знак Красного Креста и знак «Общества спасания на водах», и кроме того он сделал себе еще брелок (золотое ружье и гитара, которые перекрещивались), и этот брелок, продетый в мундирную петлю, похож был издали на что-то особенное и прекрасно сходил за знак отличия. Известно же, что чем больше имеешь орденов и медалей, тем больше их хочется, — и городской голова давно уже желал получить персидский орден «Льва и Солнца», желал страстно, безумно. Он отлично знал, что для получения этого ордена не нужно ни сражаться, ни жертвовать в приют, ни служить по выборам, а нужен только подходящий случай.
Орден Льва и Солнца был учрежден в Иране в 1808 году и имел пять классов. В конце XIX века получить этот орден русскому было несложно: его давали чиновникам и офицерам, ездившим в Персию, торговцам, которые вели в ней свои дела, можно было даже купить у персидского консула орденский патент. То есть настоящей наградой это не считалось. На варианте ордена для «неверных» лев мирно лежал на фоне восходящего солнца, лента к звезде полагалась зеленая; «правоверным» давали орден со львом, держащим меч в лапе, лента была голубая или красная[29]. Чеховский Куцын получил этот орден и теперь мечтает получить сербский орден «Такова»: «Хотелось страстно, мучительно». Куцын — не дворянин, не крупный чиновник. Но и карьерист Кукушкин в «Рассказе неизвестного человека», тот самый действительный статский советник из молодых, тянется даже за не ценившимися иностранными орденами и вообще любыми внешними почестями: «За какой-нибудь иностранный крестик или за то, чтобы в газетах напечатали, что он присутствовал на панихиде или на молебне вместе с прочими высокопоставленными особами, он готов был идти на какое угодно унижение…» А Полознев в «Моей жизни» отказался от жизни барина, не по-дворянски себя ведет, и его отчитывает губернатор, «военный генерал с Владимиром на шее». Владимир на шее — 2-й степени — был очень высоким орденом, но пытающийся по-толстовски опроститься герой, безусловно, и на награды смотрит по-толстовски, как на мишуру, знак мнимого достоинства. Напротив, не лишенный тщеславия доктор Самойленко в «Дуэли» не прочь к случаю похвастаться и своим Владимиром не столь высокого достоинства — очевидно, 3-й степени: «Когда он, грузный, величественный, со строгим выражением на лице, в своем белоснежном кителе и превосходно вычищенных сапогах, выпятив вперед грудь, на которой красовался Владимир с бантом, шел по бульвару, то в это время он очень нравился самому себе, и ему казалось, что весь мир смотрит на него с удовольствием». Вспомним, что пожилой Модест Алексеевич в «Анне на шее» мечтает лишь о следующем по старшинству после Анны 2-й степени Владимире низшей степени, 4-й.
В раннем рассказике «Крест» комически обыграны разные значения слова. Прошел слух, что поэт «крест получил». Хозяйка гостиной поражена:
— Вы получили крест? Вы, поэт?! Разве поэты получают кресты?[30]
— От души поздравляю! — жмет ему руку хозяин. — Станислав или Анна? Очень рад… рад очень… Станислав?
Выясняется, что на рукописи поэта стоит крест.
В «Палате № 6» кавалером воображает себя сумасшедший мещанин, служивший сортировщиком на почте (возможное проявление мании величия):
Иногда он подходит к окну и, обернувшись к товарищам спиной, надевает себе что-то на грудь и смотрит, нагнув голову; если в это время подойти к нему, то он сконфузится и сорвет что-то с груди. Но тайну его угадать не трудно.
— Поздравьте меня, — говорит он часто Ивану Дмитричу, — я представлен к Станиславу второй степени со звездой. Вторую степень со звездой дают только иностранцам, но для меня почему-то хотят сделать исключение, — улыбается он, в недоумении пожимая плечами. — Вот уж, признаться, не ожидал!
— Я в этом ничего не понимаю, — угрюмо заявляет Иван Дмитрич.
— Но знаете, чего я рано или поздно добьюсь? — продолжает бывший сортировщик, лукаво щуря глаза. — Я непременно получу шведскую Полярную Звезду. Орден такой, что стоит похлопотать. Белый крест и черная лента. Это очень красиво.
Есть у Чехова беглые упоминания орденов, но специально этому мотиву в его позднем творчестве посвящен рассказ «Анна на шее» (1895). Как с относительно высокими чинами полковника и подполковника у него вышла путаница, так вышла она и с относительно высокой степенью ордена. Модест Алексеевич ждет «орден святыя Анны второй степени» и рассказывает молодой жене случай с сослуживцем Косоротовым, которому его сиятельство после награждения этим орденом сказал: «Значит, у вас теперь три Анны: одна в петлице, две на шее». «На шее» кроме ордена — жена. Но далее Чехов, говоря о Модесте Алексеевиче, еще не получившем Анну 2-й степени, пишет: «…не спеша снял с шеи орден», позже вошел к жене без сюртука, «чтобы перед ее трюмо надеть себе на шею орден». Анна 3-й степени, предшественница 2-й, носилась в петлице. Чехов словно забыл о каламбуре, который в конце рассказа его сиятельство повторяет уже по отношению к Модесту Алексеевичу, надеявшемуся, что с ним этого не будет.
«Его (ваше) сиятельство» — титулование князей и графов. В «Анне на шее» оно так и не конкретизируется даже в авторской речи: «…публика вдруг расступилась и мужчины вытянулись как-то странно, опустив руки… Это шел к ней его сиятельство, во фраке с двумя звездами». В произведениях Чехова немало титулованных особ. Иногда их упоминания нейтральны. Такова фамилия барона Дронкеля в рассказе «В ландо». Аристократы — люди известные, попадание их фамилий в литературу, в вымышленные ситуации могло навлечь на автора неприятности, и он иногда может назвать графа только по имени-отчеству (например, в «Именинах» ждут графа Алексея Петровича, который так и не приехал), оставить от фамилии только первую букву (в «Человеке в футляре» Буркин «каждое лето гостил у графов П.») или заменить ее условной латинской («Рассказ старшего садовника»: «В оранжерее графов N. происходила распродажа цветов») либо по-толстовски изменить фамилию — так, в повести «Степь» фигурирует графиня Драницкая, в фамилии которой первая буква Б известной графской фамилии, по происхождению польской, заменена буквой Д. Сначала этот персонаж появляется без фамилии, а обращение «ваше сиятельство» в представлении только что проснувшегося мальчика как бы материализуется: «Посреди комнаты стояло, действительно, сиятельство в образе молодой, очень красивой и полной женщины в черном платье и в соломенной шляпе». Далее отец Христофор и Кузьмичов называют друг другу ее фамилию. В следующей главе последний вспоминает графиню:
— Да и здорово же обирает ее этот Казимир Михайлыч! В третьем годе, когда я у нее, помните, шерсть покупал, он на одной моей покупке тысячи три нажил.
— От ляха иного и ждать нельзя, — сказал о. Христофор.
— А ей и горюшка мало. Сказано, молодая да глупая. В голове ветер так и ходит!
Позже Егорушка воображает себе мертвыми тех, кого знает, включая графиню Драницкую, только себя самого представить мертвым не может.
И ближе к концу повести говорится, что купец Варламов «всегда «кружится» и имеет денег гораздо больше, чем графиня Драницкая». Здесь уже замена буквы Б на Д довольно отчетливо семантизируется: безалаберная графиня «ободрана» бессовестным управляющим.
В «Драме на охоте» (1884) фамилия графа Карнеева скорее всего вымышленная.
Графские фамилии у Чехова (не только Драницкая) тяготеют к польским. Титул графа Петр I заимствовал с Запада, а в Российской империи был собственный Запад — Польша, изобиловавшая шляхтой, в том числе титулованной. Портной Меркулов в «Капитанском мундире» рассказывает: «Помню это, шили мы на гофмейстера графа Андрея Семеныча Вонляревского». «То была она!» — рассказ полковника о Польше, где находится имение графа Боядловского. В драматургии граф Шабельский — дядя Иванова. Явное исключение — граф Алексей Петрович в «Именинах», упоминаемый только на русский лад, по имени-отчеству. Иногда на съезде (видимо, судейском) вместо него, крестного отца Ольги Михайловны, важно председательствовал ее муж Петр Дмитрич. «В своем обращении с адвокатами он несколько подражал графу Алексею Петровичу, но у графа, когда тот, например, говорил: «Защита, помолчите немножко!» — это выходило старчески-добродушно и естественно, у Петра же Дмитрича грубовато и натянуто». На именины к провинившемуся заместителю граф не приехал. Ольга Михайловна высказывает мужу свое сожаление.
— Я очень рад, что он не приехал, — солгал Петр Дмитрич. — Мне этот юродивый надоел пуще горькой редьки.
— Но ведь ты до обеда ждал его с таким нетерпением!
Плебей Чехов определенно предпочитает аристократа выскочке.
Титул князя в произведениях Чехова преимущественно восточный, тоже в соответствии с действительностью. «Из всех 250 существовавших на Руси княжеских фамилий 56% составляли грузинские князья. Пожалованием этот титул почти не давался. Нередко семьи с княжескими фамилиями бывали бедными»[31]. «Такой наплыв князей татарской, мордовской, грузинской и частию горской породы в наше титулованное дворянство объясняется тем, что в XVI и преимущественно в XVII веках русские государи <…> ревнуя о распространении православия между татарами и мордвою, приказывали принимавших православную веру татарских мурз и мордовских «панков» писать княжим именем <…> Князей из татар у нас было и есть такое множество, что и ныне (в 1886 году. — С. К.) в простом русском народе каждого татарина называют князем, да и он считается таковым, хотя и торгует в разнос старым платьем или халатами, а то и казанским мылом»[32]. В пьесе М. Горького «На дне» князем величают именно крючника-татарина. Другой татарин-старьевщик упоминается в поэме Блока «Возмездие», когда речь идет о 1880-х годах:
…Собака под ноги суется,
Калоши сыщика блестят,
Вонь кислая с дворов несется,
И «князь» орет: «Халат, халат!»
В «маленьком романе» Чехова «Зеленая Коса» фигурируют князья Микшадзе и приятель Микшадзе князь Чайхидзев — фамилия последнего на конце русифицирована, так как он екатеринославский помещик. Хозяйка дачи представлена автором как «жена не то грузина, не то черкеса-князька». Князь и княжна Бибуловы в «Романе с контрабасом» — стилизация восточной фамилии. В «Пустом случае» действует захудалый князек, брюнет «восточного пошиба». Похожая на восточную княжеская фамилия — в «Ариадне»:
…когда она еще жила в Москве у тетки, к ней сватался некий князь Мактуев, человек богатый, но совершенно ничтожный. Она отказала ему наотрез. Но теперь иногда ее мучил червь раскаяния: зачем отказала. Как наш мужик дует с отвращением на квас с тараканами и все-таки пьет, так и она брезгливо морщилась при воспоминании о князе и все-таки говорила мне:
— Что ни говорите, а в титуле есть что-то необъяснимое, обаятельное…
Она мечтала о титуле, о блеске, но в то же время ей не хотелось упустить и меня.
«В то же время» — ситуация очень характерная. Конечно, наличие титула оставалось признаком светскости, карьеры, а иногда и богатства, как в рассказе «Жена» (но там знаковой выступает фамилия, известная своим исключительным богатством, персонально же никто не имеется в виду): «Денег нет, хлеба нет, а работников полон двор, как у графа Шереметьева». В рассказе «В приюте для неизлечимо больных и престарелых» дедушка говорит о прошлом: «- У нас во всей губернии было только три великих человека: граф Егор Григорьич, губернатор и я». В «Дуэли» энергичный зоолог фон Корен, приходя к доктору Самойленко, прицеливается из пистолета в портрет князя Воронцова, знаменитого вельможи. Но здесь уже почтения к официальному статусу отнюдь нет. Социальная роль титулов девальвируется больше, чем роль чинов. В «Зеленой Косе» дочь князя и невеста другого князя предпочла ему отставного поручика Егорова, который однажды «завел ни к селу ни к городу речь о кавказских князьях, потом вытащил из кармана «Стрекозу» и имел дерзость в присутствии княгини Микшадзе прочесть следующее: «Тифлис хороший город. К числу достоинств прекрасного города — в котором «князья» даже улицы метут и сапоги в гостиницах чистят — принадлежит…» и т. д.». В смешном положении оказалась княжна Бибулова («Роман с контрабасом»). В рассказе «Раз в год» княжна, хозяйка маленького трехоконного домика, сморщенная старушка, ожидает визитеров-поздравителей. «У нее должны быть: барон Трамб с сыном, князь Халахадзе, камергер Бурластов, кузен генерал Битков и многие другие…» Их поведение не будет изысканно аристократическим: «Князь Халахадзе споет что-нибудь, а генерал Битков два часа будет просить у нее розу…» Его сиятельство князь Жан (Иван Михайлович) вовсе отказывается наносить визит старой тетке: «Этот обычай давно уже устарел…» Он поедет, если у нее будет коньяк, также хотел бы получить сто рублей. Старый Марк, слуга княжны, собирает для него пятьдесят рублей в своих сундуках. Некогда богатый граф Карнеев в финале «Драмы на охоте» выглядит так: «На извозчике, затылком к нам, сидела маленькая, согбенная фигурка в поношенной шляпе и с полинявшим воротником. Трудно было узнать в ней участника драмы!»
Пока в гораздо лучшем положении довольно молодая княгиня в одноименном рассказе 1889 года (лишь в начале Чехов сообщает ее имя-отчество — Вера Гавриловна, потом же именует капризную и самовлюбленную даму только титулом), но и она постоянно жалуется, например, говорит доктору, уволенному ею пять лет назад без объяснения причин, а недавно потерявшему жену: «Вы знаете, я замуж вышла… из графини стала княгиней. И уже успела разойтись с мужем <…> Много бог послал мне испытаний! Вы, вероятно, тоже слышали, я почти разорена. За долги моего несчастного мужа продали у меня Дубовки, и Кирьяково, и Софьино. Остались у меня только Бараново да Михальцево. Страшно оглянуться назад: сколько перемен, несчастий разных, сколько ошибок!» Доктор, решившись, выкладывает княгине всю правду о ней. Он говорит, в частности: «Простой народ у вас не считают людьми. Да и тех князей, графов и архиереев, которые приезжали к вам, вы признавали только как декорацию, а не как живых людей. Но главное… главное, что меня больше всего возмущает, — иметь больше миллиона состояния и ничего не сделать для людей, ничего!»
Но и после длинной речи доктора княгиня продолжает считать себя непонятой и не оцененной по достоинству. Ночью в покоях монастыря, который она иногда навещает, считая себя чуть ли не его благодетельницей, княгиня предается праздным мечтам о том, как «она откажется от своего княжеского титула, от роскоши и общества, уйдет в монастырь, и никому ни одного слова упрека; она будет молиться за врагов своих, и тогда все вдруг поймут ее, придут к ней просить прощения, но уж будет поздно…». Правда, на следующий день интеллигентный доктор перед ней действительно повинился.
Титулованный дворянин в прозе Чехова может выступить и откровенным деспотом почти в духе крепостнических времен. В рассказе 1885 года «Егерь» зазнавшийся егерь Егор Власьич, как его величает собственная жена Пелагея, с которой он не живет, говорит ей: «- Не волей венчаны… Нешто забыла? Графа Сергея Павлыча благодари… и себя. Граф из зависти, что я лучше его стреляю, месяц целый вином меня спаивал, а пьяного не токмо что перевенчать, но и в другую веру совратить можно. Взял и в отместку пьяного на тебе женил… Егеря на скотнице! Ты видала, что я пьяный, зачем выходила? Не крепостная ведь, могла супротив пойти!» Простолюдину привычнее называть графа по имени-отчеству, а не по фамилии.
В рассказе «Отставной раб» вспоминаются князь Свинцов и баронесса фон Туссих. Княжеская фамилия звучит неаристократично, а фамилии графа Шкаликова в «Романе с контрабасом» и князя Фингалова (на этот раз «западная») в рассказе «Вверх по лестнице» — комично. В «Зеленой Косе» фигурирует харьковский барон-юрист, но настоящий, как Тузенбах в «Трех сестрах», а в рассказе «Барон» так дразнят уже лет двадцать старика суфлера в театре; в «Учителе словесности» Графом Нулиным кличут коня.
И чины, и титулы, и ордена как объект вожделения особенно сконцентрированы в юмористическом рассказе «Женское счастье» (1885). На похоронах генерал-лейтенанта Запупырина присутствуют чиновники Пробкин и Свистков с женами. Жен помощник пристава пропустил через толпу. Пробкин говорит: «…а нас с тобой, будь мы хоть статские советники, ни за что не пустят». И далее:
А возьмите чины! Чтоб достигнуть, положим, статского советника (о генеральском чине мелкий чиновник мечтать не смеет, в помыслах своих останавливается перед ним. — С. К.), мне или тебе нужно всю жизнь протрубить, а девица в какие-нибудь полчаса обвенчалась со статским советником — вот уж она и персона. Чтоб мне князем или графом сделаться, нужно весь свет покорить, Шипку взять, в министрах побывать, а какая-нибудь, прости господи, Варенька или Катенька, молоко на губах не обсохло, покрутит перед графом шлейфом, пощурит глазки — вот и ваше сиятельство… Ты сейчас губернский секретарь… Чин этот себе ты, можно сказать, кровью и потом добыл; а твоя Марья Фоминишна? За что она губернская секретарша? Из поповен и прямо в чиновницы. Хороша чиновница!
А затем:
Твоя Марья Фоминишна может смело со статским советником под ручку пройтись, а возьми-ка ты статского советника под руку! Возьми-ка, попробуй! В нашем доме, как раз под нами, брат, живет какой-то профессор с женой… Генерал, понимаешь, Анну первой степени имеет, а то и дело слышишь, как его жена чешет: «Дурак! дурак! дурак!» А ведь баба простая, из мещанок.
И про «нашего генерала» чиновник вспоминает, как его жена, бывшая кухарка, поносила, сочувствует высокопоставленному лицу:
Тайный советник, Белого Орла[33] имеет, начальства над собой не знает, а бабе поддался… Ба-альшие, брат, привилегии у женского пола! Но… снимай шапку! Несут генерала… Орденов-то сколько, батюшки светы! Ну, что, ей-богу, пустили дам вперед, разве они понимают что-нибудь в орденах?
Опять синдром Бобчинского: нет надежды самому украситься орденами, так хоть посмотреть на них вблизи, хоть со стороны приобщиться к чужому величию.
Чехов как художник постарался, чтобы люди на помпезное величие поменьше зарились. Но «понимать что-нибудь в орденах», так же как в чинах и титулах, общественных классах и сословиях, и сейчас не мешает ни женщинам, ни мужчинам.
Примечания
[1] Громов М. Рассказы и повести А. П. Чехова // Чехов А. П. Рассказы и повести. М.: Правда, 1981. С. 4. Примечание М. Громова: «По-видимому, Чехов — один из самых населенных писателей мировой литературы. В «Человеческой комедии» Бальзака, по данным французских литературоведов, около трех тысяч персонажей» (там же).
[2] См.: Кормилов С. И. Чины и ордена персонажей в романе «Война и мир» // Вестник Московского ун-та. Сер. 9. Филология. 2003. № 6.
[3] Федосюк Ю. А. Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века. 5-е изд., испр. М.: Флинта; Наука, 2002. С. 88.
[4] Произведения Чехова цитируются по изданию: Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в 30 тт. Сочинения в 18 тт. М.: Наука, 1974-1982.
[5] Аналогичный случай отмечает Ю. Федосюк: «Андрей Прозоров, член думской управы («Три сестры» Чехова), вскипает, когда сторож говорит ему «Андрей Сергеевич», а не «ваше высокоблагородие». Тогда Ферапонт титулует его «ваше высокородие». Многие думают, что Ферапонт понижает титул, либо путает. На самом деле сторож, видимо, чтобы избавиться от попреков, повышает титул Прозорова на целую ступень: высокородие выше высокоблагородия» (Федосюк Ю. А. Указ. соч. С. 107-108). В рассказе «Тайный советник» Победимский, учитель мальчика-рассказчика, адресуется к тайному советнику с обращением более высокого класса, чем положенное «ваше превосходительство»: «- Честь имею представиться вашему высокопревосходительству…»
[6] Щеглов М. «Русский лес» Леонида Леонова // Щеглов М. Любите людей. Статьи. Дневники. Письма. М.: Советский писатель, 1987. С. 308.
[7] Чехов А. П. Указ. изд. Письма в 12 тт. Т. 1. М.: Наука, 1974. С. 174, 176. Советские составители сборника «А. П. Чехов о литературе» (М.: Гослитиздат, 1955) изъяли из этого письма слова про «коллежских регистраторов, не дающих жить их п[ревосходительст]вам» (с. 28). Чтобы писатель выглядел прогрессивным, он должен был непременно заступаться за нижестоящих и разоблачать вышестоящих.
[8] Громов М. Указ. соч. С. 11. В той же статье о Чехове сказано: «Анализируя тему страха, пришлось бы перебрать все множество его юморесок, рассказов, повестей, пьес; пришлось бы вспомнить и «записную книжку одного мыслящего коллежского регистратора, умершего в прошлом году от испуга», и «Маску», и «Страх», написанный в 1892 году, одновременно с «Палатой № 6», и «Архиерея», где преосвященный Петр никак не мог привыкнуть к страху, какой он, сам того не желая, возбуждал в людях…» (там же). А о «Человеке в футляре» Вл. Катаев пишет как о навеянном «недавним прошлым — страхом Александра III, который прятался от запуганных им подданных в Гатчине» (А. П. Чехов. Энциклопедия / Сост. и науч. ред. В. Б. Катаев. М.: Просвещение, 2011. С. 206).
[9] При этом смех Чехова больше всего заострен по отношению к чиновникам. «Большей частью его сатира строится на житейских историях из чиновничьего быта» (Полоцкая Э. А. Антон Чехов // Русская литература рубежа веков (1890-е — начало 1920-х годов). Кн. 1. [М.]: Наследие, 2000. С. 394). «Особенно часто Чехов извлекает комический эффект из ситуаций, связанных с невозможностью безошибочно сориентироваться в иерархическом мире разных чинов, званий, орденов, состояний, и из недоразумений, вытекающих из этой социальной, разветвленно обозначенной пестроты и неравенства («Двое в одном», «Толстый и тонкий», «Орден», «Маска», «В бане» и др.). Чины и люди — постоянная тема Чехова-юмориста, и она также может быть истолкована в более широких и универсальных категориях ориентации человека в окружающем его мире», — пишет Вл. Катаев в энциклопедической статье «Творческий путь А. П. Чехова» (А. П. Чехов. Энциклопедия. С. 42).
[10] См.: Ожегов С. И. Словарь русского языка. 8-е изд. М.: Советская энциклопедия, 1970. С. 233.
[11] См.: Канторович В. «Ты» и «вы» // Канторович В. История инженера Ганьшина. Очерки. М.: Советский писатель, 1976. С. 229.
[12] М. Громов отмечал: «Многие рассказы и юморески, в особенности ранние, писались «на злобу дня», и когда в «Библиографии», например, говорилось, что «вышли из печати и продаются новые книги: Об отмене пошлины на бамбуковые палки, вывозимые из Китая. Брошюра. Цена 40 к. Искусственное разведение ежей. Для фабрикующих ежовые рукавицы. Соч. отставного прапорщика Раздавилова. Ц. 15 к. Издание общедоступное… Способ уловлять вселенную. Брошюра урядника Людоедова-Хватова. Ц. 60 к.» — то современники, люди, жившие в эпоху Победоносцева, понимали, о чем идет речь, как понимали «Письмо к ученому соседу», «Суд», «Дочь Альбиона», «Унтера Пришибеева»» (Громов М. Указ. соч. С. 13).
[13] См.: Федосюк Ю. А. Указ. соч. С. 118.
[14] Л. Тимофеев рассказывал, как стиховед и переводчик Г. Шенгели уже после революции нанял за крупную сумму извозчика, который, доставив его на место, потребовал оплату гораздо бόльшую: «Совершенно не ту. Тот говорит: «Нет, нет». А он говорит: «Тогда чемодан не отдам», — и стал заворачивать лошадь. Тогда Шенгели вскипел и дал, как принято говорить, этому извозчику в ухо. Извозчик сразу смяк и подобревшим голосом произнес: «Так бы и говорили, что барин», — и, удовлетворенный, уехал» (Тимофеев Л. И., Поспелов Г. Н. Устные мемуары. М.: МГУ, 2003. С. 33). Холуйское почтение к «барам» бывало вполне бескорыстным.
[15] Есин А. Б. Принципы и приемы анализа литературного произведения. М.: Флинта; Наука, 1998. С. 63. В энциклопедии «А. П. Чехов» для А. Степанова рассказ «Муж» (1886), герой которого Шаликов имеет чин коллежского асессора, — «один из лучших рассказов Чехова о «маленьком человеке»», «мелком чиновнике», который в противоположность гуманистической традиции русской литературы показан не жертвой общества, а «скрытым деспотом, готовым воспользоваться первой возможностью, чтобы унизить и обидеть того, кто попал к нему в зависимость» (с. 121); в статье же Сергея Дмитренко о Н. Златовратском сказано: «В «Литературной табели о рангах» (1886 <…>) Чехов возводит Златовратского и своего приятеля Баранцевича в ранг титулярных советников (9-й класс по Табели о рангах), но это не мешает ему высказываться критически как о Баранцевиче, так и о Златовратском» (с. 431). Конечно, не мешает, коль скоро чин, в который Чехов «возводит» этих писателей, стал синонимом бедняги-неудачника.
[16] По старшинству ордена (для статских чиновников) до второй звезды включительно располагались в такой последовательности: Станислав 3-й степени, Анна 3-й, Станислав 2-й, Анна 2-й, Владимир 4-й, Владимир 3-й, Станислав 1-й, Анна 1-й, итого восемь орденов (Федосюк Ю. А. Указ. соч. С. 135-136, 140).
[17] См.: Кормилов С. И. Социокультурные аспекты комизма в «Ревизоре» Гоголя // Русская классическая литература: современное прочтение и методика изучения. М.: МИОО, 2009. С. 64.
18 Примечание И. Твердохлебова: «Французскому генералу Ф.- Э. Буланже (1837-1891) пресса создала шумную славу и репутацию «героя». В 1886-1887 гг. был военным министром, затем возглавил движение «национального протеста». Разоблаченный в связях с монархистами, в апреле 1889 г. бежал в Бельгию» (Чехов А. П. Указ. изд. Сочинения в 18 тт. Т. 12. С. 379). Вместе с тем по-французски «boulanger» значит булочник. Можно подумать, что Нюнин путает это слово со словом «бланманже» — сладкое (букв. «белое») кушанье, десерт, оно ведь следует за словом «малина».
[19] См.: Раскин Д. И. Исторические реалии российской государственности и русского гражданского общества в XIX веке // Из истории русской культуры. Т. V (XIX век). М.: Языки русской культуры, 2000. С. 826-827.
[20] См.: Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М.: Мысль, 1978. С. 46-47.
[21] В это время и высшая власть могла пренебречь нормами Табели о рангах — «ряд ведомств начали пополняться лицами, переходящими с частной службы на государственную, а следовательно, либо не имевшими чинов, либо находившимися в чинах, не соответствующих занимаемому ими положению. Так, С. Ю. Витте, управляющий юго-западными дорогами, в момент его назначения директором Департамента железнодорожных дел имел чин IX класса (титулярного советника), а получил сразу чин IV класса — действительного статского советника» (Зайончковский П. А. Указ соч. С. 49), то есть попал сразу из «капитанов» в «генерал-майоры».
[22] См.: Волков С. В. Русский офицерский корпус. М.: Воениздат, 1993. С. 347.
[23] См.: Кузнецов А. Табель о рангах // Глагол. Литературно-художественный альманах. М.: Прометей, 1990. С. 161.
[24] В 1890 году Чехов по дороге на Сахалин останавливался в Нерчинске в гостинице Мокеева. Местный корреспондент и краевед И. Багашев записал в дневнике: «Мокеев — старая лиса: всех приезжающих называет «ваше превосходительство» и никто не возражает, только г. Чехов ему по поводу себя сделал замечание» (Дмитриев Е. А. А. П. Чехов в Забайкалье // Забайкалье (Чита). 1954. № 7. С. 208).
[25] Чехов А. П. Указ. изд. Письма в 12 тт. Т. 1. С. 175.
[26] См.: А. П. Чехов. Энциклопедия. С. 13.
[27] Чехов А. П. Указ. изд. Сочинения в 18 тт. Т. 5. С. 614.
[28] Для нечиновных же служак наличие ордена у человека могло означать его официальный статус и даже политическую благонадежность. М. Л. (М. В. Лавров) в публикации 1910 года «А. П. Чехов в девятидесятых годах: по личным воспоминаниям» сообщал со слов самого писателя: «Ехал А. П. Чехов из заграницы и вез с собой для своей домашней библиотеки заграничные русские издания. Как быть на границе при осмотре? Книги помещались в небольшом чемодане.
— Тогда, — рассказывал А. П. Чехов, — я пристегнул Станислава на видном месте к внутренней крышке глухого отделения чемодана, в котором и лежали книжки. Чиновник раскрыл чемодан и, увидев Станислава, только и сказал «а» и с глупой улыбкой поспешил захлопнуть чемодан» (Чеховиана. Из века XX в XXI. Итоги и ожидания. М.: Наука, 2007. С. 247).
[29] См.: Всеволодов И. В. Беседы о фалеристике. Из истории наградных систем. М.: Наука, 1990. С. 119-120.
[30] За все время существования Российской империи был один-единственный случай награждения за литературные заслуги: А. Фет в 1885 году получил орден св. Анны 2-й степени и со следующего года пользовался покровительством великого князя Константина Константиновича (см.: Кошелев В. А. Афанасий Фет: Преодоление мифов. Курск: Курский гос. ун-т, 2006. С. 323-324), который как поэт К. Р. (то есть К. Романов) почитал себя фетовским учеником. Фет был штабс-ротмистром гвардии в отставке. Этот чин соответствовал чину армейского майора. Майору можно было дать Анну 2-й степени минуя низшие степени орденов.
[31] Кузнецов А. Указ. соч. С. 164.
[32] Карнович Е. П. Родовые прозвания и титулы в России и слияние иноземцев с русскими. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1886 (репринт — М.: СИМПА, 1991). С. 176-177.
[33] Орден Белого Орла считался выше орденов св. Анны 1-й степени и Владимира 2-й (см.: Мурашев Г. А. Титулы, чины, награды. СПб.: Полигон, 2000. С. 159).