Вопросы литературы, 1996, №4
На первый взгляд заглавие книги И. Есаулова могло бы звучать короче: «Правильное [мое] прочтение «Миргорода». На самом деле в нем заключена иная и в чем-то даже противоположная мысль.
Историко-литературная задача, поставленная автором,- определить единство гоголевского «Миргорода» как цикла, состоящего из четырех повестей, в частности обосновать его деление на две части и заданную последовательность повестей. Наличие единства предполагается априорно. Хотя проблему этого единства поставил еще Г. Гуковский, она, по мнению И. Есаулова, либо игнорируется гоголеведами, либо решается неудовлетворительно. Он едва ли не нарочно привел мнения почти всех отечественных литературоведов, писавших о «Миргороде» в последние десятилетия, – и хороших, и посредственных, и совсем плохих, – чтобы нерешенность проблемы сомнений не вызывала. Наиболее распространенная точка зрения состоит в том, что Гоголь якобы противопоставлял героику «Тараса Бульбы» пошлости старосветских «существователей», а страшной историей гибели Хомы Брута оттенял убожество персонажей повести о ссоре двух Иванов. Третий Иван – Есаулов – задает сразу ряд вопросов: «Почему уже после «развенчания» старосветских помещиков дается сходное противопоставление? Как мотивировать тот факт, что в первой части сборника вторая повесть «опровергает» первую, а во второй части, напротив, первая повесть «опровергает» вторую? Непроясненной оказывается логика авторской последовательности» (с. 19).
Далее вполне убедительно доказывается, что никакого разоблачения старосветских помещиков у Гоголя нет, что писатель показывает нам идиллию, хотя и обреченную на разрушение. Первая повесть «Миргорода» рассматривается как «соединительное звено» между ним и первым сборником Гоголя, в котором Ю. Лотман отмечал «общий идиллический тон» 1. Идилличность усиливается реминисценцией из Овидия (Филемон и Бавкида), она развернута в нескольких аспектах, включая «дробление» еды. «Тарас Бульба» при всех отличиях героического от идиллического не противопоставляется «Старосветским помещикам» (еще Герцен сближал славного запорожца и Афанасия Ивановича, героев обеих повестей первой части, говоря о них как о «простодушных, грациозных образах» 2 ), две восходящие к архаике нормы «не опровергают, а скорее, оттеняют друг друга» (с. 41), в начале «Тараса Бульбы» приглашение к еде и отдыху напоминает о старосветских помещиках, хотя, конечно, здесь идиллика – только фон, средство создания иного типа целостности. Бульбе отнюдь не приходится преодолевать «в себе личное во имя всеобщего» 3, тогда это была бы трагическая, а не героическая в точном смысле слова личность, – «отцовское чувство в нем совпадает, сливается с преданностью Родине, они синкретичны» (с. 47). А размышляя о том, предавать ли земле убитого Андрия, он думает не о своих отцовских чувствах, но о рыцарской чести и доблести, которую надлежит уважать даже и в изменнике. Сама же схватка отца с сыном, напоминает И. Есаулов, характерна именно для эпической традиции, равно как и тягостность одиночества – для Остапа ли в момент казни, для самого ли Тараса, который, когда «остался один», «чувствовал в первый раз в жизни беспокойство».
«Начало «Вия» является как бы непосредственным продолжением «Тараса Бульбы» (с. 55) ввиду очевидного сходства казацкого и бурсацкого братства. Однако Хома Брут отпадает от своего братства, так как, в отличие от предыдущих героев, он изменяется, что в конце концов делает повесть трагической по типу ее целостности, хотя два товарища Хомы, Халява и Тиберий Горобець, не эволюционируют и остаются в границах своего прежнего мира. «Открытость» для повествователя мыслей и чувств персонажей произведения героического типа целого находится в резком контрасте с «закрытостью» миропорядка для трагического героя, а самого героя для других персонажей (т. е. для миропорядка) в «Вие»…» (с. 65). «Вий» со всеми его чудесами интерпретируется, с опорой на образы двух оставшихся в живых бурсаков, как открывающий дорогу жизненной прозе повести о ссоре двух Иванов. «Замечательно, что в произведении ни разу не говорится о частной, человеческой «обиде», безотносительно к «чести», «фамилии», «чину», «званию» (с. 67). Наряду с основными персонажами повести о ссоре исследователь критикует повествователя, вдруг прибегая к форсированному морализаторству: неспособный «положить душу свою за друзей своих», повествователь спешит поскорее проститься (как будто его присутствие действительно что-то могло изменить в этом мире и даже в этой ситуации). И. Есаулов характеризует финальную фразу «Скучно на этом свете, господа!» и два эпиграфа к циклу, передающие авторскую насмешку над Миргородом (при том, что действие происходит в этом городе лишь в последней повести), как весьма значимое «обрамление»: «…для автора этот таинственный Мир-город обладает своей загадкой, требующей разрешения» (с. 79).
По мысли исследователя, от повести к повести цельный мир все более превращается в «нарочито невеликий» (гоголевская вставка в эпиграф-характеристику Миргорода из «Землеописания Российской империи…» Е. Зябловского 1810 года) город.«Наказание за преступление человечеством идиллического завета любви к ближнему своему, как нам кажется, последовательно проходит через все повести цикла» (с. 37). Мир старосветских помещиков находится как бы в «золотом» веке; в «Тарасе Бульбе», вопреки хронологии, – «серебряный» век, «где герои уже имеют врагов и есть насильственная смерть. «Медный» век представлен в «Вие», главный герой которого находит врага в своей собственной субъективности, и, наконец, «железный» – в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (с. 80). Но линейное развертывание «эстетического сюжета» сборника не исчерпывает его единства, присутствует и встречная тенденция смыкания крайних повестей: тут и там есть рассказчик и два главных героя, однако полное их слияние в первой повести сменяется полным разобщением в четвертой, а рассказчик, не будучи идиллическим героем, приемлет старосветских помещиков, но, приемля двух Иванов, сатирически осмеянных, сам вместе с ними становится «объектом сатирической самоиронии» (с. 80).
В первой части цикла И. Есаулов отмечает совпадение личного со сверхличным в идиллическом и героическом вариантах, во второй – разрушение гармонии личности и мира. Эта «мифологическая» модель в православном контексте русской литературы, о котором И. Есаулов говорит во всех своих основных публикациях4, предстает «последовательным отступлением (апостасией) от евангельского завета любви к ближнему» (с. 81) и от православной соборности. Одиночество в каждом случае оказывается наиболее неестественным состоянием для героев. Художественную концепцию «Миргорода» исследователь обозначает «как «ностальгию» одинокого личного существования по родству со сверхличным, ностальгию «города» по «миру» (с. 83).
Изложенная концепция слишком стройна, чтобы быть вполне убедительной. Скажем, наличие двух частей и объединение в них именно тех, а не иных повестей скорее всего объясняется очень просто. Апеллируя к двухтысячелетней традиции, И. Есаулов вместе с тем применяет к XIX веку те критерии единства, которые выработались в XX веке, когда даже сборники лирических стихотворений осознавались прежде всего как цельные книги и сюжет одного из лучших романов столетия – «Мастера и Маргариты», – созданного литературным (но не вполне духовным) потомком Гоголя, мог состоять из, казалось бы, несовместимых по характеру и тону линий. А в 30-е годы XIX века деление книги на части обычно имело другое назначение, чем деление произведения на главы, и не было смысловым. Оно обусловливалось традицией издания книг маленькими карманными томиками5, и слово «часть» сплошь и рядом значило то же, что и «том». Так вот Гоголь элементарно не мог объединить в двух частях-томах, какими и был издан в 1835 году «Миргород», свои четыре повести иначе, чем объединил: маленьких «Старосветских помещиков» с большим «Тарасом Бульбой» и две средние по объему повести. И. Есаулов, работая по собранию сочинений, не задумался над тем, что значило слово «часть» для Гоголя. Его книжка основана на имманентном анализе одного сборника писателя. Очевидно между тем, что к «Вечерам на хуторе близ Диканьки» с их двумя частями и включением во вторую – в качестве предпоследней – повести «Иван Федорович Шпонька и его тетушка», а тем более к «Арабескам», где наряду с повестями напечатаны статьи, применить изощренную методику И. Есаулова было бы мудрено.
Перед литературоведением стоит труднейший вопрос о том, был ли творческий и жизненный путь Гоголя единым, или можно говорить в лучшем случае о каком-то весьма относительном единстве.
Казалось бы, наблюдения И. Есаулова должны способствовать прояснению этого вопроса. Но имманентный подход, при котором о сравнении построения «Миргорода» со сборниками других писателей того же времени тем более нет речи, ставит наши ожидания под сомнение.
В книжке лишь затронут вопрос о связи «Миргорода» с «Вечерами на хуторе…», но автор придает большой смысл подзаголовку «Повести, служащие продолжением Вечеров на хуторе близь Диканьки» – говорит о путях, «которые привели от романтического состояния мира (в «Вечерах…») к превращению его в город…» (с. 79). Думается, и в этом случае все гораздо проще, смысл подзаголовка именно исследователем развернут в искомую идею, а Гоголь, издавший в 1831-1832 годах «Вечера…» без обозначения своего имени, теперь, отнюдь не будучи дебютантом, ретроспективно отказывался от своего инкогнито. Как известно, самый популярный в то время в России западноевропейский романист Вальтер Скотт подписывал следующие за первым романы как «автор «Уэверли». Понятно, что инкогнито автора «Вечеров…» для серьезной публики не было таковым, но у Гоголя была и другая публика, которая помнила произведение только по заглавию и имя автора, ставившееся на титульном листе после заглавия, в него не включала. Могла же городничиха поверить в то, что есть два «Юрия Милославских», и отдать предпочтение хлестаковскому.
В книге практически нет речи о соотношении «Миргорода» с последующим гоголевским творчеством, а какие-то параллели к наблюдениям И. Есаулова так и напрашиваются. Например, он пишет, что в финалах «произведений второй части, герои которых лишены уже «покоя» и «воли», вследствие усиления апостасийного «злого духа», не случайно решающие события происходят в церквах как последних очагах «удерживающих» апостасию сил. Однако же даже там утратившие Божий дар любви к ближнему герои не способны укрыться от духа апостасии» (с. 82). Приведем в качестве параллели наблюдение другого исследователя: «Заметьте: действие «Мертвых душ» разворачивается в гостинице, трактире, гостиных и столовых комнатах, на дорогах, балах, в казенном «присутствии» и иных национально-русских местах, кроме одного – храма, церкви. В «поэме» люди торгуются, пьют-едят, сладко или с дурными снами спят, заседают в канцеляриях, сплетничают и танцуют, но нигде и ни разу не молятся, не читают, как позднее в романах Достоевского, душеспасительные книги, тексты Писания» 6. Об этом мог бы сказать и И. Есаулов, если бы книга «Спектр адекватности…» не ограничивалась материалом одного сборника.
Впрочем, самоограничение автора было сознательным. В другой, значительно более обширной его книге, вышедшей несколько месяцев спустя, есть глава «Изображение двух типов апостасии в художественной прозе Н. В. Гоголя («Миргород» и «Мертвые души»)» 7, где, кстати, вопрос о смысле деления «Миргорода» на две части уже не поднимается.
В книге о «Миргороде» автор излагает свои теоретико-методологические принципы. Собственно, заглавие «Спектр адекватности…» – именно теоретическое, а материал исследования обозначен лишь в подзаголовке. И. Есаулов рассуждает о художественной целостности вообще, отмечая, что античность, средневековье и Ренессанс отличало «понимание произведения как конструктивного, а не «органического» целого» (с. 4), когда целостность не только не связывается с представлением Нового времени о принципиальной неисчерпаемости произведения, но, напротив, четко ограничена, соответственно мере и порядку, началом и концом. Произведение при таком понимании составлено из частей и на них разлагается – целиком и без остатка. «Данный подход актуализирует очень важный аспект целостности произведения – единство его текста» (с. 5). Немецкая классическая эстетика утвердила взгляд на произведение как органическое целое, где взаимосвязь частей несоизмерима с соподчиненностью частей механического агрегата, и идею его бесконечности, неисчерпаемости. Помимо текста есть еще художественный мир произведения, существующий «в нас и для нас, но не субъективно-психологически, а в качестве интерсубъективной реальности» (с. 7).
Признается некая совокупность различных прочтений произведения, которая и создает спектр адекватности. Бывают случаи, когда наиболее верное, наиболее глубокое прочтение-интерпретацию определить невозможно; бывают индивидуально-неповторимые личностные – и вместе с тем адекватные эстетические интерпретации. И. Есаулов говорит об исторической изменчивости «узости» или «широты» спектра адекватности. Например, в трактовке картины Малевича он, очевидно, шире, чем в трактовке древнерусской иконы. В «массовой культуре» спектр адекватности бесконечно сужается «до однозначной коммуникации между автором и воспринимающим», при которой читатель – «предельно обезличенный реципиент, лишенный эстетической активности. Личность читателя из необходимого условия «диалога согласия» превращается в ненужную помеху на пути тотальной деиндивидуализации» (с. 11). Высокая литература, тем более классика Нового времени, очевидно, предполагает другой тип отношений с воспринимающим. Исследователь же должен отдавать себе (и другим) отчет в том, какова его собственная система координат. «После работ М. Хайдеггера и X.–Г. Гадамера нет необходимости специально доказывать, что беспредпосылочного («чистого») понимания попросту не существует» (с. 13). Главное – определить тип культуры, тип ментальности, в чьих системах координат ведется исследование. Для И. Есаулова это православие, хотя ранее8, как он напоминает, тот же сборник Гоголя рассматривался им в ином контексте понимания – «мифопоэтическом»9, что для автора отнюдь не является противоречием. В «спектр адекватности» включается теперь и то и другое.
В заключении к книге И. Есаулов различает случаи, когда текст писателя истолковывается читателем наиболее близко к позиции автора, когда доминирует субъективное читательское мнение (но произведение не «исчезает» – действует эффект его неисчерпаемости) и когда наблюдается «диалог согласия» между автором и читателем, их духовная встреча» (с. 85). Очевидно, свою интерпретацию «Миргорода» литературовед считает прежде всего воплощением отношений третьего типа, хотя и говорит, что в цикле «наличествуют все три аспекта целостности» (с. 86).
Можно не сомневаться, что многие не согласятся с ним. Но и И. Есаулов не согласится с многими атеистическими интерпретациями творчества Гоголя. Во всяком случае, он занимается поиском истины и – по крайней мере теоретически – никому не навязывает истину в последней инстанции, говоря не просто об адекватности истолкования, а о ее спектре.
Отметим две частные оплошности. Критикуя М. Виролайнен за непонимание поговорки «Гол, как сокол», И. Есаулов заявляет, что в ней «говорится вовсе не о птице, а о старинном глинобитном орудии сокол» (с. 35), хотя заостренное подвешенное стенобитное бревно не может быть «глинобитным» в такой же мере, как и оперенным. На с. 43 весьма вольно, очевидно, по памяти, цитируется стихотворение Пушкина «Была пора: наш праздник молодой…». Здесь тоже нужна просто адекватность, без спектра.
Заключая, можно сказать: жаль, конечно, что И. Есаулов сразу заговорил о весьма сложных вещах, не подумав сначала о простых (о значении слова «часть» в гоголевское время и т. п.). Разрешены ли поставленные им в книге «Спектр адекватности…» историко-литературные проблемы? Действительно ли Гоголь руководствовался прежде всего теми соображениями, которые нам подсказывает книга И. Есаулова? Было ли это для самого писателя главным? И. Есаулов этих вопросов впрямую не ставит, точнее, ставит их иначе. И ни в коем случае не объявляет тему закрытой. Думается, читателю явно не бесспорная книга даст пищу для разнообразных и плодотворных размышлений.
- Ю. М. Лотман, Из наблюдений над структурными принципами раннего творчества Гоголя. – «Ученые записки Тартуского государственного университета», вып. 251. Труды по русской и славянской филологии. XV. Литературоведение, 1970, с. 34.[↩]
- А. И. Герцен, Собр. соч. в 30 томах, т. 7, М., 1956, с. 228.[↩]
- Г. Н. Поспелов, Творчество Н. В. Гоголя, М., 1953, с. 63.[↩]
- Даже нравственный и социальный критицизм русской классической литературы И. Есаулов объясняет тем, «что «реальная» жизнь героев так или иначе проецировалась на «идеальную» жизнь героя Нового завета, даже если такая проекция и не осознавалась до конца самими авторами произведений. Наложение христианского идеала (морального абсолюта в его православной чистоте и «ортодоксальности») на реальную жизнь в России оттеняло как бы неизбежную неполноту этой жизни» (Иван Есаулов, Праздники. Радости. Скорби. Литература русского зарубежья как завершение традиции. – «Новый мир», 1992. N 10, с. 237).[↩]
- Комично выглядит попытка В. Троицкого представить исторические и близкие к ним романы 30-х годов предтечами «Войны и мира»: «В большинстве случаев все это многотомные сочинения, цель которых эпическое развертывание истории» (В. Ю. Троицкий, О традициях русской романтической прозы в творчестве Л. Толстого (К вопросу об истоках жанра романа «Война и мир»). – В кн.: «Толстой и литература народов Советского Союза», Ереван, 1978, с. 87). «Многотомные сочинения», переиздаваемые в наше время, часто не превышают двух сотен страниц, и уж какое там «эпическое развертывание…»[↩]
- Валентин Александрович Недзвецкий, Фазы русского социально-философского романа XIX века. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук, М., 1993, с. 18-19.[↩]
- И. А. Есаулов, Категория соборности в русской литературе, Петрозаводск, 1995, с. 61-82.[↩]
- См.: И. А. Есаулов, Эстетический анализ литературного произведения («Миргород» Н. В. Гоголя). Учебное пособие по спецкурсу, Кемерово, 1991.[↩]
- И. А. Есаулов, Категория соборности в русской литературе, с. 61.[↩]